Вернутся к фанфику

Вкус греха

5 сентября 2023, 10:29
      Всегда ли ей так трудно дышать, когда ладаном пропитан воздух? Когда стены, что должны превозносить, притягивают к сырой земле, давят своим безразличием? Безликое. Они знают. Они видели.       Сакура глотает вязкую слюну, облизывая мельком пересохшие губы. И пальцами по платью — мнёт и комкает. Нервы.       На улице смеркается, и свечи тускло освещают благородный собор. Орган ещё не играет, и эхо слышится от её тихих шагов. Они всё видят. Острым взглядом провожают.       Сакура глубоко вздыхает. Платье стягивает грудь. И проходит в тёмную исповедальню, где меркнет яркий огонёк. Он предвещает что-то, но она не знает. И мыслей голова полна, о, они покаяться мешают. Не в силах выдать тот секрет, что по ночам её сжирает.       Сакуре многое о нём напоминает. Вспышки перед глазами столь ярки, что ускоряется биение сердца. Словно она трепетно хранит что-то по-настоящему ценное. То самое запретное.       Она не трусит, но руки ласково кусает дрожь. Сакура садится на скамью, прикрывая веки. Духу бы набраться произнести всё это вслух. Так проще и вовсе поговорить с тишиной, вот только та на то и молчалива — ни прощения, ни ответа.       — Добрый вечер? — неуверенно, тоскливо, в такт шевельнувшей за перегородкой тени. — Я никогда раньше такого не делала.       И замолкает. Сакура многого раньше не делала.       — Я скоро выхожу замуж, — говорит и покачивается на месте, — но ни разу ещё не виделась со своим будущим мужем.       — Тебя беспокоит это? — слышится ей бархатный голос, и по коже мурашки тут же.       — Скорее, меня это волновало, — Сакура сглатывает слюну, — раньше уж точно. Мне казалось, что всё правильно. Что меня ждёт лучшая жизнь, но потом… — Она радуется, что не видно, как краснеют её щёки, как становится жарко, и она ёрзает на этой чёртовой скамье. — Я боюсь, что у меня будут проблемы. Я бы так хотела получить защиту и знать, что мне ничего не сделают за это.       — Что случилось?       — О, может, вы знаете, что это такое, — Сакуре дышать ещё труднее, — когда сердце колотится быстро, когда руки немеют и ноги подкашиваются, я такой мягкости и слабости не испытывала ещё никогда. — Она кусает губы и облокачивается о перегородку, прижимается виском. — Мне так жарко. Я вспоминаю о том, что было, и горю. Я не смогла воспротивиться этому.       Сакура охает. В ней кружит такой водоворот ощущений, и низ живота постыдно тянет. Она ногу на ногу закидывает, зажимает пульсацию, а в голове его тихий голос. Его руки и поцелуи на девственном теле.       — Скажите, разве это плохо? Чувствовать? — Она говорит мечтами, голос звенит. — Он так любил меня. Я согрешила. И ни капли не раскаиваюсь.       Сакура слышит за перегородкой — еле-еле — выдох. Он кажется ей тяжёлым, несдержанным и слишком знакомым. И, голову поднимая, она щурит глаза. Но тень силуэта не поддаётся взгляду. Одеяние чёрное — всё наглухо скрыто, только сердце ёкает нетерпеливо.       — Можно ли простить меня за такое? — Сакура отстраняется, жмёт руки на платье внизу живота. — Что, если я не считаю это чем-то плохим? Вы бы знали, как он меня касался. Как гладил и ласкал, не думаю, что хоть кто-то из мужчин, и даже мой будущий муж, сможет сделать такое повторно. О, он был моим первым. Господи.       Ей стыдно или нет? Не понимает. Сакуре грезится, как аккуратно и медленно он в неё входил. Как трогал нежно и давал привыкнуть к самому себе. Ей больно было только чуть — он столь любезно ублажал, что она молила: «Только лишь не прекращай».       Щёки вспыхивают смущением теперь. Ещё ни разу в жизни Сакура так жарко не молила. И будь она уверена хоть каплю в собственной вине, наверное, сейчас о прощении молила.       Стоя на коленях.       — Ты отнюдь не жалеешь. И прощенья не ищешь.       — Вы правы. Насколько дико перед свадьбой грезить мыслями о том, как я встречаюсь с ним и… Это просто невыносимо.       — Ты под защитой. — Голос хриплый; движение тени — и Сакура вдыхает носом тот знакомый аромат. Тот вкус запрета на губах; его тепло и жар по коже.       С ума сойти. О.Боже.Боже.       Она не может больше ждать. Не верит ни глазам, ни слуху, ни собственному носу. Ведь если правда — ей беда. Сакура дрожит, руками рыщет по деревянной расписной стене.       — Это ты, — шепчет, кусая губы. — Твой голос, запах — я всё помню. Только не молчи.       Ей тишина в ответ.       — Я ведь пришла из-за тебя. — В ней нарастает буря гнева. — Ты стал моей большой проблемой. И если ты мне не ответишь, я не уйду отсюда. Знай.       — Моли, — короткое, простое.       В нём кроется такой огонь. Горячий, бурный, её — наивную, ничуть не искушённую — сожжёт дотла. Она шагнёт к нему ведь добровольно. Так хочется сквозь стену преступить — не может.       Стонет. Вряд ли понимает или слышит голос свой. Сакуре так дико горько и обидно — он рядом с ней, а всё-таки чужой. Он часть её резьбой на сердце, как первый племени язык, холоден, и, Господи, как же он красив.       — Прошу тебя. — И пальцами сквозь маленькие щели. — Пожалуйста, Саске, — по имени зовёт, надеясь выдернуть из купола собора. — Каждое слово — правда, я никогда раньше такого не чувствовала. И… уверена, ты… ты тоже. Человек не может быть таким. Только не ты.       — Ты даже не представляешь. — Он поворачивается к ней, и плеч его широк размах — ложится тенью на её глазах.       А те блестят от проступивших слёз; сквозь пелену Саске кажется ей божеством. А может, нет. Скорее, тёмной мощью, каплей яда, давно запачкавшей её младую кровь.       — Не представляешь, чего хочешь. — И он уходит.       Истинно, вот разворот, мелькает свет немного, и холод сразу её плечи греет. И в главной зале не пугает приходящий в вечере народ. Она за ним, подол платья поднимая. Кусает губы, лишь бы не молить при всех.       — Прошу, уделите мне пару секунд. — Вряд ли это хитрость, скорее настоящая удача. Тут не приемлется отказ. И Сакура лукаво улыбается, сбавляя шаг.       О нет, она не так глупа. От мысли, сколько Саске требуется сил держать лицо, при всех смиренно согласиться, ей теплит сердце, бьётся сильно. И в жар, и в холод, дрожь по телу. Его глаза, голодный взгляд. Буквально приглашает в ад, протягивая руку.       О, знает ли честной народ, какой горячий хват у падре? Он прикасается внезапно, уводит в свой водоворот. Туда, где светит хило лампа, где нет людей — они вдвоём. Он силой ей зажимает плечи и яростно целует рот. И этот вкус — горчит, но лечит. Спасает Сакуру от слёз.       — Я так люблю, — хрипит она, — пожалуйста, поверь, люблю.       Она сжимает его плечи крепче, льнёт сильней в его руках. И Саске стонет, Дьявол, легче!       — Скажи ещё. — Его ладони жёстки; он тянет вниз её бельё. Касается безбожно пошло её промежности и… нежно. Кто мог подумать, что у Чёрта может быть цепная власть?       — Я так влюбилась, что… — И рвано дышит, его рукам под стать. Он ласково её целует и трогает, вкушая сласть. Она течёт, изводится и хочет.       Он видит, чувствует, и… блядь, ему теперь на всех плевать. Она была его и будет, как в первый раз, — теперь всегда.       — Скажи, чего ты хочешь.       — И ты исполнишь? — смотрит с хитростью в глазах.       Сакура ещё совсем юна. Но тем и манит его зверски дико. Крутит тазом, сжимает его руку, возбуждая лихо. Он хочет её всю и без остатка. Как в первый раз, когда увидел кровь. Когда она доверчиво и тихо стонала ему в шею в ночь. Саске помнит всё до мелочей, до вздоха, горечи и всхлипов. До стонов, слов и лучших мольб.       Сакура молить любила. И вот сейчас, дразня её, Учиха бросает себе вызов. Она ведь шепчет заговор и просит, чтоб её любили.       — Я не хочу другого мужа, лучше здесь. — Бёдрами его сжимает. — Ты лучше, Господи, прошу. — И Саске всё ей позволяет.       Он распахивает полы сутаны, сильнее стискивает её бедро, и вот, заветный, нужный, — Боже — толкается в неё. Один. Два раза. Стоны. Она тугая, чёрт, о, да. И принимает его легче, куда лучше, чем тогда. Он чувствует всё обострённо, как Сакура сжимается внутри, и это чувство больше лечит. Смиряет совесть. Выбор есть.       — О Боже, больше. — Сакура дышит мелко, закатив глаза. — Ты просто… ох.       Там за стеной мелодия органа. Там мольбы, ниспадает свет. Там тот малюсенький кусочек правды, той чистой, словно белый снег.       Но здесь — у них двоих свой праздник. Своя необузданная страсть. Он как Дьявол, что попался, так и она — ручная лань.       — Ты кончишь сильно в этот раз. — Он шепчет и целует в шею. — Проси получше, всё отдам.       — Хочу, — кивает без раздумий, — хочу сильнее, и… чтобы касался, как тогда.       — Хм. — Он усмехается и лижет то местечко, где его засос. — Нежность ты ещё получишь, сейчас вкуси за грех, проси прощения.       — Моё прощение — это ты, а! — Сакура запрокидывает голову. — И с этим ничего не сделать.       Саске толкается сильнее. В ней узко, тесно, горячо. И слышать это с придыханием, довольным девичьим голосом, собирает мысли в кучу, уводит в омут с головой. И он не спорит — нет причины, забирает — отдаёт.       И любит. Чёрт возьми, как любит. Тем вечным чёрным пламенным огнём.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!