Откровения Паяца || Николай Гоголь/Сигма

      Сигма не был впечатлительным человеком.       Ему сложно угодить, не зная что он любит тишину, печенье, игры в карты поздней ночью и терпеть не может Гоголя, который, как назло, всегда крутится где-то рядом. В отличие от уравновешенного Сигмы, он – сорвавшееся с крепления колесо обозрения, которое катится по городу и крушит всё на своём пути, но даже несмотря на это, Гоголя можно было назвать по-своему обаятельным.       Светлые вихры вокруг бледного точёного лица и дружелюбнейшая из улыбок били в самое сердце – так сразу и не скажешь, что он копается в чужих кишках и досуха иссушает жертв из-за дичайшего голода и кровожадности. Сигма смотрел на попытки Гоголя сблизиться с неприкрытым скепсисом, зная, что партнёры у того сменялись со скоростью носков; исходя из этого и ответ на флирт не менялся уже долгое время – Сигма просто игнорировал, потому что сколько бы он не пытался донести, мол, грязные подкаты не приходятся по душе, Гоголь с упорством танка продолжал наступать на одни и те же грабли.       Клыков Николая Васильевича Яновского-Гоголя боялись даже свои. Стоит признать, что обходить того стороной пытался и Сигма – слишком уж он не любит шизотипичных личностей, ещё и тех, что имеют к нему однозначный интерес. Да и общего у них не было совершенно ничего. В отличии от Гоголя он не искал ни секса, ни жертв, ни даже банального общения – Сигме нравилось проводить ночи в своём казино и контактировать с клиентами на деловой ноте, не пресекая границ, за которыми можно стать ближе знакомых.       Чего, очевидно, не разделял Гоголь. Он много касался, пошло шутил, подкидывал пакеты с кровью, лез в душу и искал поводы встретиться. Редкие мысли о том, что Николаю стоит ответить чем-то теплее язвительности давились на корню, как и редкие минуты времени, в которые тот казался милым, забавным – не отталкивающим. Но тут же Сигма вспоминал о том, что они с Гоголем до отвратительного разные, а его попытки «набиться в друзья» были раздражающими. Он хотел так думать?       У него никогда не было стремления быть с кем-либо ближе вытянутой руки. Блестящий самоконтроль ни разу не позволял подумать о том, что он из рода вампиров даже тем, кто со временем научился распознавать его сородичей – наверное, даже Гоголь бы не сразу понял, что он не человек, что там говорить о людишках? И факт того, что Сигма полукровка вряд ли играл роли – один прокол, и он враг.       Прошло уже три года, как он работает в своём казино и находится под опекой Смерти Небожителей – организации, состоящей сплошь из вампиров. Сигма не помнит, как стал одним из них, как и ничего ровно до того дня, как Фёдор Михайлович Достоевский, завербовавший в Смерть Небожителей, забрал его из больницы. Он чистый лист, и совершенно новая история, написанная каллиграфическим почерком, пришлась как нельзя кстати – теперь всё, что у него есть – фальшивое, оставшиеся далеко позади прошлое, и реальное настоящее, греющее душу возможностью найти своё место и доказать что-то раз не другим, так самому себе.       В последние несколько дней Яновский-Гоголь резко стал более настырен, и его внимание стало граничить с ухаживаниями. Сигма находил коробки с чужими сердцами под своей дверью не один и не два раза, краснея, но на сегодня адресат превзошёл самого себя.       — Ты какого чёрта забыл в моём кабинете?       Сигма с раздражением смотрит на Гоголя, что устроился на его столе – благо тот просто сидел на краю и крутил в руках трость, а не лежал обнажённым, как в правилах всех максимально идиотских конфузов.       И всё бы ничего, но он точно помнит, что закрывал кабинет.       — Мне рассказать как я сюда попал?       — Желательно.       Гоголь сверкает лукавой улыбкой.       — Ну нет, фокусник не раскрывает своих секретов. Да и ты перекроешь мне доступ, если скажу, а я себе мышеловок не ставлю.       Сигма мученически вздыхает и захлопывает за собой дверь, приготовившись к битвам титанов.       — Гоголь, – с нажимом повторяет. – Какого рожна ты делаешь в моём кабинете? Или отвечай, или я выкину тебя в окно.       Гоголь, понимая что его коллега слов на ветер не бросает, отталкивается от стола и кошачьей поступью шагает ближе. Он остаётся всего в шаге от Сигмы, и внезапно его глаза сияют ярким гипнотическим мерцанием. Как полукровка, Сигма этому поддавался лишь частично – могло быть такое, что попадётся если даст слабину, но и победить возможно, если сконцентрироваться и не дать окутать собственный разум дурманом. Ему удаётся перебороть внезапно наплывшее желание шагнуть ближе, и белые вихры взметаются в воздух от того как резко он дёрнул головой в попытках оклематься.       — Гоголь, твою мать.       — Не чіпай матір! – шикает разочарованно. – Хорошо. Я здесь чтобы поговорить.       Сигма скептично приподнимает бровь и скрещивает руки на груди. Он наблюдает за Гоголем как никогда пристально, и в движениях рук, крутящих трость, находит... Волнение? Честно говоря, это странно – видеть что Гоголь из-за чего-то волнуется. Это не клеилось с амплуа, которое тот построил себе меж своих. Сигма склоняет голову к плечу, заинтересовавшись, но того, что услышал, он никак не ожидал.       — Сигма, – Гоголь выглядит слишком серьёзным для самого себя. – Помоги мне... Решить проблему. Мне нравится один парень, но кажется я делаю что-то не так, потому что как бы я не старался, я не могу сделать так, чтобы он мне доверился. Да и мне кажется, что я ему не нравлюсь. Ну... Вообще.       Сигма ошарашенно моргает и подтягивает к себе стул, чтобы присесть – таких сюжетных поворотов он не ожидал.       — Я не планировал быть психологом сегодня, – не планировал вообще, если быть откровенным. – И почему ты думаешь, что ты ему не нравишься?       Мимолётно наморщив нос, Сигма сам предположил из-за чего.       — Вот тебя во мне что раздражает?       Неожиданный вопрос. Сигма пытается тактично уйти от ответа, но этот умоляющий взгляд... Он заставляет насторожиться ещё больше. Помедлив на секунду, Сигма всё же откликается, хоть и с некоторой опаской.       — Тонна флирта. А ещё я не люблю тех, кто ведёт себя как клоун и относится ко всему настолько безответственно.       — Какое совпадение! – Гоголь резко захлопал в ладоши. – Его тоже бесит именно это.       Сигма закатывает глаза и под нос себе бурчит что-то похожее на «неудивительно». Он ощущает на себе пристальный взгляд Гоголя и отвечает тем же.       — А я-то тебе чем в этом помогу? – становясь серьёзным, спрашивает. – Не думаю, что ты будешь в кратчайшие сроки до неузнаваемости менять свой характер.       Гоголь резко мрачнеет и лбом упирается в рукоять своей трости. Сигма брови удивлённо вскидывает и теряется, не зная как реагировать на такое поведение, но ему даже делать ничего не приходится – переведя дух, Гоголь вновь поднял голову и обратил всё своё внимание на него.       — Я делал всё, что считал нужным и показывал свою симпатию, – проговаривает задумчиво, параллельно жестикулируя. – Но похоже, в действительности выставил себя лишь клоуном.       — Ну так ты выглядишь тем, кем хотел выглядеть?       Гоголь не спорит. Гоголь кивает и опирается руками на трость.       — Ну да, ну да... Только вот как мне теперь быть, Сигма?       — Скажи ему прямо и не юли, – от чистого сердца советует, сделав глубокий вздох. – Может быть тебе и повезёт.       Почему из-за осознания, что у Гоголя кто-то есть во рту горько?       Между ними повисает тишина. Сигма впервые обращает внимание на самые тёмные и пыльные уголки своего кабинета, поочередно вспоминая все дела, запланированные на день. Это не особо помогает – через пару минут он хрустит пальцами и кожей ощущает насколько пристально его рассматривают, словно игрушку на витрине детского магазина. Тягучее молчание длится ещё пару минут, и Сигме требуется уйма усилий, чтобы не поднять взгляд – ведь знает, что в таком случае уровень неловкости вырастет в тысячу раз.       — Прямо, говоришь? – Гоголь крутит тростью и стучит ею по подбородку, задумавшись. – Прямо...       Сигма поднимает голову и решительно кивает.       — Ну тогда...       Всего мгновение – и Гоголь оказывается рядом, а Сигма каменеет. Напротив уха ощущается горячий выдох, и ему кажется, что по коже скользят языком – или нет?       — Я люблю тебя, Сигма.       С этой фразой всё внутри трескается с отвратильными резкими звуками. Сигма хлопает ресницами, и пока он пытается сообразить хоть что-нибудь, Гоголь исчезает за дверью, сбежав от ответа – и его можно понять, но...       — Блять.       Сигма упирается локтями на колени и роняет лицо в раскрытые ладони. Мысли как бешеные мечутся, вызывая мигрень.       Не мог ведь Гоголь о нём с ним же. Как такое может быть? Зажмурившись, он долго смотрит в свою пустоту и этим лишь больше сводит себя с ума. Возможно, Гоголь сделал правильно, что ушёл – если бы тот остался, Сигма бы просто свихнулся. Приоткрыв глаза, он замечает у себя под ногами бумажку, которой на полу до этого точно этого не было.       Снова фокусы?       Подняв записку, Сигма читает её содержимое и ощущает себя так, будто его ударили чем-то тяжеленным. Тут было гораздо больше, чем сказал Гоголь. Там не просто «Я люблю тебя» – это больше. Там то, как Гоголь его любит. Мелкий, резкий и хаотичный почерк с наклоном влево передаёт волнение. Весь пазл в голове Сигмы складывается. Сердца в коробках, кровь в пакетах когда Сигма долго не ел, все эти грязные шутки и огромное количество внимания со стороны Гоголя – это любовь, которую он выражал своим способом, надеясь получить отклик, но в итоге остался непонятым.       Это так... Странно.       Первая мысль – убегать и избегать. Он не представляет, как теперь контактировать с Гоголем и что говорить при встрече, зная об этих чувствах.       Пожалуй, было бы проще в неизвестности, но Сигма... Правда пытается находить в этом что-то хорошее.       Несколько дней он проводит в своём казино, ведь любовь любовью, а работать ему нужно – к тому же работа помогала отвлечься. За это время он пришёл к выводу, что Гоголь, возможно, не настолько плох, но отношения с этим человеком совершенно не для него. Сигма не любит сумасбродства. Он не способен с головой окунуться в чувства, отключив разум и инстинкт самосохранения – так может Гоголь, но никак не он. По крайней мере, так хочет или привык считать Сигма, хоть внутри чувства мечутся, борясь с холодным расчётом.       Потом под его дверью вновь начали появляться коробки.       Гоголь хочет подарить своё сердце, но за неимением его притаскивает множество чужих, компенсируя недостачу. С тремором на кончиках пальцев он прячется за углом раз за разом, слыша скрип двери, чужое дыхание; и позволяя себе выдохнуть лишь после того, как Сигма скрывается в своём кабинете – это привычно. Гоголь осторожно выглядывает, понимая что может попасться.       В один день коробка пропала. Сигма забрал её.       Это... Воодушевляет. Может у них ещё есть шанс на что-то?       А Сигма даёт этот шанс, прекрасно осознавая масштаб возможного бедствия. Происходящее ощущается как бомба замедленного действия или яд, кропотливо убивающий каждую клеточку тела. Только вот яд на Сигму воздействовал слабо и убить не мог – значит из этой битвы он выйдет живым, но, как сейчас кажется, сильно потрёпанным и растеряв остатки души.       После того как Сигма стал полукровкой, мир начал казаться совершенно иным. Хоть у него нет того же могущества, что у чистокровных вампиров, он всё равно ощущает себя опасным. Зрения, слух, обоняние – это всё изменилось после обращения.       Все вокруг были уверены в том, что он умрёт, не обратившись, но Сигма выкарабкался назло всем нормам мироздания и логики.       Правила обращения в вампира таковы, что обратиться может лишь испустивший дух, а Сигма находился в коме на протяжении трёх лет, за которые все его родные, по словам Фёдора, потеряли надежду.       Несомненно, то был огромный риск.       И Сигма выжил. Он стал грязнокровным вампиром и «улучшил» своё старое тело, став совершенно иным существом, позабывшим своё прошлое. Сигма навеки останется плодом, анатомически застывшим между человеком и вампиром, без прошлого, но с призрачным будущим.       Пожалуй, его можно назвать экспериментом Достоевского? И Сигма бы радовался тому, что он удачный эксперимент, но не мог, ведь теперь он отделён от двух основных каст – людей и вампиров.       Он ничто. Сигма ни то и ни другое. Зависнуть между двумя мирами – худшее, что можно ощутить на собственной шкуре.       За это время он разучился распознавать знаки внимания и если и замечал интерес Гоголя, то отгонял лишние мысли, считая это лишь попыткой повеселиться. Сигма даже не пытался копнуть глубже, а когда его как котёнка ткнули в ошибки, картина стала яркой и ослепила очевидностью. Он никогда не считался дураком, но таким глупцом ощущает себя едва ли не впервые за осознанный промежуток жизни.       Это чувство испаряется с каждой принесённой под дверь коробкой. Сигма не особо любил сырое мясо, даже если был голодным – но, стоит признать, это было действительно приятно и усмиряло волнение, поселившиеся в груди после Гоголевских откровений.       Сигма знал, что Гоголь прячется за углом и ждёт, пока он заберёт коробку и уйдёт работать, как и Гоголь знал, что Сигма в курсе его присутствия. Но оба претворяются, что это совсем не так, и каждый раз расходятся не поговорив. Вечерами Сигма лежит на постели, смотрит в потолок и много думает, не понимая откуда в душе взялся трепет – или он был всегда? В любом случае, сейчас он стал ярче и Сигму настораживало, что тот трогал сердце лишь при мысли о Гоголе.       Схема «положил-дождался-взял-ушёл» исчерпывает себя через полтора месяца. На этот раз Сигма стоит напротив двери непозволительно долго, а Гоголь задерживает дыхание насколько может, ведь выдать себя случайным вздохом – меньшее, чего хотелось. У него в ушах звенит, и голос Сигмы сквозь белый шум был услышан не сразу.       — Гоголь, – зовёт повторно. – Выходи, я знаю что ты здесь.       Гоголь мнётся.       — Я слышу твоё сердцебиение.       Сигма не сдвигается с места, давая Гоголю выбор. Если тот не настроен на разговор, то он не будет возражать – это вполне может подождать до лучшего часа. В любом случае Сигма дал понять, что готов разъяснить всё происходящее между ними. Мгновения тянутся как часы. Гоголь бегает глазами, бегло осматривая обои в скучный чёрный ромб. Ему требуется пару минут, чтобы наконец собрать всю смелость и вышагнуть на свет.       — Да-да? Я слушаю тебя, пташка.       На его лице – яркая улыбка. Почему теперь Сигма воспринимает её совсем иначе?       — Проходи.       Они оба понимают – им не стать друзьями. Если переступить тонкую грань, то будет лишь одна попытка и выход. Сигма не станет наступать на те же грабли в случае провала, а Гоголь вовсе не был бессовестным – он осознаёт, что у него лишь один шанс и второго просить не будет.       — Я хочу предложить тебе попробовать начать отношения, – сев на стул, сходу начинает Сигма. Взгляд Николая удивлённый. – Только попытка. Если это перерастёт во что-то большее, то я буду рад.       В мыслях Гоголя – звон. Он моргает, шумно отодвигая стул и падая на него. Теперь их разделяет лишь рабочий стол Сигмы, на который Гоголь ставит локти и не отрывает от говорящего пристального взора, от которого может стать некомфортно, но у Сигмы даже голос не дрогнул – вот что значит профессионализм в переговорах.       — Почему?       Сигма всем своим видом показывает сплошной знак вопроса, заставляя дополнить вопрос.       — Почему ты согласен?       Потерявшись, он тратит несколько мгновений на раздумья. Сигма кладёт ногу на ногу и сцепленными в замок руками обнимает колено – нервничает, чего совершенно не сказать по расслабленному лицу.       — Потому что я что-то чувствую к тебе, – признаёт. – И будет неплохо, если что-то получится. Общими усилиями. Я не буду работать над отношениями один, надеюсь ты это понимаешь.       Гоголь прикусывает губу, мнёт ткань полосатых брюк.       — Это будет... Сложно.       — Я понимаю. По тому как ты выражал свои чувства сразу не скажешь, что я тебе нравлюсь, – кивает Сигма. – Я постараюсь показать тебе, хорошо?       И Гоголь улыбается, укладываясь грудью на поверхность стола.       — Дякую, Сігмо. Я зрозумів тебе.