5.2

— Снова?! — негодующе выкрикнул Кроули. — Но ты ведь сам говорил, что тебе не нравится театр. А Луи любит туда ходить, тем более он уже взял билеты, — слишком легко произнес Азирафель с заметной искрой радости в глазах. Кроули насупился. — А когда я тебя звал, ты не хотел идти, — пробурчал он, отводя взгляд в сторону. — Просто тогда у меня не было свободного времени. — А сейчас — есть? Азирафель вопросительно посмотрел на него, не совсем понимая причины этих вопросов, ведь он еще тогда ясно дал понять, что занят реальным проектом по истории, а не как тогда, когда у них с Кроули был якобы проект по биологии. Из-за этого он больше времени проводил в библиотеке, но даже тогда они были вместе, не упускали возможности куда-то сходить, хоть быстро прогуляться по улице. — Есть, Кроули, — его строгий тон заставил Кроули приспустить очки. Теперь его собеседник не выглядел так мягко, как прежде. — Тогда проведи его со мной, в чем проблема? — Никакой проблемы нет, просто мы и так все время вдвоем… — Намекаешь, что нам нужен перерыв?.. — Кроули… — Скажи честно: я тебе надоел?.. Как бы ни хотел Кроули, но на последнем слове его голос дрогнул, стал тише. Ком застрял поперек горла и перекрыл былые напор и упрямство. — Не говори глупостей… — Азирафель взял лицо Кроули в ладони и нежно огладил подушечками пальцев. От мимолетной ласки рыжеволосый опустил брови и прикрыл глаза. — Мы почти не видимся, ангел. Я скучаю. — Знаю, дорогой. И я скучаю. Они стояли в таком положении несколько минут, томно вздыхая и бросая мимолетные взгляды друг на друга, словно хотели что-то сказать, но опять же что-то не давало это сделать, закрывало им рот, нашептывая: «Молчи». — Мне пора, — прервал тишину Азирафель. Легкая волна умиротворения, внезапно накатившая на Кроули, прошла, оставив за собой привкус соленой досады на кончике языка, и он выпрямился, надевая очки. Кроули кивнул. Азирафель улыбнулся, слегка грустно. — Я понимаю, — попытался убедить себя Кроули. После прошло три дня. Они вновь не виделись. Все попытки Кроули связаться с Азирафелем, вывести его на прогулку или разговор венчались неудачей: он все время находился с Луи. Где бы тот ни был, этот француз обязательно будет околачиваться рядом, мурчать что-то своим картавым акцентом и действовать на нервы. Это становилось невыносимо. Кроули решил сменить тактику тихого и спокойного богомола на тактику решительного змея. Этим же днем он встретил Азирафеля после школы, который, на удивление, оказался один. Это сыграло ему на руку, и Кроули, не теряя времени, тут же оказался рядом, приобняв за плечи и нашептывая на ухо: — А у меня есть два билета на выставку. — А?..- слегка удивленно обернулся светловолосый, и перед его лицом оказались два билета. — Все, как ты любишь, — подмигнув, Кроули самодовольно улыбнулся. По взгляду Азирафеля он догадался, что шансы на отказ малы, как никогда. — О боже… — проговорил Азирафель, всмотревшись в билеты и резко взяв их. — Я же так хотел пойти… А сегодня последний день… — Ага, я знаю, — не унимался Кроули. — Господи… — Да-да. — Но откуда? Их же разобрали в первую неделю! — У моего отца есть связи, не беспокойся. — У отца?.. — Азирафель притупил взгляд, давая Кроули возможность самому понять смысл вопроса. Он понял и вздохнул. — Сейчас все нормально… Он вроде больше не избегает общения… Или это из-за мамы… — Азирафель положил ладонь ему на плечо, оказываясь на шаг ближе. — Точно? Ответом послужил кивок. После Рождества Кроули так и не виделся с отцом. Да, он был человеком деловым: вечные разъезды, встречи, ужины, партнеры, но для семьи находил хотя бы вечер свободного времени. Сейчас же уже около четырех месяцев не звонил, не приезжал. Причина была довольно понятна — их крайний разговор, но Кроули тосковал. Как бы не очень хорошо он ни прошел, ему хотелось вернуть общение или убедиться, что все нормально, просто отцу нужно немного времени, чтобы принять это или осмыслить. Все-таки его слова и реакция навсегда остались колючим образом в сознании Кроули. Мать же до сих пор ничего не знала. В этом можно быть уверенным: в ином случае она бы сразу позвонила или приехала, чтобы услышать лично или нормально поговорить. Матушка всегда была мягче и более понимающей. Наверное, поэтому раскрывать правду о себе было труднее. Но Кроули уже давно думал сказать ей все, но только лично. Сколько бы он ни думал об этом, каждый раз натыкался на мысль, что поспешил с признанием. Почти убедил себя, что не нужно было говорить отцу так рано, так резко. Подождать хотя бы несколько месяцев или лет, только чтобы навести на подобного рода мысли его самого, не дать шанса засомневаться или списать на подростковое. Но было поздно. Кроули уверял себя, что поздно было во всех смыслах, пока несколько дней назад отец не написал ему скудное: «Как дела?» — однако и этого хватило, чтобы почувствовать себя принятым. О признании отцу Азирафель узнал почти сразу. Уже после приезда из Лондона в Лос-Анджелес они решили провести оставшиеся выходные вдвоем, в квартире Кроули. Там же позволили себе стать поистине близкими людьми, делиться всем, что было в их жизни, что бы они хотели видеть в ней сейчас в дальнейшем. Замечательное время, однако. Кроули до сих пор помнил реакцию Азирафеля на слова: — Я сказал отцу, что я гей. — Что? — до этого момента Азирафель сидел напротив него за обеденным столом, намазывая на тост джем и напевая мелодию одной из песен, рандомно играющей по телевизору, но имеющей тему Рождества; сейчас же он чуть не выронил тост из руки и удивленно уставился на Кроули, нервно постукивающего по столу пальцами — видимо, этот факт его сознание никак не переварило. — Ну… Сказал, да… — О боже, и что? — взволнованно спросил Азирафель. — Ну он… — Кроули запнулся, покашлял в кулак и продолжил: — Сказал эту чушь, что, мол, ему все равно, я его сын и все такое. — Тебе повезло, милый… — Азирафель накрыл неугомонную ладонь своей, тем самым успокаивая. — Повезло, — он вяло хмыкнул. — Кому как. — Он не прекратил с тобой общение, он попытался тебя принять… Это вопрос времени, поверь. — Времени?.. Нет, он не примет меня. Сделает вид, а дальше… — Кроули жестом дал понять, что дальше только хуже. — Я уверен, что твой отец не такой… — Ты не знаешь его. — Но я смогу узнать?.. Кроули резко повернулся к нему, округлив янтарные глаза до такой степени, что капилляры могли полопаться, но, благо, он постарался успокоиться, только вот вскинутая бровь выдавала его. — Прости, — начал Азирафель, убирая ладонь. — Позже… Чуть позже, — неуверенно проговорил Кроули, кашлянув в кулак и задержав чужую ладонь, что хотела его покинуть. Кончик его пальца прошелся от ногтя большого пальца Азирафеля, по его костяшкам, пока не остановился на тыльной стороне руки, аккуратно обволакивая ее своими длинными пальцами. Подушечки ощущали бархат, которым обладала кожа Азирафеля, и от этого ощущения сердце пропускало удары. Невесомые прикосновения отдавали искрами. Кроули трепетно взял его ладонь в свою, сплетаясь пальцами и внимательно рассматривая плавность этих движений, словно запоминания каждый изгиб, каждое прикосновение, будто скоро мог потерять.

***

Выставка включала в себя собрание наиболее известных орудий пыток, которые были во Франции, и Кроули счел это весьма изысканным. Точнее, сначала его смутила эта тема, но сейчас он ходил по заполненному людьми залу, где находились некоторые картины, изображавшие моменты из казней в разных эпохах. «И было же такое», — подумал Кроули, запустив руки в карманы, хотя современное искусство тоже было для него спорным моментом, так что пока что все было вполне нормально, естественно и красиво, в какой-то степени. Азирафель ходил по залам и восхищенно смотрел на экспонаты, читая буклетик с информацией про той или иной, говоря какие-то факты Кроули, но тот, казалось, был погружен больше в себя, чем в выставку. Дождавшись, пока преобладающая часть людей покинет тот зал, где они находились сейчас, Кроули медленно подошел к Азирафелю сзади, обнял его за талию, прижимая к себе, и положил голову на плечо, заглядывая в буклетик. — И что на этот раз? — А? — Тебе правда это нравится? — Ну, это весьма не гуманно, варварски… Кроули усмехнулся. — Но тебе это нравится. — Да я бы не сказал, что нет, но и не да… — Да ладно, можешь выпустить своих внутренних демонов хотя бы со мной. — Он коротко чмокнул его в шею. — Нет у меня никаких демонов… — Они есть у всех. — И какие же они у тебя? — А я сам демон, — наиграно проговорил Кроули, стараясь вообразить из себя существо из ада, но это лишь вызвало смешок со стороны Азирафеля. — Ты слишком хороший для демона, — он легонько вздернул его нос, улыбнувшись. Кроули удрученно вздохнул и развел руки в стороны. Они продолжали находиться в этом зале, пока не остались одни. Азирафель вновь погряз в изучении одной картины, как вдруг Кроули заметил до скрежета в зубах знакомую личность, проникшую в зал. Погруженный в выставку, ходил вдоль стен, всматриваясь в картины и не замечая пытливого взгляда на себе. — Кроули, смотри! — опять подозвал его Азирафель, делясь, как он посчитал, забавным или противоречивым фактом из буклетика. Кроули недобро усмехнулся, приближаясь к нему чуть ли не вплотную. Краем глаза он продолжал наблюдать за Луи, и тот, казалось, наконец заметил их, хотел окликнуть, только вот эта искра, проскочившая в янтарных глазах, совершенно увела его от этой затеи. Луи видел то, с каким упованием на него смотрел Кроули, какое хитрое и надменное выражение сияло на его лице. Для пущего эффекта Кроули решил приобнять Азирафеля, специально, напоказ, мол, смотри, он занят, отстань от него. Но Луи только напряг взгляд, продолжая пристально смотреть на них. Азирафель стоял и увлеченно говорил о чем-то, что уже потеряло всякий смысл. Кроули резко притянул его теснее, начал покрывать шею жаркими поцелуями, от которых проходил табун мурашек, а кровь бешено неслась по артериям, заставляя того краснеть. — Кроули, ты чего, эй?.. — слегка смущенно начал тот, скрывая свой полу-стон за закрытой рукой. Но Кроули не прекратил. Он начал действовать решительнее, перебираясь губами вверх по шее, к искусанным губам. Рука начала бесстыдно блуждать по округлым бедрам, застывая на них на мгновение и сжимая, как мягкую подушку. Пытаясь сначала сопротивляться, что выходило очень вяло, Азирафель смущенно зыркал по сторонам, надеясь, что рядом никого нет и никто не увидит внезапный порыв Кроули. Ожидаемо, что он бы увидел Луи, только Кроули продумал и это: он нарочно повернул Азирафеля спиной к нему, контролируя каждый поворот головы, пока парень не покинул этот зал, зато Кроули торжественно заулыбался сквозь поцелуй. С этого и началось соревнование, которое больше походило больше на игру двух детей, нежели на людей, борющихся за кого-то. Если вторая половинка ни с того ни с сего начинает внезапно задаривать различными подарками, водить в кино, в театр, просто на прогулки регулярнее обычного и проявлять заботу и ласку так, как никогда не было, смутило бы это или нет? Не заставило, скажем, задуматься о чем-то? Вряд ли бы, но что, если учесть еще один фактор: ухаживания со стороны другого человека, который ранее казался не более, чем другом. Причем ухаживания открытые, не скрываемые за словами о простой дружелюбности или благодарности. Азирафель столкнулся с этим, однако его ничего не смутило. Он воспринял это так: со стороны Кроули это было обычно, ведь они и раньше часто ходили куда-либо, а эти ласки… Ну, соскучился, что поделать? Он ведь сам говорил об этом, поэтому чему удивляться? А Луи… Азирафель смутился пару раз, попытался отказаться от подарка, что удалось только с третьей попытки. Принял, скрипя сердцем, но все равно ощущая тепло. Нет, обычное тепло от обычного дружелюбного жеста, каким и воспринял его Азирафель. Мысли о чем-то другом даже не приходили в его голову. Все-таки ему казалось, что они достаточно хорошо общались, сдружились. Ни долгие поцелуи в тыльную сторону руки, ни частые прикосновения то к лицу, то к рукам, то неожиданные объятья — дружелюбие, не больше. Но Кроули не мог воспринимать это так же. Он с нескрытым негодованием, иногда злобой смотрел на них в школе, кривился всякий раз, когда ненароком подслушивал разговоры и все больше ощущал давящее понимание: Луи мог открыто касаться Азирафеля, разговаривать в толпе, произносить его имя с нежностью, если его мог услышать кто-то посторонний — Кроули не мог ничего из этого. Дурацкий уговор, дурацкие правила, дурацкие компании! Ну что бы стало с ними, если бы они заявили об отношениях? Ну неужели бы их заперли по домам, выводили только в школу и то на поводках, чтобы, упасигосподи, те не заговорили, не посмотрели в сторону друг друга! Ну что за нелепица… Кому вообще было до них дело?.. Это же не многовековая вражда, не трагедия Шекспира. Они всего лишь подростки, которые только начинали жить, и самые обычные люди, которые не властны над своими чувствами. К сожалению, думать об этом сейчас — слишком поздно. Кроули думал, понимал. Что мешало ему сейчас собрать толпу, встать на стол и публично заявить: «Я, Энтони Дж. Кроули, уже давно встречаюсь с Азирафелем Феллом и устал скрывать это, потому что я…» Прикусил язык. Глупый поступок. Азирафелю бы точно не понравилась громкая публичность. Наверное, разумнее было бы поговорить с ним об этом лично, принять совместное решение и только тогда стать в лицах других официальной парой. Может, им и не нужно было прямо говорить это, ведь вполне хватало просто прийти вместе в школу, держась за руки, потом проводить перемены вдвоем, садиться рядом за обеденным столом… Кроули слишком увлекся появившимися образами, отчего заулыбался, расслабился. Впервые осознание так нежно укутало его. Кроули ведь всегда хотелось вырваться из толпы, подойти к Азирафелю, обнять, поцеловать, стать частью его беседы с кем-то, хотя бы простым слушателем — но быть рядом. Увы, реальность никогда не была к нему благосклонна. Она вырывала из сладостных фантазий, утыкала прямо носом в свою картину и гадко шептала, что это все, что у него есть и будет. Но желания шептали ему всякий раз, тихим и пугливым голоском, словно боясь острых когтей своей старшей и могучей сестры, мол, все в твоих руках, просто решись, все хорошо, не бойся, сделай это, тебя не осудят, это будет только во благо. Только голос из раза в раз был все тише и тише, и, казалось, совсем пропал, пока не началось это дурацкое соревнование. Что-то внутри Кроули вздрагивало каждый раз, теребило тонкие струны души, отчего и возникало чувство чего-то неправильного, словно именно он делал это что-то неправильное, только вот как понять это?.. И как остановиться, когда ты давно за линией старта?.. Искренность смешивалась с ложью. Он хотел быть с Азирафелем, да, но сейчас он по большей части был с ним только ради того, чтобы насолить Луи, чтобы отбить минуты объекта их соревнования себе и ликовать где-то в стороне, в то время как он ни о чем не догадывался и невинно верил всему. Очевидно, последствия мало кого волновали, и, о, если бы только Кроули был больше вовлечен в мир литературы, то давно провел бы для себя параллели и понял, что ситуация повторяется из раза в раз, и конец у нее, увы, не такой хороший, какой бы все его хотели видеть. — Это выйдет тебе боком, — настороженно проговорила Энн в трубку мобильного. — Нет. — Лучше послушай мнение со стороны. — Она вздохнула. — Думаешь, Азирафель будет в восторге от этого, когда узнает? — Он не узнает, — пробубнил Кроули. — Тайное становится явным. Всегда. — Слышь, я вроде не нанимал тебя своим мозгоправом! Все! Закрыли тему! — Девушка фыркнула. — Лучше расскажи дальше ту историю про катакомбы. Энн будто нарочно громко вздохнула в трубку, но тему сменила. Кроули закинул ноги на обеденный стол и продолжил слушать, честно говоря, совсем не вслушиваясь.