0. Идеальный день

      В старом мутном зеркале, висящем на стене в тонкой стальной оправе, виднелись очертания его отражения, но лица Чимин все никак не мог разглядеть. Кто это перед ним? Он? Или кто-то чужой?       — Ты видишь? — спрашивает он человека, стоящего за его спиной. — Посмотри, кто это, в отражении?       Рука протягивается через его плечо и тонкими пальцами проводит по грязной поверхности зеркала, оставляя длинные следы. Слышится вздох изумления.       — Кто это? — Чимин пытается обернуться, но не может. Он не знает, кто стоит рядом с ним, и только чувствует едва знакомый запах.       Этот кто-то закрывает ему глаза и бережно уводит обратно во тьму.       — Не смотри, не надо, — шепчет мягкий голос.       «Кто ты?» — думает Чимин и не может вдохнуть.       — Ты забыл… — отвечает человек, словно читая мысли, и сжимает горло крепкой, сильной рукой.       Он хватает ртом воздух, выгибаясь спиной на мокрой от пота простыне. В комнате так душно и невыносимо жарко, что хочется прямо сейчас снять всю одежду и сорвать с себя кожу. Чимин устало садится на кровати и с трудом стягивает футболку. Мокрая насквозь, но дело совсем не в температуре воздуха. Уже конец сентября, и этим ранним утром сквозь приоткрытое окно по полу ползет осенняя прохлада. И все же дышать ему очень трудно.       «Зачем я снова вижу этот сон?» — думает Чимин, закрывая лицо дрожащими руками. Он даже не знает, сколько уже лет видит снова и заново один и тот же сон, и все это время ему не дает покоя вопрос: кто же отражен в том зеркале? Его лицо никогда не видно. И только получается забыть, как он появляется во сне снова. Все, что Чимин с уверенностью может сказать, так это то, что ни при каких уловках не сможет отпустить человека из сна, пока не узнает, кто он и что ему нужно. Хотя эта задача кажется абсолютно невыполнимой, и уже несколько лет он просто продолжает жить с этим бременем на душе, притворяясь, что его нет.       Так и сегодня, идет в душ и смывает с себя остатки странного сна, чтобы потом пойти завтракать и постараться в очередной раз отвлечься своей реальной жизнью, хоть часто она и повторяется точно также, как этот сон. Но на его счастье, сегодня день точно особенный, можно даже сказать — знаменательный, потому что наконец-то птенчик вырывается из гнезда. К этому дню он готовился целое лето.       Пришлось хорошенько постараться: он работал пять дней в неделю бариста в кофейне, уходил рано утром и возвращался поздно вечером, а по четвергам и воскресеньям репетировал с командой последний танец, иногда оставался на несколько лишних часов один в зале, чтобы его партия в итоге была идеальной на отчетном выступлении. Чимин хотел, чтобы прощание, пусть и не навсегда с друзьями, но со старой жизнью получилось красивым. И хотя на пути к свободной и самостоятельной жизни его еще ждал небольшой перевалочный пункт, он все же был в восторженном предвкушении последние несколько дней, потому что чувствовал, нет, точно знал: его жизнь вот-вот изменится, наконец-то.       Это чувство было странным и непривычным, приятным, бесспорно, однако в то же время немного пугающим. Весь его заведенный порядок, формировавшийся эти семь лет, должен вот-вот разрушиться и кануть в небытие. Новые эмоции и новые впечатления манили, но в глубине души Чимин, пожалуй, все же боялся оказаться к ним неготовым. В ближайшие полгода могло случиться все что угодно, и несмотря на его извечный оптимизм, плохое — тоже, и он не мог это отрицать или игнорировать.       Беспросветная глушь и абсолютное спокойствие вдали от шума и суеты большого города уже ждали его, там можно найти дзен и преисполниться в осознании сути всех аспектов бытия или забрести в глубокую чащу леса и не найти дороги обратно. Непонятное ему самому сомнение, а может, предчувствие, жужжало над ухом противным комаром каждый раз, когда он говорил себе: «Там, наверное, ничего интересного не происходит годами, что может пойти не так?» Чимин не смог бы представить, даже если бы захотел, как может обрушиться дом его будущего, хоть и выстроенный на весьма крепком и основательном фундаменте. И все-таки в сухом остатке его едва ли волновало это, не настолько, по крайней мере, чтобы отказаться от планов и поменять принятое решение, потому что он четко знал, что будет делать, чтобы обязательно прийти к заветной цели.       — Что-то рано ты встал, Чимин-а, — вздохнула тетушка, когда он вошел на кухню, широко зевая.       Тетушка Мэй сидела за столом у окна и выглядела совсем уставшей, перед ней стояла чашка с крепким черным кофе, от которой уже давно не поднимался пар, и пить его она как будто уже не собиралась. Ей недавно исполнилось пятьдесят шесть, и только в последние полгода она стала походить на свой настоящий возраст. Видя ее каждый день, Чимин, конечно, не мог заметить, как стремительно былая энергия покинула ее тело, как из глаз пропал огонек, а грудь все чаще и чаще стали вздымать тяжелые, неровные вздохи, как будто воздуху тяжело было проникнуть в ее легкие. Как и причину этому он знать не мог, ведь ее всегда заботливо от него скрывали. «К чему волнения о том, что ты исправить не в силах?» — так она и говорила ему порой, и эти слова успокаивали его в тревожные минуты, хоть он и не понимал, что они значат именно для нее.       — У меня последняя репетиция сегодня в восемь, — сказал Чимин, подходя к чайнику, чтобы погреть воды для чая. — А ты опять не спала всю ночь?       Тетушка грустно улыбнулась. Кое-что племянник все-таки замечал.       — Старики, знаешь, спят меньше, чем молодые, — произнесла она негромко и взглянула в окно на маленький сад перед домом, о котором заботилась уже добрых двадцать лет. — В холодильнике есть сэндвичи, покушай хорошо перед тренировкой.       — Ты не старая, — возразил Чимин, доставая из шкафа свою кружку и почти роняя другую, стоявшую рядом у самого края, — тебе всего тридцать, у тебя еще вся жизнь впереди.       Мэй тихо рассмеялась. Ее смех, когда-то яркий и заливистый, теперь стал похож на шелест опавших кленовых листьев под ногами, но она чувствовала все тот же восторг перед этой детской, наивной непосредственностью своего племянника.       — Ты, кстати, придешь посмотреть? — он спросил это с явным стеснением, и даже его движения, пока он заваривал чай и доставал из холодильника завернутые в пленку сэндвичи, сквозили несвойственной ему обычно неловкостью. — Ну, наш отчетный концерт.       — Конечно, я приду, — улыбнулась ему тетушка, и поймав эту нежную, теплую улыбку, Чимин слегка покраснел и тут же отвернулся. — Напомни мне только, во сколько он будет?       — В двенадцать часов в нашей студии.       Несмотря на семь лет совместной жизни, взросления, они не сблизились настолько, чтобы тетушка стала ему матерью, которой у него никогда не было, между ними не установилось таких крепких и доверительных отношений, и все же Чимин очень хотел, чтобы именно Мэй пришла на отчетный концерт их коллектива, по большей части потому, что благодаря ей он оказался там и нашел дело всей своей жизни. Сама Мэй не понимала мальчика во многом, одна особенная часть его жизни так и оставалась для нее чем-то далеким и непостижимым, но танцы, их она могла понять больше всего, и с самого первого его занятия в хореографической школе они стали заветной точкой соприкосновения двух совершенно разных по своей сути людей. Для них обоих танец был очень важной частичкой души, и это, на счастье, сблизило их больше, чем могло что-либо другое.       — Я постараюсь тебя встретить, но если нет, там есть указатели, мы будем в третьем зале на первом этаже, — говорил он быстро и сбивчиво, но даже так не уловить в его голосе сердечную признательность было просто невозможно.       — Ничего, я не заблужусь.       Тетушка тепло улыбалась ему. Конечно, она не могла заблудиться в его школе, ведь провела в этих стенах целых десять лет своей молодости, а потом спустя перерыв длиною в почти целую жизнь, вернулась, чтобы каждый день водить двенадцатилетнего племянника на занятия. Тогда это была уже пятая попытка отвлечь безутешного ребенка от переезда, чтобы он хотя бы иногда выходил из своей комнаты. Это было сущим везением: увидев, как танцует его будущий учитель, мальчик вовсе не захотел оттуда уходить. Теперь, наблюдая за уже совсем повзрослевшим Чимином, Мэй вспоминала тот день и тихо про себя удивлялась, как быстро прошло время.       Скоро он покинет ее. Говорит, что ненадолго, до зимы или ранней весны, но ей все равно от этого тоскливо, хотя она и не привыкла унывать, все же сердце подсказывало ей, что разлука окажется гораздо более долгой.       — В последнее время ты так спешишь куда-то все время, — вздохнула тетушка, смотря на оставленную им половинку сэндвича на тарелке. — Доел бы?       — Нет, что-то не хочется, — ответил он, убирая его обратно под пленку.       Вообще-то Чимин не наелся, но не доел намеренно. Иногда, как и сегодня, ему казалось, что он не успевает перерабатывать калории в мышечную массу и начинает набирать жир, особенно на животе и боках, поэтому периодически все его порции еды оставались съеденными только на половину.       — Думаю прийти пораньше на репетицию, — сказал он, оправдываясь, хоть в этом и не было особой нужды. — Не хочу облажаться сегодня.       Чимин усмехнулся, но в душе чувствовал себя совсем неважно, тревожась по самым разным причинам.       — У тебя все получится, — сказала тетушка, так легко и просто, будто беспрекословная вера в эти слова была для нее самой естественной вещью на свете.       — Да, — кивнул Чимин и, допив чай, поднялся из-за стола. — Я пойду, увидимся там.       Тетушка пожелала ему удачи и со своего места, не вставая, наблюдала, как племянник прошелся несколько раз по коридору, собираясь, а потом ушел, кинув свое обычное, едва слышное «пока». Когда дверь за ним захлопнулась, Мэй снова тяжело вздохнула и потерла рукой висок. Головная боль сделала очередной виток и усилилась в наступившей тишине пустого дома. Рука дрожала, и женщина сжала ее в кулак, чтобы не замечать это неприятное напоминание о том, что ее тело понемногу сдается.       В студии еще никого не было, в целом, как и всегда, Чимин единственный, кто приходил не то, что первым из всех учеников, но даже раньше преподавателя, и охранник на входе совсем не удивился ему.       — Здравствуйте, можно ключ от третьего, пожалуйста, — заученной фразой обратился парень к пожилому мужчине и слегка поклонился, получив ключ.       — Важный день сегодня, да? — спросил мужчина, сонно потягиваясь на своем офисном стуле.       — Вроде того.       Парень кивнул, поклонился еще раз уже на ходу в качестве прощания и быстро ушел. Ему совершенно не терпелось уединиться в родных стенах зала, размяться, включить музыку и наконец взглянуть на себя в большом бесшовном зеркале во всю стену. В отличие от сна, здесь он четко увидел свое лицо и даже подошел совсем вплотную, чтобы приглядеться. Чимин с облегчением вздохнул, заметив, что тот гадкий прыщик на подбородке прошел, оставив после себя совсем крохотную розоватую точку. «Идеальный день», — подумал он, однако засомневался.       Эти сомнения не заглушила даже выученная наизусть песня, которую Чимин включил в колонке на средней громкости, но постепенно отошли на второй план, когда его тело начало вливаться в ее ритм. Музыка разлилась по залу, отразилась от стен и прошла насквозь в самое сердце. Когда полгода назад они всей командой выбирали песню для отчетного выступления, еще даже не представляя, каким именно будет танец, Чимин активнее всех выступал именно за эту предложенную учителем песню. Она обычная, казалось бы, всем нравилась, но так, как нравится хорошая погода или как еще сотня популярных приятных на слух песен, но для него в ней было что-то особенное. Какой-то посыл в словах, который он сам пусть и не мог сформулировать в мыслях для себя, но чувствовал сердцем. И ему не хотелось вникать глубже, его вполне устраивало плавать на поверхности этого смысла и чувствовать, как каждая нота мелодии бережно покачивает его на теплых волнах.       Первые движения были несколько скованными, тело просыпалось медленно и неспешно. Для начала Чимин прогнал два раза первую часть танца, во время которой его роль — оставаться во втором ряду, это было проще всего, а потом, почувствовав в себе силу и уверенность, приступил к многочисленному повтору своей главной партии, которая начинается со второго куплета и продолжается на бридже. Там он находится на первом плане один, все внимание будет направлено только на него, и ему просто никак нельзя облажаться, и хотя он повторил эти движения уже миллион раз, все равно призрак неуверенности и страха перед провалом преследовал его от начала и до конца.       Чимин редко сомневался в своих навыках танцора, развитию которых самозабвенно посвятил почти целых семь лет, но не мог перестать думать о том, что в самый ответственный момент что-то помешает ему, отвлечет, и он потеряет концентрацию. Будет достаточно одного маленького мгновения, чтобы оступиться, поставить ногу немного дальше или ближе, чем нужно, и потерять равновесие.       От этого страха некуда деться, Чимину остается его только принять и дождаться концерта, чтобы наконец пережить долгожданные минуты выступления. Потом он вздохнет с облегчением и поздравит самого себя вкусным обедом, мысль о котором чуть-чуть успокаивала, заставляя отступить на дальний план неприятные воспоминания о провале на прослушивании. Они преследовали его все лето, несмотря на все попытки их игнорировать, оставались где-то за спиной смазанной блеклой тенью.       Это было начало марта, на улице еще по-зимнему холодно, хотя снег уже почти везде полностью сошел. Дул сильный ветер и моросил противный мелкий дождь, на лету превращавшийся в крохотные осколки льда, невидимо ранившие покрасневшие щеки.       Чимин шел в Национальный университет искусств на прослушивание, к которому планомерно готовился на протяжении двух лет, и был совершенно уверен в себе, несмотря на естественное волнение перед ответственным моментом.       А потом его развернули. Почти единственное, что отложилось в голове Чимина в тот день — это слова ректора «весьма слабое выступление, движения скомканные и зажатые, нет никаких эмоций в танце» и «спасибо, можете идти, Вы получите результат позже» — холодное прощание строгой женщины за сорок, его заместителя. Эти слова засели в его сердце огромной занозой, и остальные уже не имели никакого значения, хотя два других преподавателя, проводивших прослушивание, похвалили его танец и сказали, что он очень перспективный танцор.       После того неудачного дня Чимин кое-как оправился и принял решение пробоваться на следующий год снова, не бросая свою заветную мечту, и постепенно ложное чувство собственной ничтожности ушло, возвращаясь лишь тихими отзвуками в часы занятий в родном зале школы танцев, где, пожалуй, помогали даже стены.       Он безупречно повторил свою основную партию пятнадцать раз и, весь запыхавшийся, вспотевший и покрасневший, уселся на пол у дальней стены напротив зеркала полностью довольный своей подготовкой к отчетному концерту. «Идеальный день», — повторил он себе и наконец-то переключил песню на свой плейлист. Первой заиграла «Young Lonely» Emarosa и подошла к его минутному одиночеству просто прекрасно. Припев со словами «Эй, я одинок! И это нормально?» усилил ощущения в разы. В груди кольнуло какое-то неясное чувство, Чимин не смог его разобрать, но оно было похоже на тоску по чему-то или кому-то. Он поднял взгляд на зеркало и не смог увидеть в отражении свое лицо, только сидящий на полу силуэт, черное пятно штанов карго и белое — футболки с принтом из фотографии человека, шагающего по людной улице. По спине прошел холод от секундной фантазии «а что, если бы у меня не было лица?». На мгновение ему стало страшно, что она может стать явью, но уже на второй песне вся мрачная атмосфера одиночества с привкусом брошенности растворились в радостных голосах вошедших в студию приятелей.       — Ну конечно, он здесь! — воскликнул один из альф.       — Где ж ему еще быть, — согласился один из омег.       И начался шум и гам. Пятеро парней завалились в открытую только на одну створку дверь, чуть не запнувшись друг об друга, смеясь и громко болтая. Последним вошел учитель, как всегда, со спокойной снисходительной улыбкой на губах и посмотрел на Чимина, так и сидевшего на полу у дальней стены.       — Ну как? — спросил он негромко, подойдя ближе и присев рядом.       Остальные ученики раскидывали вещи у входа и переобувались, пререкаясь друг с другом. Чимин ничего не ответил.       — Давно ты здесь?       — Час-полтора, — сказал он наконец, смотря на свои руки. Странно, что их немного потряхивало.       — Волнуешься?       — Да, есть такое, — ответил честно, как есть.       Чимин нервно усмехнулся и поднял взгляд на учителя. Джихен смотрел на него с пониманием.       — Я думаю, все пройдет отлично, — улыбнулся учитель и положил руку парню на плечо, слегка его сжав. — Ты всегда старался больше всех, так что не бойся. Если кто и облажается, то явно не ты.       — А кто тогда?       Не сговариваясь, они оба посмотрели на Хванджина. Тот лениво потягивался, праздно расхаживая по залу. Чимин и Джихен тихо рассмеялись, когда парень запнулся о свою же ногу и чуть не упал. Он был, можно сказать, самым слабым звеном в их группе, прекрасно это понимал, но совершенно не парился об этом, потому что танцы просто нравились ему как хобби, развлечение после школы и не более. Хотя именно такое отношение позволяло ему наслаждаться занятиями гораздо больше, чем мог Чимин. Хванджин, в отличие от него, не строил никаких больших планов на танцы, и чувство ответственности ему было даже не знакомо.       — Ладно, — сказал учитель, оглядываясь на вошедших оставшихся учеников, — все в сборе, пора начинать.       Он поднялся и громко поприветствовал парней, осмотрев каждого и убеждаясь, что все на месте. Семь пар глаз обратились на него, и раздался гул бодрого хора: «Доброе утро, сонсенним!» До начала отчетного концерта осталось два с половиной часа, и собравшись в середине зала, они начали последнюю тренировку.       Тетушка смотрела на него взглядом, полным гордости и любви. Когда их танец закончился, музыка стихла и на секунду, прежде чем раздались овации и одобрительные выкрики, тишину наполнило тяжелое, сбившееся дыхание восьмерых танцоров, застывших в финальных позах, как статуи. В это самое мгновение в мыслях Мэй впервые так четко проявилось осознание того, сколько сил вкладывает ее племянник в то, что любит, как самозабвенно он этому отдается. Его преданность по-настоящему восхитила ее, и она улыбалась, смотря на него. А потом, когда он уходил со сцены с другими танцорами, вдруг вспомнила его отца и своего младшего брата. Чимин с возрастом стал даже слишком сильно на него похож, и Мэй вздохнула, опуская голову. «Ох, пусть он хотя бы не будет любить также, как его отец», — подумала она и отмахнулась от грусти, как от назойливой мухи. Не замечать их схожести было для нее всегда нелегко, как бы она ни старалась, каждый день все равно видела перерожденное воплощение своего брата.       — Твоя партия получилась просто замечательной! — сказала тетушка, когда Чимин подошел к ней после окончания выступлений остальных групп. — Ты такой молодец!       — Спасибо, — он улыбнулся и немного засмущался.       Он смотрел в пустоту, не замечая взгляда тетушки, обращая свое внимание на всю суматоху вокруг, на десятки голосов, на слова своих друзей, обсуждавших, куда пойдут сейчас отмечать, и при этом сердцем был уже далеко отсюда. Выступление прошло так быстро, что он не успел испугаться и поволноваться о своей партии, и в итоге — идеально, каждое движение получилось таким, каким и должно быть, никаких промахов и ошибок. Он так долго переживал насчет этих пяти минут выступления, а они прошли за мгновение, как по щелчку пальцев, так что теперь Чимин чувствовал себя в некоторой растерянности, а мысли уже занимала предстоящая поездка. В четыре часа на автовокзале будет ждать автобус номер четыреста восемь, место шестнадцать, время в пути — четыре часа тридцать минут. Чимин снова прокрутил эту информацию в голове, смакуя чувство предстоящих перемен и не замечая, что совершенно к ним не готов. В это время тетушка уже давно разговаривала с учителем Джихеном.       — …да, Чимин-а? — сказал он погромче, похлопав его по плечу, чтобы вернуть в реальность.       Парень хлопал глазами, не понимая, о чем речь, потому что совсем их не слушал.       — Я говорю, на следующую весну все получится, — повторил Джихен, улыбаясь. — Прослушивание в университет, ты же попытаешься еще раз?       — Попытаться-то я попытаюсь, — вздохнул Чимин, потупив взгляд. — Если этот дед опять меня не завалит.       Это было грубо, и он сразу прикусил кончик языка и нахмурился.       Джихен рассмеялся, а тетушка недовольно цокнула языком, но она не сердилась за такую мелочь.       — Это ты про господина Хана, ректора? — Чимин кивнул в ответ и оглянулся на друзей, стоящих у выхода. Он ненамеренно избегал любого зрительного контакта сейчас, оставаясь в некоторой степени потерянным. — Мне как раз птичка на хвосте принесла, что в будущем учебном году он уже уходит на пенсию, так что не отчаивайся и готовься показать себя в лучшем свете.       — Ну если так, то конечно, — пробормотал он и наконец посмотрел на них, извиняясь: — Я пойду, пока остальные не ушли, ладно? Тетушка, увидимся дома, да?       — Ты надолго? — спросила Мэй с понимающей улыбкой. — Не опоздай только на автобус.       — Да, я через пару часов приду, не волнуйся.       Чимин быстро приобнял ее, махнул учителю и убежал к парням, которые уже звали его, выходя на улицу. Ему казалось, что в привычной компании одногодок ему станет легче, но он ошибся. Призрачное предчувствие, завязанное на мысли о поездке, так и не оставило его.       Бесчисленное множество разговоров и голосов вокруг: споры, обсуждения, шутки и смех, — они шумели, словно волны неспокойного моря, и среди них он как маленькая хлипкая лодка. Его подхватывает одна волна, бросает, и подбирает другая, а он ничего не может с этим сделать. Чувство одиночества сверкало безмолвной молнией где-то вдали, приближаясь по миле в час.       Чимин ел мясо с друзьями и участвовал в разговорах на самые разные темы, соглашался и возражал, внимательно слушал и смеялся вместе со всеми — все выглядело, как всегда, но эти парни уже, кажется, начали исчезать перед ним, как мираж. Он прекрасно понимал, что скоро их жизненные пути разойдутся, и вряд ли связь хоть с кем-то из них вдруг окажется достаточно крепкой, чтобы выдержать разлуку в полгода и не утратить чувств. Эта дружба — легкая, поверхностная, Чимин начал понимать это еще в начале старшей школы и никогда особо не расстраивался на этот счет, принимал как данное, и в целом такой дружбы ему как будто всегда хватало. С десяток друзей, а приятелей и знакомых и того больше, разве плохо? Он набирал знакомства, как голодный покупатель в магазине складывает в корзинку все, что выглядит вкусным и привлекательным, пока в восемнадцать лет не понял, что набрал совершенно не то, что ему подходит. Поэтому поездка к отцу на осень пришлась так кстати, Чимин уцепился за ту мимолетную идею тетушки мертвой хваткой.       Его ждала глухая деревня, огромный безлюдный лес и лишь небольшой городок на пару сотен тысяч жителей в получасе езды. Чимин не питал больших надежд на какие-то невероятные знакомства и развлечения, к которым привык за годы жизни в Сеуле, однако надеялся, что именно там найдет что-то важное для себя. Человек это будет или идея, друг или какая-нибудь важная мысль — не важно. Оно там точно будет, он не знает сам, почему, но почти на сто процентов уверен в этом, хотя все равно готов и к обратному: к тому, что ничего интересного с ним за эти три месяца не произойдет, что он помрет со скуки от деревенской жизни и вернется в Сеул, изголодавшийся по большим и шумным компаниям с бесконечными и абсолютно бессмысленными разговорами.       И все же… все же, когда он жил с отцом, в детстве там что-то было. Что-то очень значительное.       — Так и что там, Чимин-а, когда ты покидаешь нас? — спросил Хванджин, смотря на него с другого конца стола, слегка прищурившись, разглядывая малозаметную остальным перемену во взгляде друга.       — Сегодня, в четыре, — ответил Чимин.       Он встретился с Хванджином взглядом всего на секунду и тут же намеренно отвлекся на последний кусочек мяса, умыкнув его у нерасторопного омежки напротив, который больше смотрел на еду и выбирал, чем ел. Чимин быстро прожевал, наслаждаясь вкусом, как в последний раз, запил колой зеро и все еще ощущал на коже прикосновение чужого пытливого взгляда. Хен всегда так смотрел на него, и поначалу, когда они только познакомились, Чимину казалось, что он принимает его за конкурентного альфу и собирается морально выдавить из их компании, похожей на преступно не сбалансированную стаю, которая гармонировала просто каким-то чудом. Потом, конечно, сблизившись с ним, Пак понял, что во взгляде Хванджина кроется весьма нетривиальный интерес, и с тех пор их общение приобрело перманентное напряжение, мешавшее, только если об этом задумываться.       — Так скоро, мне что-то казалось, что завтра, — вздохнул Хванджин и махнул стопку сакэ с немного расстроенным выражением лица.       — Блин, а я и забыл! — воскликнул Тэмин, скривив губы в обратной улыбке. Он полулежал на плече своего альфы и толкнул его, чтобы тот оторвался от телефона и услышал, что их Чимин-и уезжает уже сегодня.       Все остальные тоже оживились, обсуждая его скорый отъезд, уточняя, как надолго друг уезжает и надо ли устраивать ему проводы. Чимин смущенно рассмеялся и срубил эту последнюю идею на корню, отказавшись. Он сказал: «Будем считать этот обед моими проводами», и всех это устроило. Хванджин произнес что-то вроде тоста, и они все чокнулись, желая Чимину счастливого пути и хорошего отдыха.       Вскоре после этого, посидев еще немного, Пак ушел, попрощавшись, и оставил свою шумную компанию в ресторане. Возвращаться домой, чтобы собрать вещи и провести последние минуты с тетушкой было грустно. Проходя по тихой аллее и слушая в наушниках музыку, чересчур подходящую к разгорающейся красками осени, Чимин словил это чувство, и оно сильно смутило его, разрушив всю гармонию радостного предвкушения новых приятных ощущений от поездки. Как если бы он знал, что больше сюда не вернется никогда или вернется, но здесь уже не останется ничего, что было дорого все эти годы. Откуда это чувство взялось, он, заядлый оптимист, понять никак не мог и, чтобы хоть как-то успокоить себя, решил возложить вину на полный тоски случайный плейлист. Чимин переключил музыку и дошел с ним до дома, с каждым шагом убеждаясь, что дело вовсе не в ней.       Голос тетушки послышался из дальней спальни, она разговаривала с кем-то по телефону, и он вошел, тихо прикрыв дверь за собой, по привычке стараясь не шуметь, чтобы не помешать. Обычно его врожденное чувство вежливости и учтивости перед старшими почти само сужало его внимание до самого себя, и в такие моменты он не разбирал ни единого слова, когда кто-то с кем-то разговаривал, уединившись за прикрытой дверью, но сегодня в голосе Мэй зазвучало какое-то непривычное чувство, и не контролируя себя, Чимин напряг слух и прислушался, бесшумно проходя по коридору ближе к спальне. По манере речи он догадался, что тетушка говорит с его отцом. Но о чем?       — …все еще там живут, да? — спрашивала она, и в ее голосе смешалось волнение, сожаление и грусть. — А как его сын?       Тетушка внимательно выслушала ответ, стоя у окна и дергая невесомую занавеску.       — И что ты думаешь, это будет так плохо? Они же в детстве… да, конечно, много времени прошло, но ведь они уже взрослые, мы не можем им запретить… ох, Эрик, ты слишком категоричен.       Из динамика ее телефона доносился лишь невнятный шум голоса отца, Чимин не смог бы разобрать и слова, даже если бы захотел. Он стоял за дверью и едва дышал, терзаемый любопытством. Разговор касается его, подумал он, но кого еще? Сердце вдруг забилось ощутимо сильно в груди.       — Ладно, это твое право, — вздохнула тетушка, когда отец закончил говорить. — Я не знаю, как будет лучше, но… чему быть, того не миновать.       Разговор подходил к концу, и Чимин, поняв это, также тихо, затаив дыхание, отступил назад к входной двери. Когда через минуту послышались шуршащие по ковролину шаги тетушки, он нарочно скинул рюкзак на пол, обозначая свое присутствие. Попрощавшись с братом, Мэй вышла из комнаты и улыбнулась племяннику как ни в чем не бывало.       — Хорошо покушали? — спросила она, и голос теперь зазвучал совершенно иначе.       — Да, отлично, — ответил Чимин, пряча за улыбкой волнение и чувство вины за то, что подслушал чужой разговор.       — Ты уже все вещи собрал? Не опоздаем?       — Почти все, сейчас ими и займусь, не опоздаем.       Прежде чем скрыться в своей комнате, прикрыв дверь, он посмотрел на тетушку со спокойной уверенностью, и она не заметила его душевных метаний, набиравших обороты.       Собрать осталось только по мелочи: домашнюю одежду, в которой он ходил утром, принадлежности для гигиены и зарядные для телефона и ноутбука. Сложив это все в рюкзак, Чимин сел на застеленную кровать и осмотрелся. На электронных часах на тумбочке светилось двадцать минут третьего. Непривычные спокойствие и тишина наполнили дом, в котором сегодня останется всего один человек. И вроде бы вокруг все как обычно, но и совершенно другое, как будто только сейчас, в последние минуты здесь, Чимин впервые присмотрелся к окружающему пространству и прочувствовал его. Так уютно и тепло, забота, кажется, пропитала каждый уголок этого дома, и покидать его вдруг стало так жаль.       Но «надо двигаться дальше», — сказал себе Чимин, вздыхая и поднимаясь. Раньше, будучи еще ребенком на грани подросткового периода бунтарства, он выстраивал в этой комнате невидимые высоченные стены вокруг себя и своего сердца, а сейчас кинул мимолетный взгляд на свое отражение в напольном зеркале и понял, что благодаря тетушке не смог сложить даже пару рядов. Чудесная женщина, он всегда ей удивлялся, и при этом она никогда даже не пыталась заменить ему мать. Тетушка Мэй всегда оставалась для него тем, кем и была на самом деле, и это было лучшее, что она могла для него сделать тогда. Но теперь пришло время отпускать.       Они встретились в коридоре, оба готовые к выходу. Чимин надел кеды, нагрузил плечи большой спортивной сумкой и рюкзаком и в последний раз оглядел их маленький, чертовски уютный дом.       — Ну что, идем? — спросила тетушка, легко коснувшись его плеча, и он отмер, обернувшись на нее. — Ты уж не прощайся так, будто навсегда уезжаешь.       Она усмехнулась и вышла первой.       — Да, конечно не навсегда, — ответил Чимин, улыбаясь, но совершенно машинально.       И все-таки странное чувство. С тех пор, как поселился здесь, он никуда больше не уезжал дольше, чем на пару дней, и дальше, чем пригород Сеула. Даже к отцу, потому что тот четыре раза в год сам навещал их, оставаясь погостить на пару недель, а один раз даже на целый месяц, когда Чимин первый раз заболел. Он и не подозревал до сегодняшнего дня, насколько странно себя почувствует, уезжая, как защемит его сердце, когда он в последний раз обнимет тетушку на прощание.       — Удачи тебе, дорогой, — сказала она с легкой, едва заметной дрожью в голосе. — Слушай свое сердце, хорошо? Остальное не важно.       Чимин не совсем понял ее слова, но улыбнулся и сказал, что так и сделает. Женский голос объявил по громкоговорителю, что автобус номер четыреста восемь отправляется с третьей платформы через две минуты.       — Береги себя, — тетушка махнула ему рукой, когда он заходил в автобус.       — Ты тоже! — крикнул он и скрылся в салоне, потерявшись среди силуэтов других пассажиров.       В последний раз они встретились взглядами, когда автобус отъезжал от платформы, и еще раз с улыбкой помахали друг другу. Вот и все, одна глава его жизни закончена, чтобы дать начало другой. И все же, что значили эти слова тетушки? Чимин думал о них все четыре с половиной часа, возвращаясь к ним независимо от того, куда бросали его мысли волны музыки в наушниках. Как будто в свои слова Мэй вложила какое-то особенное чувство, какой-то важный для нее смысл, но он так и не смог его распознать.       Один город сменялся другим, лес перемежался полями и, порой казалось, повторявшимися, как копии, пригородами. Чимин сидел у окна и смотрел в него, не отводя взгляда, впитывая все, что видел впервые, и картина мира в его голове становилась все шире. Это было совершенно другое, не то, что смотреть фотографии или фильмы в интернете. Он восхищался видами, особенно природы, как ребенок, и когда в половину девятого вечера автобус остановился в нужном ему городе, глаза Чимина стали уже совсем круглыми, как монеты.       Чуть не упустив момент, он очнулся и вскочил, чтобы выйти из автобуса, путь которого лежит дальше, до самого южного побережья. Выходить через узкую дверь с сумкой на плече и раздутым вещами рюкзаком в руке оказалось в сотню раз неудобнее, чем входить, тем более потому, что за четыре часа неподвижного сидения в кресле, его тело поддавалось с большим трудом. Так, он едва не упал лицом в асфальт, спуская ногу с последней ступеньки и не видя, что дальше и ниже, чем казалось — тротуар. Нога слегка подвернулась, Чимин покачнулся в сторону, и тяжесть спортивной сумки на плече потянула его дальше, заставляя потерять равновесие.       Он бы точно упал, распластавшись у колес огромного автобуса, если бы крепкие, сильные руки не поймали его, тут же заключив в неловкие объятия.       — Ну привет, Чимин-и, — рассмеялся отец, возвращая сына в вертикальное положение, и, не принимая возражений, забрал тяжелую сумку с его плеча.       — Привет, пап, — тихо сказал Чимин.       В холодном свете фонарей автовокзала лицо отца показалось ему постаревшим на добрых десять лет, а ведь они виделись всего полгода назад.       — Пойдем, машина на парковке, — позвал отец, неспешно уходя. — Ужин, правда, получится поздним.       Скрипнув тормозной колодкой, автобус тронулся с места и поехал дальше. Чимин шел следом за отцом и не мог надышаться прохладным и чистейшим воздухом, его, казалось, вокруг было даже слишком много.       — Ничего, — вздохнул сын. — А что на ужин?       — Рыба, — просто ответил Эрик, открывая багажник своей старенькой малолитражки.       Чимин поморщился и с тоской посмотрел на него. Отец так и не смог запомнить, что он совсем не любит рыбу…