От Парижа до Москвы. Шарль д’Эврэ

— Милорд, — воскликнула королева, — вы забываете: я никогда не говорила, что люблю вас!      — Но вы никогда не говорили мне и того, что не любите меня.    ©Александр Дюма-отец ’’Три мушкетера’’  Стук колёс поезда за многие часы уже стал практически незаметным для слуха. Пейзажи за окном, которые спешили сменить друг друга, были неким развлечением в этой «увеселительной» поездке.   Аромат чая заполнил абсолютно всё купе ещё с самого начала пути. Странно, но кофе здесь не оказалось, что было удивительно для конкретно этого поезда. Даже казалось, что отсутствие именно этого напитка было кем-то подстроено.   Справа от входа разместилась мадмуазель с тёмными, практически чёрными волосами, одетая в бежевое платье с маленькими цветочными узорами. Около двух часов назад она положила под голову тёплое пальто с мехом и муфту, сделав своеобразную подушку, а затем легла на полку, рассматривая своими карими глазами уже помятую телеграмму.   Напротив неё расположился мужчина с серо-голубыми глазами. Он уже приличное количество времени чиркал что-то в своей записной книжке на французском, иногда поправляя оранжевый платок на своей шее.  Сделав последний глоток чая, француз поднимается со своего места и направляется к закрытым дверям.   — Куда вы? — барышня за долгое время наконец подает голос, однако от телеграммы взгляд не отрывает. От её акцента всё ещё режет уши, она это прекрасно понимает.   — Прогуляться, — коротко отвечает француз, уже открывая дверь.   Брюнетка откладывает помятый листок на небольшой стол и устало смотрит на попутчика. После её выражение лица меняется, уголки губ быстро поднимаются, а затем мадмуазель старается сдержать смех, прикрыв ладошкой рот.   Мужчина в недоумении смотрит на неё, приподнимая бровь.   — Вы хотите идти туда в таком виде? — после она не выдерживает и наконец, пусть и довольно тихо, смеётся. — Даже для моего взора это через чур.   Любимец французских читателей сейчас выглядел довольно нелепо. Тёмные волосы были растрепанны, платок на шее практически развязан, тёмно-жёлтая жилетка была вовсе полностью расстегнута. Корреспондент выглядел так, будто его разбудил взрыв пушки на фронте. Видеть такое перед собой было довольно забавно, и в то же время неописуемо мило.   — Возьмите хоть пиджак, Боже правый, — брюнетка привстала и схватилась за живот. — Ох, вы меня убьёте когда-нибудь, господин д’Эврэ, я вам это честно говорю.                                  ***  Началось всё с месяца в издательстве газеты «Ревю Паризьен».   Ступеньки на улице только недавно расчистили от снега, чтобы журналисты, хотя бы, не морозили ноги в этих сугробах. Только вот про лёд на этой же лестнице позабыли, либо же посчитали забавным то, что сотрудники буду почти летать и ломать себе спины с ногами. Возможно, это были происки конкурентов, ведь, особенно после русско-турецкой войны, именно эта газета была самой издаваемой в Париже.   В самом же офисе с самого утра кипела работа, и звучали голоса корреспондентов с фотографами. Говоря честно, первые даже спорили между собой, однако, остальные в эти разногласия не вдавались.   Блестящее перо мсье д’Эврэ явился в офис около половины одиннадцатого утра, как и обычно, ни единой минутой позже. Будто он до этого не в кафе отдыхал за стаканом воды, а по часам вычислял, когда ему выйти из заведения и направиться на работу.   Однако, его дорогой информатор пунктуальностью не блистал никогда. Мог заявиться в офис в одиннадцать утра, а на следующий день за час до конца работы. Жалоб на это не поступало из-за чистоты выполнения работы.     — Мсье д’Эврэ, — окликнул журналиста мужчина лет пятидесяти.   Пожилой корреспондент подбегает к Шарлю с небольшой папкой в руках. Он ненадолго оборачивается назад, фыркает, а затем вновь возвращает свой взгляд к собеседнику.   — Что-то случилось? — интересуется д’Эврэ, пытаясь рассмотреть то, что вызывало у коллеги такие негативные эмоции.   — А вы посмотрите, — скривив губы, журналист протянул собеседнику папку.   С усталым вздохом Шарль открывает уже ненавистный дар от старика, а затем с той же усталостью, иногда протирая глаза, начинает вчитываться в текст.   На мгновение у мсье Дюрана (так звали того старика) даже появилось некое злорадство на лице, когда его младший, естественно по возрасту, коллега вновь вздыхал или приподнимал брови.   — Ну, что же вы скажете? — с ухмылкой корреспондент складывает руки на груди, когда Шарль отрывает взгляд от бумаг.   Мужчина недолго думает, закрывает папку и вновь пытается разглядеть коллег позади, но ему это мешают сделать, загораживая остальных сутулой спиной.   — Вполне неплохо, — наконец дает ответ д’Эврэ, потирая спинку носа. — Только что это? А главное, зачем вы даёте это мне?   Дюран уже открывает рот для очередного ответа с колкостью, дабы задеть кого-то, только его прерывают.   Старого журналиста ловко отпихивает в сторону незнакомая мадмуазель в голубом платье с тёмными волосами, которые были собраны в, уже растрепавшийся, пучок.   — Прошу прощение, господин д’Эврэ, — она старается сделать аккуратный реверанс, но в последний момент почти что падает, вызывая при этом смешок у Дюрана не только своим неуклюжим поклоном, но и через мерным акцентом. — Это моя статья для нового выпуска газеты. Я хотела отнести её главному редактору, но один журналист с очень скудным складом ума, — указывает с укором мадмуазель на старика, — решил, что такой неопытный человек, как я, не может написать что-то стоящее.   — Но ведь правда, — поправляет пенсне Франсуа, — женщина не может писать стоящее о полите, да и в принципе ваше место у плиты.   Брюнетка сжимает кулаки. Теперь кажется, что только присутствие Эврэ спасает корреспондента от удара в челюсть.   — У вас крайне старомодные представления о женщинах, — сдерживает свой пыл барышня, а после поднимает свои карие глаза на мужчину, который, пока что, был ей более симпатичней. — Ещё раз прошу прощение за этот спектакль, ради самоутверждения одного старого, — она осекается, — идиота.   — Нет, ну, это уже наглость! Вы это слышите, Эврэ?!   Журналист окидывает бойкую мадмуазель оценивающим взглядом. С виду ясно одно: она крайне уставшая. Это выдают глаза, под которыми видны синяки от малого количества сна, да и бледная кожа. Нет, с Долгоруцкой её сравнивать бессмысленно. Лицо выглядит прямо-таки болезненно. Ещё заметно, что брюнетка собиралась наспех. Платье помято, да и заметно, что завязано сзади наспех. Один рукав так вовсе поднят чуть-ли не до локтя, открывая при этом тёмно-синий синяк, который покрывает почти всё предплечье.   — Мсье Дюран, вас, кажется, кто-то звал, — д’Эврэ наконец отвлекается от разглядывания барышни.   — Разве? — старик оборачивается на коллег и спешит удалиться к ним. — Наш разговор ещё не закончен! — выкрикивает он напоследок.   Кареглазая наконец свободно выдыхает, а затем смотрит с некой надеждой на журналиста.   — Скажите, — даже с робостью начинает она, — всё настолько плохо? Я могу переделать всё, если что-то вам не понравилось! Вы ведь фактически лицо этой газеты, ваше мнение имеет для меня огромный вес. Поймите, эта работа для меня…   — Подождите, — прерывает её д’Эврэ, — кто вам сказал, что моё мнение как «лица газеты» имеет вес? Ваша статья неплоха, многие сведения бы были для читателя неизвестны, если бы это писал Франсуа.   — Удивительно, но похоже вы один из присутствующих так считаете, — мадмуазель чуть приподнимает уголки губ. — Все сразу стали кривить нос, когда услышали, что я женщина-стажёр.   — Что ж, им придется изменить своё мнение, — отвечает Шарль, пытаясь не задерживать свой взгляд на синяке. —  Прошу прощение за бестактность, но… Ваш синяк.   Брюнетка округляет глаза то-ли от страха, то-ли от удивления, а затем поспешно опускает рукав платья.   — Упала с лестницы, сами видели какой там лёд.  — Да, конечно, — мужчина опускает свой взгляд в пол. — Кхм, ваше имя?   — Наталья, — с тем же, режущим уши, акцентом представляется брюнетка. — Наталья Апраксина.   — Вы русская?   — Допустим, это проблема? — барышня недовольно приподнимает бровь.   — Нет-нет, что вы, — француз отрицательно мотает головой. — Я знаком с большим количеством людей из вашей страны, прекрасные люди, что могу сказать, — он немного улыбается, вспоминая своё окружение на фронте. — Обещаю, я поговорю с редактором по поводу вашей статьи. Уверен, что он будет приятно удивлен.   — Благодарю, но я этого не просила, — Апраксина в неком смущении отводит взгляд в сторону. — Я читала ваши статьи с фронта, очень интересные, особенно про старые сапоги.   — Ваши комплименты мне греют душу, — д’Эврэ ненадолго замолкает. — Можем обсудить мои старые статьи за чашечками кофе, если вам будет интересно, то смогу поделиться тем, о чём не написал в газету.   — Не думаю, что это хорошая идея, — неуверенно протягивает Наталья.   — Заодно поделюсь с вами разговором с редактором. Всё же вы скоро официально будете здесь работать, а я хочу узнать нового коллегу лучше.   — Боюсь, вы переоцениваете меня, — мадмуазель замолкает, складывая руки за спиной. Обдумывает ответ, взвешивает решение и все возможные риски. — Если это будет недолго и не поздно вечером, то я могу согласиться.                                 ***  После отъезда Елизаветы в офисе стало гораздо тише и даже спокойно. Информации, которую она любезно предоставила, хватит ещё на несколько недель вперед, да и других новостей вполне достаточно, поэтому «Ревю Паризьен» не пропадёт.   Дни медленно и довольно скучно тянулись до вторника. Всё было через чур однотипно: написание статей, согласование с редактором, печать и так по кругу. Зато можно было спокойно выпивать чашку кофе в любимом кафе и не беспокоиться о том, что через мгновение чашка может оказаться на голове, а уши свернуться в трубочку от крика и возмущений. Только вот потом приходилось часто заявляться к врачам, которые явно были не рады таким посещениям.   Под вечер, когда большинство коллег уже практически разошлось, Апраксина торопливо собирала свои вещи в сумку и лихорадочно проверяла карманы пальто по несколько раз.   — Что-то Елизаветы давно ничего не слышно, — д’Эврэ поворачивается к барышне, параллельно что-то дописывая в блокноте. — Вам не кажется это странным?   Брюнетка резко поднимает голову от, практически заполненной, сумки и сначала немного растерянно смотрит на коллегу. Несчастный пучок волос совсем скоро окончательно растреплется, а рукава платья вновь нуждались в том, чтобы их опустили.   — Сегодня только вторник, — наконец выдаёт мадмуазель, — а вы говорили, что приём в среду. Она, наверняка, ещё злится за то, что её насильно отправили на родину. Стоит подождать, хотя бы, до четверга.   — Вы правы, — пальцами мужчина перебирает карандаш, а затем устремляет свой взор на предплечье собеседницы. — Лестницу давно почистили ото льда, — подмечает он.   — А? — она вопросительно приподнимает брови. — Вы о чём?   Журналист указывает карандашом на новый синяк, который в этот раз находился практически у кисти руки.   Барышня переводит взгляд, её зрачки округляются, а затем она резко опускает рукав и делает вид, будто ничего и не было.   — Упала по дороге сюда, ничего более.   — Может вам не стоит ходить сюда и домой в одиночку?   — Если вы хотели навязаться меня проводить, — Наталья снимает с вешалки пальто с коричневым мехом на воротнике и старается побыстрее надеть его на себя, — то выбрали бы слова получше. Я не из тех русских барышень, которые ведутся на ваше очарование.   — Вы находите меня очаровательным? — Шарль приподнимает уголки губ.   — Нет, вы страшны, как мои наброски углём, — усмехнулась мадмуазель.  ***  На улице уже успело потемнеть, когда два журналиста наконец высунули свои носы из офиса за весь долгий день.   Уж не нам знать как француз сумел убедить Апраксину в совместной прогулке до дома, но можем с уверенностью сказать одно: на льду эта мадмуазель держалась лучше, чем многие другие. Значит дело не в скользких дорогах и лестницах? Или, скорее всего, так кажется.   Барышня остановилась возле, довольно старого снаружи, дома, который находился в пяти минутах ходьбы от офиса издательства.   — Помнится, во время нашей встречи в кафе, вы говорили, что живете чуть-ли не на другом конце Парижа, — д’Эврэ оглядел здание, а после перевёл взгляд на мадмуазель. — Неужели вы так безжалостно меня обманули?   — Скорее, не договорила, — Наталья нащупала в кармане связку из двух ключей и подошла к деревянной двери. — Вам не обязательно было знать, где я живу.  Подъездная дверь с противным скрипом открывается и брюнетка практически скрывается за ней, но в последний момент останавливается и поворачивает голову к корреспонденту:   — Может, чаю?   — Терпеть его не могу, но вам отказать было бы кощунственно.  ***  Квартира выглядела ещё старше, чем сам дом снаружи. Было ощущение, что зайдя внутрь, попадаешь в прошлое, минимум, на век назад. Освещение было тусклым, приходилось иногда щуриться, чтобы разглядеть интерьер.   Мебель была ветхой, казалось, что она может развалиться от малейшего вздоха. На полу были разбросаны вещи, листки бумаги, а в проходе одной из комнат были видны банки с краской. Запертая дверь слева была даже с большими щелями между досками.   — Простите за состояние моего жилья, — Апраксина торопливо скидывает с себя пальто, бросает сумку на небольшую тумбочку, а затем скрывается в глубине квартиры. — Другого подходящего с моими финансами, на тот момент, не было.   Француз ответить не успевает, его перебивает, звонко выкатившиеся из сумки, золотое кольцо.   Было видно, что металл уже давно потерял свой первозданный вид и потемнел как с внутренней стороны, так и с внешней. Гравировку вовсе уже было не разглядеть, только отдельные буквы с вензелями. Повертев маленькое украшение в руках, и, поиграв им на свету, журналист заметил часть надписи: «Любимой Н. К. А.»    — Чай закончился, поэтому можно выпить кипяток, — с усмешкой Наталья выглянула из комнаты в коридор.   Волосы она благополучно распустила, глаза даже приобрели радостный блеск.   Барышня устремляет свой взор на гостя, и улыбка с её лица сразу же пропадает. Хозяйка квартиры становится мрачнее, чем когда-либо.   — Я увидел то, что не стоило, ведь так? — останавливает порыв гнева Шарль.   Апраксина громко вздохнула, сжала кулаки и медленно подошла к французу. Забрав кольцо, она постаралась его почистить, но оно осталось таким же старым и неприглядным.   — Сдам его в ломбард, может хоть там пользу принесет, — барышня принюхалась. — Удивительно, от него даже не пахнет алкоголем, — она кинула украшение на тумбочку и с пренебрежением направилась обратно в комнату. — Пробовали когда-нибудь клюквенную настойку?   Журналист сначала не отвечает и стоит на месте, прокручивая у себя в голове увиденную гравировку на кольце.