8. Желание и страх

      — Ты больше не прощай меня никому… — шепчет низкий голос у самого уха. Чимин оборачивается и никого не видит, но чувствует — он рядом.       — Хен?       — Ты больше никому меня не прощай…       — Что это значит, хен?       Горячие руки хватают его за плечи и прижимают к себе, обжигая. Чимин чувствует дыхание на своей шее, и по всему телу проходит дрожь. В голове что-то щелкает, ему кажется, что он падает в пропасть. Ветер оглушающе свистит в ушах и словно пытается разорвать его на кусочки, само время проходит сквозь него, цепляясь за внутренности. Нечто выворачивает наизнанку всю душу, пока в этой непроглядной тьме он не находит своими его теплые губы. Все замыкается на этом вырванном у безвременья поцелуе и затихает. Чимин целует Юнги в первый, но как в последний раз, и ничего слаще и благословеннее этого поцелуя для него нет.       Дрожащие руки хватают воздух, но перед ним никого нет. В доме тихо, ни звука, и за приоткрытым окном больше не идет дождь. «Опять…» — проносится среди сонного сознания и застревает в нем саднящей занозой. Чимин медленно садится на кровати, оглядывается и вздыхает. Смирение перед признанием собственного желания подкрадывается к нему из-за спины и нашептывает, что пора прекратить убегать от него, надо принять это и наконец что-то сделать. Надо, но все же… почему-то так страшно.       Ведь дело вовсе не в застенчивости или отсутствии опыта — у него уже были партнеры, и слабостью характера он никогда не страдал. И просидев еще с полчаса на кровати в раздумьях, уже после признания себе: «Да, я хочу поцеловать его», — до Чимина наконец дошло, что дело не в нем. Перебрав последние воспоминания и собственные странные сны, он понял, откуда идет этот страх: есть нечто неуловимое, что пугает его до внутренней дрожи не столько в происходящем здесь, сколько в самом Юнги. Хоть и не мог объяснить словами, но почувствовал это, и ему стало жутко.       Какая-то неясная тень нависла над ним, и он больше не мог от нее отделаться. А ко всему прочему, еще и вкус к самой жизни как будто померк. Чимин ел на завтрак заботливо приготовленный отцом омлет с ветчиной и томатом, пил апельсиновый сок и не ощущал ни ноты вкуса, хотя пахло все просто замечательно.       — Что-то на тебе лица нет, — хмуро заметил Эрик.       — Да, забыл надеть, — ответил Чимин и едва усмехнулся.       «Как будто дементор высосал из меня часть души, — подумал он. — Только шоколадка мне не поможет».       — Мне сегодня нужно отъехать в город, — сказал отец, убирая тарелки и искоса поглядывая на сына. — Тебя подбросить к другу или здесь останешься?       «К другу…» — пронеслось эхом в его сознании, и он задумался, вспоминая их последние сообщения. Сегодня суббота, но Хосок говорил, что ему нужно заняться каким-то делом. «И опять от меня что-то скрывают».       — Здесь, — бросил Чимин, с трудом пряча поглубже недовольство своим беспомощным положением, к которому все еще не мог привыкнуть.       — Ладно, тогда не уходи далеко, — сказал отец, и это значило буквально «не уходи дальше заборов деревенских домов».       — Не уйду, — пообещал Чимин, а сам подумал о том, что это снова прекрасная возможность увидеть Юнги.       Только осталось его как-нибудь вообще найти.       В принципе других вариантов и не было, поэтому, как только отец уехал, и задний бампер его скрипучей малолитражки скрылся за последним холмом, Чимин начал собираться. Сначала он просто оделся в первое, что попалось под руку и уже пошел на выход, но увидел себя в зеркале и вдруг замер. Как будто кто-то другой смотрел на него в ответ потухшими глазами с опухшим, осунувшимся лицом, с темными кругами под глазами и растрепанными волосами. «Посмотри, во что ты превращаешься в этой деревне», — прошептал мерзкий голос из самой глубины сознания, и Чимин ужаснулся, насколько это оказалось правдой. Даже в дни самых тяжелых болезней, кажется, он не выглядел так плохо. Несколько секунд в нем боролись два противоположных чувства, и как только победило лучшее из них, он уверенно направился обратно в комнату, чтобы переодеться в свежую одежду и достать из сумки косметичку. Вскоре все следы усталости, даже изможденности, оказались скрыты под слоем неброского, но эффектного макияжа, и тогда, взглянув на себя в зеркало в последний раз перед уходом, Чимин наконец улыбнулся.       «Вот теперь хен точно ничего не заметит», — подумал он, воодушевленный, выходя на улицу и вдыхая свежий сырой воздух. В нем тут же раскрылись десятки запахов, близких и далеких. В первые минуты они даже вскружили его голову, пока тот самый не завладел всем вниманием безраздельно. Как ищейка, Чимин вздрогнул и замер, вглядываясь в плотную стену леса, определяя, в какую именно сторону идти, и взяв след, уверенно направился на запах. Буквально из воздуха появилось столько сил, столько энергии, что парень и сам про себя удивился, вся апатия исчезла как по щелчку. Это так обрадовало его, что в какой-то момент, пробираясь сквозь высокие кусты ежевики, он совсем перестал смотреть под ноги, увлеченный столь желанным запахом.       Вот еще один широкий шаг — и под ногой не оказалось мягкой мшистой земли. Чимин не успел даже понять, что совершил ошибку, как уже вывалился из куста и покатился кубарем по склону, цепляя на себя добрую сотню сухих колючек репейника. Половина из них сразу превратилась в пыль и мусор, несколько запуталось в волосах и одежде. Но ему повезло — на дне оврага он приземлился спиной не на какой-нибудь корень или камень, а на что-то мягкое и теплое.       Секунда, две. Сердце билось очень быстро, но время словно почти замерло. Чимин открыл глаза и вдруг за своим тяжелым дыханием услышал чужое. Оно билось горячим потоком ему прямо в шею, а руки крепко обнимали, все еще не отпуская.       — Скажи мне сразу, — раздался хриплый голос над ухом, — падать — это просто твое хобби, да? Ты так развлекаешься?       Чимин рассмеялся, обмякнув в руках хена, и позволил перекатить себя на землю, усыпанную опавшей листвой, как безвольный мешок ветоши. Юнги не стал осуждать, только покачал головой и снисходительно усмехнулся глупости и недальновидности этого городского дурачка. Они встретились взглядами, улыбаясь, но вдруг старший помрачнел, учуяв характерный запах. К такому обстоятельству он совсем не был готов, и это изменило многое.       — Прости, — сказал Чимин, поднимаясь и убирая с волос колючки. — Я же не раздавил тебя?       Но хен ничего не ответил, вскакивая и пряча взгляд, и быстро пошел прочь, к своему же раздражению прекрасно понимая, что этот парень от него уже не отстанет.       — Хен, подожди! — конечно, он пошел за ним, непонимающе хлопая глазами. — Я же не специально.       Такая резкая перемена, но почему? Следуя за мрачным и молчаливым хеном, Чимин почувствовал себя так, будто его облили ледяной водой и выставили за дверь. Наконец, обернувшись, чтобы убедиться в упрямости младшего, Юнги так посмотрел на него, словно говоря: «Ты здесь не нужен. Уходи». Несмотря на то, как хотелось, но вслух он так и не произнес этого, просто не смог, глядя в эти полные надежды карие глаза. Все-таки они пленили его уже давным-давно, и с этим ничего не сделаешь, как ни старайся. Стены рушатся, не успеешь их построить.       — Погуляем? — предложил Чимин, и его улыбка очаровала хена без шансов на спасение.       — Отец не будет тебя искать? — Юнги нахмурился и присмотрелся к нему.       Они стояли на расстоянии трех метров, но сердце так и тянуло подойти ближе, ближе…       — Он уехал в город, так что все нормально.       «Ничего не нормально», — со злостью подумал Юнги, а сам только кивнул со вздохом, дав знак идти за ним, чему Чимин, конечно, был рад, пусть совершенно не понимал, чего ради хен так упирается, если симпатия растет с каждой встречи. «Только из-за того, что мы оба альфы? — думал он. — Так это не такая уж и проблема». Захваченный собственными эмоциями он странным образом все больше обретал уверенность в том, что хен, в сущности, чувствует то же самое.       — Из-за тебя у меня возникает ощущение, что я становлюсь гидом, — пробурчал Юнги, когда они вышли на тропу и двинулись по ней на юго-восток.       Ему пришлось пойти на компромисс с самим собой, несмотря на большие риски — он решил, что будет проще уделить некоторое время Чимину, чтобы потом отделаться от него под любым предлогом, какой придет в голову и, скорее всего, он сработает, даже если окажется совершенно тупым.       — Я же не мешаю тебе и не заставляю тебя? — спросил Пак взволнованно.       — Нет, но шататься просто так с кем-то по лесу мне не нравится, это бессмысленно.       — Бессмысленно? — взгляд Чимина на мгновение померк, будто хен кинул камень именно в его огород, будто это он скучный и бесполезный. — Разве просто общение с другом не имеет смысла?       — Да нет, я… — Юнги замялся, еще больше сбавляя шаг, словно в извинение пытался оказаться ближе. — Я не это имел ввиду.       Чимин смотрел на него непонимающе, но объяснить свои слова хен так и не смог, а потом просто махнул рукой, мол, «забудь». Только через несколько минут, увидев среди листвы отблески озера, к которому они и держали путь, он понял сам, что хотел сказать: присутствие спутника давит на него и порождает чувство, что ему обязательно необходимо иметь цель. Нужно куда-то идти, иначе что? — он бездельник, у которого нет никакой цели, ничего нет. Пустышка.       — Ох, еще одно прекрасное место, хен? — вздохнул Чимин, обходя его, остановившегося у небольшого обрыва. — Сколько еще у вас здесь всего спрятано?       — Да ничего не спрятано, — пробормотал Юнги, но младший его уже не слышал.       Он подошел к самому краю воды и осмотрелся, вдыхая воздух полной грудью. С трех сторон небольшое вытянутое озеро обрамлял лес, а с четвертой, прямо напротив, — высокий холм, заросший сухим кустарником, среди которого копошились, напевая, райские мухоловки. Над водой пролетела и вскрикнула одинокая чайка.       Чудесное место, нетронутое человеком, в котором все именно так, как и должно быть. Так спокойно, и сладкое умиротворение прокрадывается в распаленную душу. Мысли затихают, и несколько минут Чимин просто стоит и смотрит вдаль, слушая легкий плеск волн и щебет птиц, успокаиваясь и глубоко вдыхая прохладный воздух. Но ветер продолжает закручивать вокруг него шлейф самого желанного запаха на свете, и в самой глубине огонь продолжает гореть и разгораться все больше. А потом Юнги останавливается рядом, и дыхание перехватывает. Какое-то время они стоят молча, смотря вдаль невидящими глазами, и оба не имеют ни малейшего понятия, что делать в ситуации, в которой они оказались волей судьбы.       — Как дела у твоего отца? — тихо, совсем нерешительно спросил Чимин, покачиваясь с носка на пятку от неловкости, когда очарование природой отошло на второй план. — Как дела в магазине?       Сначала Юнги только посмотрел на него в недоумении, что это за вопросы и к чему они вообще? До него не сразу дошло, что это просто начало непринужденной беседы, обычного человеческого разговора, и он поддался, хотя и с неохотой.       — Нормально, наверное… — сказал хен, но добавил с тенью недовольства на лице: — Только не называй его моим отцом. Его зовут Донгон.       — А он не твой отец? — удивился Чимин, неосознанно едва приблизившись.       — Конечно нет, мы даже ни капли не похожи, — фыркнул Юнги и закатил глаза, не понимая, как вообще кто-то может так подумать, хотя на самом деле этот факт никогда не был настолько очевидным для других людей, даже наоборот.       — Вот как. А я как-то не замечал. Вы вполне похожи на семью.       Хен ничего не сказал на это, но было заметно, как его тело напряглось, словно готовое к удару. Он поднял с земли несколько плоских камней и кинул один из них в озеро, чтобы хоть как-то разрядиться. Камешек сделал три блинчика и скрылся под водой.       — Тогда кто твои настоящие родители? Где они?       — Умерли.       Еще один камешек сделал четыре. Когда кто-то говорит тебе такое в лоб, никогда не знаешь, как лучше ответить и стоит ли вообще что-то говорить. Вот и Чимин замер, словно оказался на минном поле, где любой неверный шаг — и взрыв.       — Мне жаль, — сказал он наконец, опустив взгляд и сильно прикусив губу. — Но я понимаю. Моя мать умерла, когда я был еще совсем ребенком. А ты своих помнишь?       — Не особо, мне было лет пять, когда это случилось.       Юнги не смотрел на него, но казалось, собирался рассказать свою историю, и Чимин даже приготовился сочувственно ее выслушать, но продолжения не последовало. В первые мгновения воспоминания, полные огня, грозились схватить и утащить его в прошлое в такой неподходящий момент, а потом разум Юнги вдруг зацепился за эти проскользнувшие мимо слова друга, и он настороженно принюхался.       — Твоя мать? — спросил хен, искоса взглянув на младшего.       — Ну да, — Чимин пожал плечами, не понимая сути вопроса. — Остался только отец, правда, из-за всего этого он как будто втайне недолюбливает меня. Я думаю, что напоминаю ему маму, а он так и хранит ей верность, спустя столько лет.       — Эрик — человек, — сказал Юнги, кидая еще один камень.       — А, ты об этом! — до него наконец дошло, и он усмехнулся, наблюдая, как расползаются и тают круги на воде. — Так и есть, и мама была человеком. Тетушка сказала, что мне это передалось от деда.       Ему никогда даже в голову не приходило, что это может быть ложью, очередной. Юнги снова присмотрелся к нему повнимательнее и понял, что парень в самом деле этому верит. «А в прочем, — подумал он, недовольно скривившись, — без разницы, пусть так и считает». На секунду ему захотелось объяснить младшему, как на самом деле это все работает, но она прошла, и мимолетный альтруистический порыв пропал, как и не было.       — А у тебя от кого это? — спросил Чимин из чистейшего любопытства, и его наивность вдруг встала Юнги поперек горла.       Волна раздражения поднялась в душе за секунды, раскручивая карусель ругательств и оскорблений, и тем хуже, что младший, сам того не понимая, попал в самую большую душевную рану. Юнги кинул последний камень со всей силы и, резко развернувшись, пошел обратно, чувствуя, что вот-вот сорвется. Зверь просыпается, чуть стоит только шепнуть его имя. Чимин проследил взглядом, и увидел, как камень перелетел озеро и упал на противоположный берег. Птицы взметнулись роем в небо.       — Ого! Ну даешь, так далеко!       — Будешь пялиться дальше, домой отводить не буду, — крикнул Юнги, уже поднимаясь на обрыв.       — Не-не погоди, реально, откуда сила? — Чимин быстро догнал его и схватил за руки, пытаясь нащупать мышцы.       — Эй, не трогай! — хен шарахнулся от него, но это помогло ненадолго.       Чимин ощупал его всего.       — Блин, ну есть конечно, но не настолько же, — он еще раз с сомнением осмотрел Юнги, а потом натянул рукав куртки, чтобы под тканью проявились мышцы. — Вот у меня баночки, ты посмотри!       Этот прием мог сработать на омегу, но Юнги лишь криво усмехнулся и закатил глаза.       — Это не значит, что ты сильнее меня, — фыркнул он, разворачиваясь и собираясь уходить, один или с младшим, без разницы.       — Чего это? Хочешь поспорить? — Чимин пошел за ним, собираясь остановить.       — На что мне с тобой спорить? Тебе есть чем платить за проигрыш? — Юнги даже не оборачивался, это выглядело слегка заносчиво.        — Проигрыш? Так значит?!       Для Чимина это был вызов. Он засмеялся и дернул Юнги за плечо, собираясь захватить его за шею, но тут же получил подножку и полетел спиной на поросший травой песок, описав красивую дугу. Сдаваться просто так он не мог себе позволить и с силой потянул хена за руку, роняя его рядом. Уже обрадовался, залезая сверху, как наездник, но хен скинул его, как пушинку, и сам оказался сверху и прижал его за горло к земле так, что тот едва мог вдохнуть.       — Ладно-ладно! — хрипло засмеялся Чимин, пытаясь убрать руку с горла. — Я понял, что ты крутой альфа, хорош, отпусти!       Все в мокром песке они поднялись и как ни в чем не бывало пошли дальше. Младшему было смешно, просто пошутили, подурачились, как дети, и он даже не догадывался, с каким трудом Юнги удержал себя от того, чтобы его не задушить. Это мгновение застыло перед глазами: когда он мог это сделать, когда ему оставалось надавить едва сильнее — и нежная шея мальчишки переломилась бы. А он шел впереди и все смеялся, оглядываясь, и сердце Юнги таяло от этого смеха, журчащего как бурный горный ручеек. Даже лучше пения птиц по утрам. «Могу поспорить, он поет еще прекраснее», — подумал Мин, и его уши покраснели.       — Знаешь, что, хен? — сказал Чимин, обернувшись, когда они дошли до уже привычного для них места расставания на границе леса и клеверного поля.       Юнги уже наслушался его болтовни, пока они шли сюда, разрываемый усталостью и удовольствием от этого сладкого голоса одновременно, поэтому ответил с большой задержкой, остановившись позднее и ближе, чем стоило бы. Между ними осталось не больше десяти сантиметров, а за спиной младшего оказалась высокая сосна.       — Ну и что? — вздохнул Юнги, поднимая на него затуманенный взгляд.       Этот запах уже подвел его к опасной грани.       — Я давно не тренировался, но все равно могу поспорить, что через пару-тройку попыток я бы тебя уделал, — Чимин самоуверенно усмехнулся, но вид хена заставил его тут же поубавить пыл.       — Не хочу я с тобой спорить, — сказал он еле живым голосом. Как будто собирался упасть в обморок.       — А чего ты хочешь?       Ответа не было, но взгляд, опустившийся на губы, тронутые уже совсем не смелой легкой улыбкой, оказался красноречивее любых слов. Чимин почувствовал волну, всколыхнувшуюся в груди, и она напугала его.       — Ладно, — сказал он в попытке заполнить паузу и попрощаться, и дрогнувший голос выдал его со всеми потрохами, — думаю, уже пора, хорошо погуляли, мне понравилось, жалко только, что ты не заметил, какой я красивый сегодня. А я так старался.       Надеялся, что шутка окажется смешной и хен хотя бы улыбнется, но напряжение, исходившее от него, стало только сильнее. Оно сжало ему горло, перекрыв воздух.       — Я заметил, — выпалил, почти прорычал Юнги и сделал шаг, прижав парня к дереву и не оставив шансов.       Хотя даже он сам не мог узнать наверняка, что именно сделает в следующую секунду, утратив контроль. У Чимина почти остановилось сердце от того, как сильно чужие руки пригвоздили его к жестокой коре, впившейся в спину через тонкую куртку. И запустилось снова, когда вместо удара по лицу Юнги поцеловал его.       Чимин сразу обмяк в его руках, как последняя омежка, ловя столь желанные губы и боясь, что не успеет насладиться ими. Но это было лишь мгновение торжества животного желания над разумом, твердившим: это неправильно, так нельзя. Дрожащей рукой Юнги взял его за горло, до смерти боясь задушить прямо сейчас, и отстранился, разорвав недолгий поцелуй. Он почувствовал, что у него не осталось сил держаться, с трудом сделал шаг назад и сказал, не поднимая глаз:       — Тебе пора домой, Чимин-и.       — Мы ведь еще увидимся? — прошептал парень, едва осознавший, что только что произошло. — Ты придешь ко мне?       — Да, я приду.       Как бы ни хотел сдаваться, как бы ни боялся, он все равно знал, что так и сделает. И ему будет плевать, чем это закончится, точнее, насколько плохо это закончится.       Юнги снова проводил Чимина взглядом, пока тот не скрылся за дверью своего дома, считая мучительные секунды, когда наконец сможет отпустить с цепи своего зверя, уже разрывавшего его душу на части.       «Что это, черт возьми, было?» — думал Чимин, стоя посреди гостиной как вкопанный, и не о поцелуе, которого ждал и желал, а об эмоциях, закруживших голову и разжигавших губительные костры в его душе. Он заулыбался и заходил по комнате, словно обезумел от счастья, а потом вдруг застыл на месте. Ему стало очень страшно, и этот страх взялся буквально из пустоты. Дыхание сбилось, участившись, сердце заколотилось больно и быстро в груди, в горле встал ком. Паника. Чимину показалось, что он совершил ужасную, непоправимую ошибку.       Сожаление отдалось горечью на корне языка, и только рокот старого мотора отцовской машины купировал непреодолимое желание броситься бежать куда угодно, лишь бы исчезнуть, и вместо этого он только быстро зашел в ванную, закрыл за собой дверь и включил душ, чтобы выгадать время. Его разум разрывался от урагана мыслей и чувств, казалось, им не было конца.       Время ускорилось, десятки минут превратились в считаные секунды, и в попытке успокоить себя как можно быстрее Чимин сделал только хуже и просидел на полу в ванной, пялясь на белый кафель и держась за голову, почти полчаса, пока к нему наконец не пришло осознание реальности. На кухне отец уже начал неспешно готовить ужин.       Чимин заставил себя подняться, снял одежду, скинув ее в неприглядную кучу у двери, и несколько минут постоял под горячей водой, забравшей последние крохи его бесследно пропавших сил. В памяти проскользнул сегодняшний сон, и те странные слова хена застряли в голове, повторяясь снова и снова.       Уже стоя перед запотевшим зеркалом, упираясь руками в раковину и смотря на свое мутное отражение, он тихо сказал себе под нос:       — Что же, сон был вещим? — и безрадостно усмехнулся. — Только что это все-таки значит? Ты больше не прощай меня никому… бессмыслица.       Стерев в лица остатки макияжа, Чимин взял в охапку свою кучу вещей, глубоко вздохнул и вышел из ванной, став снова тем, чем был последние пару дней — полустершийся из мира пустой оболочкой. И отец ничего не заподозрил.       В голове уже пошел обратный отсчет на таймере, и все, на что хватило сил — это лечь в постель и написать Хосоку. От ужина Чимин отказался, когда Эрик зашел к нему и спросил, хочет он курицу или свинину сегодня.       — Ты хотя бы обедал сегодня? — недоумевая, спросил отец.       — Да, — бросил сын наугад, надеясь, что ложь не вскроется.       — Плохо себя чувствуешь?       — Да.       Односложные ответы еле живым голосом — плохой знак, но вполне ясный. Еще минуту Эрик постоял в дверном проеме, задумчиво наблюдая за парнем, который его как будто даже не замечал, смотря в экран телефона, и ушел, так ничего больше не сказав. «Время пришло, — подумал он. — Что ж…» И хотя для него это не ново, все же он начал волноваться, впрочем, как и всегда, когда прекрасно понимаешь, что едва ли можешь чем-то помочь, и остается только ждать. Эрик каждый раз чувствовал вину в такие моменты, а Чимин — ничего, кроме усталости и желания, чтобы эти дни просто исчезли из его жизни, прошли, никем не замеченные, только сегодня к ним прибавилось еще невнятное ожидание неотвратимых неприятных последствий его действий. Хотя он всем сердцем не хотел жалеть о том поцелуе, потому что он стал лучшим и самым прекрасным в его жизни.       «Ты больше никому меня не прощай, — написал Чимин Хосоку. — Что это значит?» И пока ждал ответ, забылся в сладком воспоминании, прокручивая снова и заново те пару секунд, чтобы запечатлеть в памяти вкус его губ. Теперь их хочется еще больше, и как ему переживать гон?       «Ты неправильно написал», — ответил друг через несколько минут, и звук оповещения выгнал из головы все неприличные фантазии.       «Правильно», — написал Чимин и тяжело вздохнул, потому что и сам понимал, что фраза едва ли имеет смысл.       «Хм…» И пару минут, сидя у себя на кухне, Хосок прокручивал в голове эту фразу, искренне пытаясь понять, что же она значит. «А тебе кто такое сказал? Может, ты ослышался? Просто вот так она вроде бессмысленная».       «Не ослышался, он повторил ее дважды, хотя это был сон, так что может и бред».       Казалось бы, в самом деле во сне чего только не видится, но не говоря об этом, они оба все равно продолжали раздумывать над этими словами в поисках смысла, так их зацепило. Как захотеть чихнуть, но не сделать этого.       «А кто сказал?» — спросил Хосок.       «Юнги», — напечатал Чимин и невольно улыбнулся. А потом добавил: «Мы не говорили с тобой об этом, но я гей». И ритм биения сердца немного подскочил. Он еще никому не говорил о себе напрямую, потому что весь его круг друзей раньше состоял из таких же, как он, и все всё понимали сами. Хосок его первый друг-человек, и только сейчас это показалось таким странным.       «Да, я, честно говоря, догадывался, — написал он, а сам усмехнулся. Его так и подмывало сказать «я знаю». — И как там у вас с Юнги? Есть прогресс?»       «Это что, было так очевидно?» — Чимин не заметил, как его щеки слегка загорели.       «Немного».       «Он поцеловал меня сегодня».       Руки задрожали, пальцы стали промахиваться по клавиатуре, и Чимин не знал, что ему сейчас чувствовать. Радость, стеснение или страх? Хотя на самом деле выбора не было, и чувствовать пришлось все сразу.       «Ты ведь этого хотел?»       «Хотел настолько, что накануне мне это приснилось».       «Тогда могу только порадоваться за тебя», — написал Хосок и добавил три одинаковых эмоджи счастливого лица. «Или что-то было не так?» — он не мог сказать, как и почему, но ему показалось, что между виртуальных строк друга все-таки было какое-то «но».       «Не знаю, — Чимин задумался, как лучше выразить ту волну эмоций, и его дрожащие пальцы зависли над экраном на несколько секунд. — Я был счастлив, но потом мне стало страшно. Как если бы его губы были отравлены, и я прекрасно это знал, но все равно позволил ему это сделать. И у меня плохое предчувствие».       «Неудивительно».       «В смысле?»       Хосок подумал о недавнем разговоре с тетей Юджи, который поначалу шокировал его, а потом вызвал большой интерес, но рассказывать прямо сейчас в сообщениях не решился, побоявшись за свои пальцы. Он только написал: «Сильная любовь заставляет волноваться, я думаю, это нормально. Может, ты боишься, что у вас ничего не получится с ним?»       Недовольно вздохнув, Чимин задумался и расстроился еще больше — это объяснение показалось ему таким маленьким по сравнению с тем, что творилось в душе. Все не может быть так просто, решил он, но ответил лишь: «не знаю». Захотелось зарыться всему в одеяло, и чтобы мир вокруг исчез.       «Кстати, я узнал кое-что, думаю, тебе будет интересно», — написал Хосок спустя несколько минут.       Чимин не сразу прочитал, потому что уткнулся лицом в подушку, и оно как будто к ней прилипло, да и двигаться в целом совершенно перехотелось.       «Насчет того, что здесь происходит?» — спросил он и ощутил пугающее безразличие буквально ко всему на свете.       «Не совсем… короче, расскажу и покажу, когда приедешь в город. Я свободен завтра, во вторник и среду после обеда и весь день в четверг».       Хосок ждал ответа и прикидывал свои планы на будущую неделю, пока Чимин пялился в экран пустым взглядом, испытывая досаду на названия дней.       «Скорее всего, я смогу приехать только через неделю», — написал он в конце концов, мысленно умоляя друга не расспрашивать причины. Хотел еще спросить, не может ли он хотя бы в двух словах рассказать, в чем дело, но телефон выскользнул из руки, упав в складку одеяла, и он уже не смог снова взять его. Чимин просто остался лежать не в самой удобной позе, пока не забылся мутным и странным сном, потеряв последние капли сил. Такое знакомое затишье перед бурей, он знает, что ждет его завтра, и остается лежать тряпичной безвольной куклой, пока гон не начнется. Хотя раньше это никогда не пугало его так сильно. Раньше рядом не было Юнги.       — Где твоя одежда? — спросил Донгон, не без труда сдерживая недовольство.       За окном уже давно стемнело. Полностью обнаженный парень вошел в дом, прошел мимо, ничего не ответив, и прошлепал босыми ногами вверх по лестнице. Только вернувшись из своей комнаты уже в домашней одежде, он сказал:       — Завтра найду.       — У тебя еще хоть одни целые джинсы остались?       Донгон отвлекся от готовки и обернулся, чтобы посмотреть на него строгим взглядом, за которым всегда скрывалось искреннее волнение. Если мальчишка не научится контролировать себя сейчас, пока молод, потом с каждым годом все будет становится только хуже, пока в конце концов в нем не останется ничего человеческого.       — Есть, — пробурчал Юнги, насупившись и не поднимая глаз, — и еще пара спортивных.       — Я видел тебя с Чимином, это из-за него? — тон Донгона смягчился, и недовольство начало уступать место тревоге.       — Всегда из-за него, — ответил парень и уткнулся лбом в стол.       Мужчина вздохнул и вернулся к приготовлению простого ужина на двоих. Нарезая копченую свинину, он с горьким сожалением раздумывал о том, что происходит с этими детьми, и как это жестоко со стороны судьбы. «Она снова идет проторенными тропами, — подумал Донгон. — Ничего не меняется».       — У него гон начинается, — тихо сказал Юнги в стол, и огромная гора вины придавила его к потертому и поцарапанному дереву еще сильнее. — И что мне делать? Я чуть не придушил его сегодня, потом поцеловал и снова чуть не придушил.       Он усмехнулся, оскалившись, но удовольствие, страх, злоба и стыд превращали его внутренности в кровавое месиво, стирая из памяти все, чему он учился несколько лет, освобождая путь сущности, которой в этом мире быть не должно. Донгон чувствовал и понимал каждую его эмоцию без лишних слов, прекрасно зная, каково это.       — Может, съездим к морю на недельку? Не помню, когда в последний раз брал отпуск, — предложил он так легко и просто, словно всего, что стоит за их словами, на самом деле никогда и не было.       Юнги тяжело и со стоном вздохнул, поднимая голову со стола. Помимо с трудом поддающихся контролю чувств у него горело в груди, и это мучило еще больше. Хотя каждый раз кажется, куда?       — Он попросил меня прийти к нему, — тихим, безжизненным голосом сказал Юнги, будто выносил сам себе приговор. — И я сказал, что приду.       Острый нож завис над разделочной доской, и холодный свет блеснул на его широком лезвии.       — Нет! — резко возразил Донгон и, когда парень ответил твердое «да», в сердцах бросил нож на столешницу и ударил по ней кулаком. — Блять! Тебе нельзя этого делать.       — Но я сделаю, — глухо отвечал Юнги, смотря в пустоту перед собой и сжимая кулаки под столом. — Я не смогу…       — Сможешь! — крикнул Донгон, но обернувшись и снова взглянув на парня, заставил себя сбавить пыл. — Ты должен…       — Я знаю, что я должен делать, — Юнги перебил его и смело встретил строгий в перемешку с отчаянием взгляд. — И ты тоже знаешь. Это неизбежно.       Мальчишка прав, но так тяжело и больно принимать эту жестокую правду. Донгон просто не может себе этого позволить, ведь однажды он дал слово, и все еще оставался ему верен. А выходит, что сдержать его — невозможно.       Не выдержав, он снова отвернулся, опершись о столешницу и опустив плечи. Вода в кастрюле уже давно кипела, большие пузыри вздымались и лопались, рассыпая вокруг незаметные брызги. Смотря на нее и не отводя взгляд, как завороженный, Донгон устало вздохнул и сказал, казалось, самому себе:       — Лучше бы он никогда не приезжал сюда.       — Ты мог помешать этому, разве нет? — спросил Юнги, с силой сжимая переносицу. Его желудок громко заурчал.       Донгон выпрямился и достал из упаковки четыре брикета лапши, чтобы наконец положить ее в кастрюлю и закончить готовить ужин.       — Я не о Чимине, — ответил он, и голос его надломился на самом последнем звуке, как надламывается каждый раз огромная часть его души при мысли о человеке, которому она навсегда принадлежит, но которого больше нет.