10. Преступление

      Сотни крохотных черных точек засновали перед глазами, целый рой обезумевших мошек, и чем чаще он дышал, тем яростнее они ослепляли его, превращая мир во тьму. Но взять себя под контроль уже не представлялось возможным.       — Я ждал тебя…       Так долго ждал. Это была целая вечность.       Горячие руки, тяжелое дыхание, и он прижимает его к себе так нежно и осторожно. Самое дорогое.       — Прости, — шепчет, целуя в шею.       — Почему ты извиняешься?       У Чимина кружится голова. Его больше не существует, и холодная земля кажется теплой постелью. По подбородку стекает кровь. Она его? Крики и стоны разлетаются по лесу, взметаясь в светлеющее небо, и никто их не услышит.       — Скажи мне, что это не сон, скажи мне…       Тело совсем перестало слушаться, и больше он не смог открыть глаза. А кто-то продолжал твердить прямо в его голове, что это ошибка. Ошибка. Ошибка. Слаще нее ничего не было.       Только бы это все не оказалось сном. Снова.       Как только зазвонил телефон, он тут же оторвался от рассматривания своего израненного лица в зеркале и кинулся брать трубку. Сотовый куда-то делся, трезвонил домашний, и снимая трубку, Чимин надеялся услышать в ней голос тетушки Мэй, но это оказался Хосок.       — Эй, чего не отвечаешь мне? Я отправил тебе десять смс и пять раз позвонил, что-то случилось?       — Случилось…       Чимин глупо улыбнулся своим мыслям, и лицо кольнуло сразу в нескольких местах.       — Все в порядке? Не пугай меня.       — Да, нормально, извини, я куда-то посеял телефон. Что ты хотел? Это срочно?       — Тебе уже лучше?       Друг чем-то шуршал на фоне, и его голос прерывался, так что Чимину пришлось прижать трубку к уху сильнее.       — В смысле лучше?       — Ну ты так говорил, что я подумал, ты заболел.       — А, ну, в общем да, теперь лучше, — Чимин перебрал в голове воспоминания их последнего разговора и обнаружил, что все перемешалось. — У тебя были какие-то планы на меня, да?       — Да, завтра суббота, и я приеду забрать тебя в город, будь готов в одиннадцать.       Голос Хосока звучал так решительно, что Чимин растерялся и не смог возразить или отказаться, только спросил:       — Зачем?       — Узнаешь все на месте, когда приедем.       — Ну нет, хватит загадок! И вообще, зачем тебе сюда ехать, я и сам могу…       — Потому что мне сказали туда не ездить.       В голосе скользнула обида, и теперь-то Чимин почувствовал, откуда растут ноги его решимости. Кто-то поставил Хосоку преграду, и он зарекся ее преодолеть. Только ради чего?       — Мгм… — Чимин накрутил на палец телефонный провод и прислонился спиной к стене, наблюдая, как на заднем дворе отец копошится с газоном. Что-то убирает. — Я тебя понял, тут совсем какая-то чертовщина происходит, правильно? И как обычно мне никто ничего не расскажет.       — Извини, Чимин-и, — Хосок глухо усмехнулся и что-то уронил, — я просто думаю, это не телефонный разговор, нам надо увидеться. Да и я хочу сам побывать в этом эпицентре чертовщины.       — Надеешься увидеть черта?       Друг рассмеялся, и Чимин тоже. Оба подумали про себя об одном и том же человеке, хотя его имя никто так и не произнес вслух.       — Да, было бы здорово взглянуть ему в глаза.       Он произнес это тихо, и получилось слегка пугающе.       — Тебе, наверное, тоже есть, что рассказать? — добавил друг тем же тоном.       Улыбка Чимина стала совсем неуверенной и нервной, и показалось, будто посреди разговора друга кто-то подменил. Всего лишь иллюзия.       — Да, знаешь, есть что, и пока я тут один, могу и по телефону рассказать.       — Понимаю тебя, но мне пора бежать на пары, так что придержи до завтра, только ничего не забудь.       И Хосок негромко рассмеялся, развеяв этот чужеродный туман вокруг себя.       — Ладно, я постараюсь, — сказал Чимин и, попрощавшись, повесил трубку на место.       «Это ты еще мое лицо не видел», — усмехнувшись, подумал он. Оно все еще болело, и объяснять это утром отцу было чертовски сложно. В конце концов, когда разговор закончился, Чимин пришел к выводу, что Эрик не поверил ни единому слову несмотря на то, что половина из них была все-таки правдой. В некоторой степени.       И все-таки вопрос о потерянном мобильном остался открытым. Чимин перебирал воспоминания ближайших суток, чтобы понять, где искать, пока разглядывал застывшую фигуру отца за стеклянной дверью. Мужчина стоял лицом к лесу и вглядывался вдаль, держа что-то в руках перед собой. Сегодня на удивление солнечный и безветренный день, тепло и спокойно настолько, что постепенно вызывает подозрения. Где-то среди этих высоких деревьев, там, где начинаются горы, таится холод наступающей зимы, и Чимин не может не чувствовать его даже сейчас, уходя все дальше и глубже в воспоминания о прошедшей ночи и о встрече с Юнги, которая все больше походит на сон, даже на кошмар. Сладкий, желанный кошмар, и они оба, находясь очень далеко друг от друга улыбаются, думая об этом, ощущая себя преступниками, успешно избежавшими наказания.       Чимину жаль, что он не может остаться в этих иллюзиях если не навсегда, то хотя бы еще на пару часов, потому что дверь открывается со звонким скрипом, в дом заходит отец, и ему нужно снова держать лицо. Эрик смотрит на него искоса, когда проходит мимо, выпивает стакан воды на кухне и, прочистив горло, говорит скрепя сердце:       — Стол готов, так что я сейчас поеду отвезу его.       — Надеюсь, Донгону понравится цвет, который я сделал, — сказал Чимин и улыбнулся.       — Я уверен, что понравится, у тебя очень хорошо получилось.       Они встретились взглядами, подозрительный и напряженный со спокойным и смотрящим насквозь в пустоту. Эрик подозревал, что эти двое все-таки встретились прошедшей ночью, хотя даже не догадывался, что именно произошло. Он боялся предположить, потому что это значило бы самое худшее: и один, и другой, вероятно, пошли по той же губительной дорожке, что и их отцы, а в конце этой дороги — смерть. Нет, это пугало его до чертиков, так что он закрыл глаза на такой вариант, предпочтя что угодно с большими шансами на счастливый исход. «Все-таки подрались, черт их побери, — думал Эрик. — Ну и ладно, пускай, может на этом все и закончится?» А Чимин только и делал, что сдерживал порывы эйфории, настигавшие его каждый раз, когда в мыслях мелькало ярко подсвеченное имя Мин Юнги. Стоял и улыбался как идиот. Зато счастливый, только похвастаться некому.       — Ты надолго?       — Нет, если только вместо оплаты меня не решат скормить волкам.       Эрик издал глухой, кряхтящий звук, лишь отдаленно похожий на смешок.       — А они могут?       Чимин усмехнулся на свою шутку в одиночестве, отец только качнул головой, думая о своем, и ушел, больше ничего не сказав. Он репетировал предстоящую встречу в деталях, борясь с двумя противоположными желаниями: обменять заказ на деньги и быстро уехать; и серьезно обсудить с Донгоном происходящее, надавив на него, чтобы он уже наконец повлиял на своего сына. Это с большой вероятностью должно было закончиться ссорой, и он прекрасно понимал, что победителей в ней не будет. Но что-то сделать необходимо, и убежденный в собственной правоте, Эрик просто не мог позволить событиям идти своим чередом, и никакие советы сестры не пробивали стену его извечного упрямства.       В их последний телефонный разговор он сказал ей: «В прошлый раз я ничего не сделал, хотя мог, и что вышло? Нет, больше я не буду терпеть и ждать, пока…» — и почувствовал себя непогрешимым, правым на все сто. «Но это их жизнь, а не твоя», — ответила ему Мэй, и ее голос звучал уже совсем ослабшим, но даже несмотря на это, Эрик в очередной раз начал спорить с ней, распалившись от собственных мыслей и доводов. Все это на самом деле имело так мало смысла, но он цеплялся за слова, из последних сил веря, будто они что-то значат.       Лежа на белой больничной постели за сотню миль от него, сестра терпеливо выслушала все, что брату так хотелось высказать вслух, а потом только и сказала, что «в конце концов, ты сделаешь только хуже». Она устала, и на большее сил уже не осталось, а Эрик, прощаясь с ней и обещая приехать, все-таки чувствовал в глубине души, что она права. Чертовски права. Но заходя так далеко, он уже не мог признать это, и ехал на своей дряхлой малолитражке с потертыми и облупившимися порогами по ухабистой лесной дороге к дому семьи Мин, готовый высказать все, что накопилось. Это же все ради семьи. Все ради сына. Ведь он всегда очень сильно его любил.       Донгон же встретил его легкой спокойной улыбкой, стоя, как обычно, на небольшом крыльце. Наблюдал, как приближается чужой автомобиль, самый редкий гость в их владениях, и ничего не подозревал. Его ночь прошла удивительно спокойно, на душе разливались кисельные берега, и даже предчувствие подвело, не появившись. Он махнул, приветствуя, когда Эрик, не глуша мотор, вышел из машины, так и не решив, затевать спор или нет.       — Доброе утро! Давайте помогу с разгрузкой.       Донгон соскочил со ступеней и взялся за второй конец длинной коробки, в которую упакована столешница — самая важная и тяжелая часть. Вместе с молчаливым соседом они занесли ее в дом, поставив у стены в большой комнате, а потом занесли и остальное: ножки и крепления. За все это время Эрик не произнес ни слова, с раздражением замечая любопытствующие взгляды хозяина дома. Они липли на кожу, как пиявки, но нужно потерпеть, потерпеть еще немного.       — Крепления необычные, — сказал он, засовывая все свои чувства подальше. Дело — есть дело. — Так что, если у Вас не было других планов, я соберу его сейчас сам.       — Буду благодарен, — ответил Донгон. — Нужна помощь? Или инструмент?       — Нет, спасибо, у меня все с собой.       И пошел к машине за рабочим чемоданчиком, все такой же хмурый и неприветливый. Донгона это вводило в замешательство каждый раз, сколько бы он ни пытался наладить их отношения, чтобы из враждебных они стали хотя бы добрососедскими. Все без толку. «Что за упрямец!» — думал он и понимал, что с годами все становится только хуже, и под конец Эрик станет тем самым ворчливым стариком, которого никто не любит. Хотя все равно старался не поддаваться и улыбался, будто рад его видеть в своем доме.       Распаковав ножки, Эрик подготовил все для сборки, и самым последним, решившись не сразу, снял плотный картон со столешницы, явив ее взору заказчика, ни капли не сомневаясь в одобрении их работы. И увидев ее, Донгон тихо вздохнул. Утреннее солнце, проникавшее в комнату через открытую настежь дверь, прошлось по извилистой реке из эпоксидной смолы, засверкав внутри нее веселыми отблесками. Его лицо становилось все мрачнее, но оторвать взгляд оказалось слишком трудно. Этот цвет…       — Его сделал Чимин, — сказал Эрик, незваным гостем пробравшись не в мысли, в самое сердце. — Он намешал этот синий, предпочтений по цвету у вас ведь не было.       — Чимин?       Голос дрогнул. Они встретились понимающими взглядами, думая об одном и том же.       — Он ведь все еще не знает?       — Разве что моя сестра показывала его старые фотографии, но… не думаю, что на них можно было рассмотреть цвет глаз.       Донгон закрыл лицо руками и с усилием его потер. Нет, все-таки оттенок буквально один в один, и этого просто не может быть.       — Но как?       — Да брось, это случайность, обычное совпадение.       — Неужели?       На это Эрик только пожал плечами и принялся собирать стол. По правде сказать, они оба не ожидали, что цвет получится именно таким, и где-то в глубине души Эрику было даже жаль Донгона, ведь именно ему теперь придется видеть этот стол каждый божий день.       Тот наблюдал за процессом издалека, стоя у входа, опершись о дверной проем, и все потирал подбородок, покрытый короткой щетиной. Он раздумывал об удивительности такой случайности и не мог в нее поверить. В какой-то момент ему пришло в голову, что Юнги мог рассказать все Чимину, и немногим позже, поставив готовый стол рядом со старым, Эрик посмотрел на него и сказал, будто снова прочитав его мысли:       — Где твой парень?       — Ушел в поход, — невозмутимо ответил Донгон, но прищурился, наконец почувствовав неладное.       — В самом деле? А мне думается, он продолжает ошиваться вокруг моего дома.       — Я знаю, что у Чимина гон, поэтому отправил Юнги подальше к границе с Канвондо.       — А gps-трекер на него повесил?       — Что?       От нелепости вопроса Донгон даже неосознанно шагнул назад, но Эрик сделал три вперед, оказавшись совсем рядом, и вид у него был угрожающий.       — А то, что сегодня утром Чимин вышел из комнаты с побитым лицом, и я почему-то уверен, что он подрался не с кем-то из деревни, не с Намджуном и не падал, пока бродил во сне, как он пытался мне объяснить. Так что может стоит подумать о gps-трекере, если ты не можешь его контролировать? Ладно, я молчал, пока они просто шатались по лесу вдвоем, но он причинил ему вред, так что я это так не оставлю. Либо ты его приструнишь, либо…       Эрик осознавал, что эмоции выходят из-под его контроля, и в последний момент заставил себя замолчать, чтобы не наговорить вещей, которых вслух произносить мало кому хочется. Жестоких вещей.       — Я тебя понял, Эрик, — ответил Донгон глухим, в минуту осипшим голосом.       От былой доброжелательности не осталось и следа на его посеревшем лице.       — Уж надеюсь, — сказал Эрик и взял чемоданчик с инструментами. — И с тебя еще пятьсот тысяч.       Донгон прошел к стеллажу у дальней стены их совмещенной с кухней гостиной, взял бумажник из ящика и вручил Эрику пачку заранее отсчитанных свеженьких банкнот. Все движения как у заведенной куклы, и думал он уже совсем о другом.       — Передай Чимину, что стол мне понравился, — попросил он напоследок.       — Передам, — ответил Эрик, коротко кивнув, и как бы ни хотел держать сына как можно дальше от этой семьи, понимал, что передаст и даже попробует улыбнуться, чтобы не вызвать никаких подозрений.       Они попрощались сухо, без поклонов и рукопожатий, как старые добрые враги. А снаружи солнце, без труда пробиваясь сквозь кроны деревьев, озаряло и согревало все вокруг. И смеялось над ними. Задиристо и безмолвно, пока Донгон провожал взглядом невзрачную малолитражку, скрывающуюся за желтеющей листвой. «Все выходит из-под твоего контроля», — сказал он себе, качнув головой. Сложенные на груди руки напряглись, готовые ударить первое, что попадется, а вечером ждет очередной тяжелый разговор, от которого не будет пользы. Да, ситуация — тихий ужас, и он не имеет понятия, что ему со всем этим делать.       — Вернулся! А я уже начал думать, что тебя все-таки подали на обед волкам.       — Они оказались не голодны.       Чимин лежал на диване, вытянувшись во всю длину, и поленился даже приподняться, чтобы увидеть отца, вошедшего в дом с тихим, расстроенным вздохом.       — Ну как им стол, понравился?       Говорил так, будто интересуется просто между делом, из праздного любопытства, а у самого краснели щеки.       — Донгону понравился, — ответил Эрик, пройдя по коридору, и остановился на входе в гостиную. Куртку он так и не снял. — С цветом ты, конечно, попал в яблочко…       — Круто! — Чимин улыбнулся и посмотрел на него, оторвавшись от рассматривания полосы леса за окном. — А Юнги-хену?       — Что Юнги-хену?       — Ему стол понравился?       Эрик прищурился, и его руки, которые он так и держал в карманах, сжались в кулаки.       — Юнги там не было, — сказал он.       — А, ладно.       Чимин пожал плечами и перевернулся на живот. Потягиваясь за пультом от телевизора, он бросил невзначай:       — Кстати, не обязательно делать такое лицо каждый раз, я уже понял, насколько он тебе не нравится.       И в воздухе повисло недосказанное: «но я все равно буду с ним общаться». Эрик сжал губы, нарочито громко вздохнул и ушел через заднюю дверь во двор. Эмоции вели его в мастерскую, к запертому на замок ящику в самом дальнем углу. Уже двадцать лет там лежало охотничье ружье с тремя коробками патронов, оставшееся ему от отца. Оно пошло в ход, когда он доставал его в последний раз, и Эрика пробило холодным потом от мысли, что придется нажать на курок снова. Он был готов сделать это, и все же… не хотел.       Отец и дед были заядлыми охотниками всю свою жизнь, но никто из их отпрысков так и не загорелся желанием стрелять в живых существ, и ружье в итоге осталось томиться в ящике в доме старшего брата на всякий случай, для защиты. Такую негласную роль дают обычно старшим: защищать младших; и как жаль, что Эрику она оказалась совсем не впору.       Несколько минут он просто бессмысленно пялился на него, потом наконец достал, проверил. Вроде, еще в строю, насколько он вообще в этом разбирается. Подержал в руках, приложив к плечу, как учили, да и убрал обратно, только замок не повесил. «Нет, пускай не пригодится», — думал, а тем временем по деревне уже шли слухи, больше похожие на детские страшилки: старика Ли в лес утащили волки. Хотя Эрик предпочитал пока придерживаться официальной версии, гласившей, что мужчина просто заблудился, отправившись за грибами. Такое случается, да и вообще достаточно часто. Старики уходят и не возвращаются. Сколько ему было? Шестьдесят? Семьдесят два? Он уже не мог припомнить, а впрочем какая разница, пропал и все тут, надо искать, и правильные люди этим уже занимаются.       Только у них ничего не выйдет. Эрик отмахнулся от этого противного шепота своего подсознания и ушел из мастерской, раздумывая, чего бы приготовить на ужин и как послезавтра побыстрее съездить в Тэгу без лишний объяснений сыну. По крайней мере он надеялся, что ничего не случится с ним, пока его не будет весь день. «Ну, он ведь не ребенок уже», — говорила ему Мэй сто тысяч раз, только страх от этого никуда не девался, хоть ты тресни.       А ведь если бы он продал дом и уехал отсюда еще тогда, все было бы настолько проще! Никаких волнений за жизнь Чимина, никаких недопониманий, какой стала бы их жизнь… но он не сделал этого. Как был дураком, так и остался, разве что постарел.       — Кстати, Эрик, завтра ко мне приедет Хосок, а потом мы в город до вечера, наверное.       Он наполнил легкие воздухом, будто вынырнул с глубины, и кивнул.       — Хорошо.       Хотел сказать, что сам уедет в воскресенье, но отвлекся на шальную мысль: может, ну его? Опустить руки, и пусть все идет своим чередом? Говорила же сестра: чему быть, того не миновать, — и разве была не права?       — Пап?       Как будто тонкая иголка вошла в сердце. Эрик моргнул и увидел парня прямо перед собой, он стоял и смотрел так, будто чего-то хотел. Дети иногда так делают, после чего обычно следует фраза, начинающаяся с «купи». А над бровью темнел синяк, и на разбитой губе с тонкой кровяной корочкой уже начала спадать припухлость.       — Не хочешь поговорить об этом? — спросил Чимин.       — О чем?       Он вскинул брови, как бы говоря: «Ну, ты знаешь, о чем». И Эрик понял, только от этого на душе ему стало еще хуже.       — Не сейчас, — сказал он и пошел на кухню.       Чимин проводил его взглядом с прищуром, как будто в скованной отцовской фигуре смог бы найти один из ответов. По крайней мере, отец признал, что тема для разговора у них точно есть, уже хорошо, и осталось дождаться, когда он будет к этому готов. Правда, Эрик никогда не сможет быть готовым к чему-то подобному, в плане откровенности чувств он всегда был трусом и полным идиотом. Но что есть.       Скрестив на груди руки, Чимин глубоко вздохнул и снова взглянул в окно. Лес так и манил, теперь, пожалуй, даже больше, чем когда-либо. Интересно, где сейчас Юнги-хен? Все ли у него в порядке…       — Я же тебе сказал, что это неизбежно!       — Это твои решения, неси ответственность за них и не смей скидывать все на судьбу!       Крики вырывались на улицу через открытое на кухне окно, распугивая всех птиц в округе и теряясь в предзакатной тишине глубокой чащи. Никому бы не захотелось оказаться рядом с двумя разозленными мужчинами, в жилах которых кипела вовсе не человеческая кровь.       И вот уже полетела первая посуда. Юнги скинул с нового стола стакан с водой, разлив все на пол, и глаза его полыхали огнем почти в прямом смысле. Спокойный, теплый карий начал становиться черным с багровыми всполохами. Грудь вздымалась и опускалась под тонкой футболкой от тяжелого дыхания. Еще немного — и очередная одежда окажется разорванной на кусочки.       — Я прекрасно знаю, что я делаю, — сказал он сквозь зубы, цепляясь руками за стол только ради того, чтобы не накинуться на Донгона с кулаками. — Не смей мешать нам.       — Нет, ты ничего не знаешь, и о других не думаешь! Вы с ним не одни на всем свете, все твои решения сказываются на людях вокруг. Лучше подумай, что сделает его отец, если ты переступишь черту.       — Мне плевать, кто какие линии выстраивает. Эрик — идиот, который ни хрена не понимает, а ты строишь из себя такого же!       Их разделял только этот чертов стол с цветом глаз человека, жизнь которого он разрушил. Донгон дрожал от негодования, злости и ужаса, видя и слыша в Юнги себя самого двадцатилетней давности. Неужели и правда все они — сумасшедшие, долбанные психопаты? Пока не потеряют того, кого любят, причем по своей же вине. Больше всего на свете Донгону сейчас хотелось счастья для сына, и правда разрывала его сердце на части. Правда в том, что он бессилен.       И все же, не может этого принять, ни за что!       Это было ошибкой, но он обошел стол и навис над Юнги, так и остававшимся в его глазах глупым мальчишкой.       — Слушай сюда, Юнги, если ты не остановишься, он убьет тебя. Ты этого хочешь? Чтобы Чимин хоронил тебя? Чтобы он остался один?       Донгон пригрозил ему пальцем, и этот жест вкупе с именем Чимина, стал последней каплей. Ему никогда не нужно было многого для того, чтобы сорваться. Контроль. В этом вся проблема. Тебе не хватает контроля.       — Так пусть попробует…       …убить меня, — утонуло в нечеловеческом реве, и Юнги обратился, упав на колени. Чудовищная трансформация, причиняющая столько боли, что после нее невозможно даже вспомнить, как тебя зовут. Будто все кости в теле ломаются, кожа рвется вместе с одеждой, синеет и покрывается медленно вырастающей серой шерстью. Глаза горят красным, а челюсть вытягивается, заполняясь острыми клыками. Последнее, что он запоминает — это когтистые лапы на месте своих рук и крик «Да черт бы тебя побрал!»       Донгон не ждет, когда Юнги окончательно обратится, и делает то же самое, но быстрее. Теперь крики сменяются утробным рыком и лаем, когда они, встав на дыбы, кидаются друг на друга, клацая огромными зубами в попытке укусить. Стулья с грохотом полетели в разные стороны, и чувствуя себя всесильным в этом обличии, Юнги вцепился в шею Донгона, желая вырвать по меньшей мере кусок шерсти вместе с кожей. Но все же он слабее, и старший откидывает его в сторону, тут же отступая назад.       В отличие от него, Донгон давно научился контролировать свою сущность и, прекрасно осознавая, что происходит, попятился к выходу, выманивая Юнги наружу. Одно дело каждый месяц по новой заполнять гардероб, и совершенно другое — отстраивать дом заново. Уж извольте, сначала он выманит его на улицу, а потом уже покажет, чье слово здесь громче. «Сначала научись контролировать себя», — думает Донгон, огрызаясь на него. И если бы Юнги помнил себя, услышал бы, но полутораметровый волк, скалясь и рыча, все наступал на старшего, не сомневаясь ни в чем. Отвага или безумие? Ему ни за что не победить Донгона, и он все равно бросается на него, вспахивая плотную землю своими лапами. Волчья пасть жаждет крови, и она ее получит.       Эрик обеспокоенно стучится в дверь и дергает ручку, нет, она закрыта.       — Чимин-а? Что случилось? Открой дверь!       Он не понимал, что с ним произошло, но в одно мгновение как будто все кости в теле сломались, как будто нечто сжало его огромными тисками и раздавило, как сам он сжал стакан с такой силой, что тот разбился, и крупные осколки впились в ладонь. Чимин смотрел на окровавленную руку и трясся в лихорадке. Сердце сгорало в его груди, сводя с ума от боли.       — Все нормально, — выдавил он из себя настолько спокойным тоном, что самому стало жутко, — просто мизинцем об угол ударился.       — Выйдешь? Ужин почти готов.       — Прости, пап, я не голоден, хочу просто полежать, ладно?       Упершись лбом в дверь, Эрик слушал с закрытыми глазами дыхание парня и ужасался, не понимая, что происходит и что ему сделать, чтобы помочь. Ну а что тут сделаешь?       — Ладно, — сказал он скрепя сердце, — если все-таки захочешь, возьмешь свою порцию в холодильнике.       — Ага, спасибо.       Долгие секунды, пока он уходил, Чимин держался изо всех сил, почти не дыша, запирая вздохи и крики в груди, как в клетке, а потом включил на ноутбуке музыку, чтобы хотя бы его возни не было слышно. В голове мелькнула мысль: надо вылезти в окно и бежать в лес. Отца это не касается. Там что-то случилось! С Юнги что-то случилось! Чимин не понимал, почему, но был так уверен в этом, что действительно почти сбежал через окно. Еще один приступ резкой, режущей боли остановил его, свалив на пол.       Не орать оказалось чертовски сложно, и он буквально захлебывался болью и подавленными криками, хватаясь за руку. Ее как будто оторвало, но она оставалась на месте, цела и невредима, только измазанная кровью с ладони, в которой все еще торчал маленький осколок стекла. Чимина ломало еще несколько минут, а казалось — несколько часов, натурально сводя с ума, заставляя забыть обо всем на свете, кроме боли.       Уже потом, когда все закончилось, он лежал на полу без сил и верил, что все его тело неистово кровоточит. Его терзали последние приступы судороги, а сознание медленно уплывало во тьму, холодную и колючую.       Серый волк проиграл. Снова. И все, что ему осталось, лежа на вспаханной когтями земле в луже собственной крови, это обернуться обратно в человека, чтобы не остаться зверем навсегда. Хромая и тяжело дыша, Донгон подошел к нему и опустил рядом на колени.       — Давай, возвращайся, — сказал он хриплым голосом. — Теперь твоя боль и его тоже.       И когда Юнги наконец стал человеком, маленьким, слабым, израненным человеком, мужчина поднял его на руки и понес обратно в дом, чтобы обработать раны. В обессилевшем, почти ушедшем сознании эхом отдавались слова «теперь твоя боль и его тоже». Как резиновый мячик отскакивали от стенок черепной коробки. «Что я наделал…» — осознание, принесшее столь горькое сожаление, что на потухших глазах проступили слезы. Жаль, так жаль. И это наименьшая боль для Чимина, причиной которой он в итоге станет.