13. Волчий сон окрашен в красный

      Пламя неистово пожирает их дом, в нем ничего не должно остаться целым. Ядовитый дым заполняет все комнаты, ослепляющее зарево возносится к ясному ночному небу. Огонь уже перекидывается на деревья и сухую траву вокруг. Скоро здесь ничего не останется. И наконец маленький мальчик открывает глаза.       Страх перехватывает горло, сжимает в стальные тиски, ему хочется закричать, но он не может даже вдохнуть. Кашляя, еле-еле поднимается на колени и ползет к выходу, к зияющей дыре в стене, где его ждет другая — стена огня и осознание того, что худшее — уже здесь.       Оно случилось, и все его молитвы никого не спасли, они оказались бесполезны. Но снаружи — воздух и много кислорода, и он вдыхает его полной грудью, чтобы тут же снова закашляться, чуть не выплевывая легкие. Кажется, будто гарь уже покрыла все его внутренности. Он смотрит вокруг потерянным взглядом: следы борьбы, крови, борозды на мокрой земле от острых волчьих когтей. В пять лет ему уже известно, что все это значит, и он отчаянно ищет в полутьме отца.       — ПАПА!       Разносится по лесу истеричный детский визг. И еще громче, когда он находит его и бежит, спотыкаясь, к чернеющей за углом дома сгорбленной фигуре. Мальчик кидается ему в объятия и хватается руками за плечи, рыдая.       — Папа! Папа, что он сделал с тобой?!       Отец берет его лицо дрожащими руками и смотрит на сына оставшимся глазом. Под разорванной одеждой все тело кровоточит, и рваные раны расщепляют сознание на мелкие кусочки.       — Тихо, тихо, малыш, все будет хорошо, — шепчет он и целует сына в лоб. — Не бойся, Юнги-я, все будет хорошо…       Но когда рядом раздается громкий злобный рык, кровь стынет в жилах у них обоих. Мальчик оборачивается и видит, как из стены огня входит огромный черный волк. Вся его морда лоснится красным, темно-бардовым в отсветах пламени. И глаза горят жаждой, жаждой убивать и рвать на части. Отец прижимает сына к себе изо всех сил и, падая на землю, закрывает его своим телом.       — Не кричи… — шепчет он. — Я люблю тебя, Юнги-я.       И когда зверь кидается на них, Юнги молчит. Вжимается в холодную землю и зажмуривается что есть сил, зажимая уши руками. Запахом смерти ему закладывает нос. Его отец, раздираемый волчьими когтями и клыками, не издает ни звука, не двигается с места, закрывая сына до самого конца. Последнее, что у него остается — это надежда, что зверь насытится им и уйдет, не тронув их ребенка. Ведь должно же в нем остаться хоть что-то человеческое? Хоть что-то…       — Да, это просто ужасно, — говорил мужской голос за закрытой дверью с мутным непрозрачным стеклом, — и мы не можем быть уверены, что его сыну это не передалось, он может стать опасен для всех, когда вырастет.       В больничной палате пахнет хлоркой, и от катетера рука ребенка болит сильнее, чем все его маленькие ранки. Если он не болен, зачем они держат его здесь так долго?       — Да, я знаю, — отвечает другой голос, более низкий, — я смогу об этом позаботиться.       — Вы уверены?       — Уверен.       Это невозможно было передать словами, то, в каком безумном урагане оказался его разум, когда он впервые забрал чью-то жизнь. Маленький крольчонок еще не успел научиться убегать от хищников. Вкус крови остался на губах, даже когда он обратился обратно в человека, и страх выбил из легких весь воздух, когда он увидел у себя под ногами крохотное истерзанное тельце. Страх от того, что ему это понравилось.       И вдруг где-то рядом послышались чьи-то тихие всхлипы и шарканье ног по ковру из еловых игл. Юнги спрятался за кустом и затаил дыхание, наблюдая. «Блин, а волком в темноте гораздо лучше видно, — думает он. — Что он здесь делает?» Сначала по запаху, а уже потом по смутному силуэту он узнал его — парнишку из деревни. Юнги уже знает, что его зовут Чимин, хоть они и не знакомы. Он подглядывал за ним несколько месяцев каждый день подряд после того, как однажды понял, что этот мальчишка единственный, с кем ему так хочется дружить, но также сильно — страшно.       «Далеко не уходи», — мысленно просит его Юнги, бесшумно убегая домой, чтобы одеться и вернуться за ним. Если это не знак судьбы, что тогда? Ведь он просто не имеет права оставить его ночью в лесу одного.       Когда Чимин видит среди кустов скачущий свет фонарика, его слезы застывают на щеках, останавливаясь, а когда вслед за светом появляется Юнги, губы трогает вымученная улыбка. Спасение, господи, спасибо!       — Зачем ты пошел ночью в лес? — недовольно спросил он, но Чимин не смог ответить.       А как это называется? Он узнает, что значит слово «наваждение», только через несколько лет.       — Ладно, не реви, пошли домой, — сказал Юнги и, крепко взяв его за руку, повел за собой.       «Такая горячая рука у него», — подумал Чимин, и рядом с ним ему больше не было страшно.       Детская истерика — это оказалось, пожалуй, худшим моментом в воспитании ребенка для Донгона. Он точно знал, как пресекать вспышки злости, но что делать с разбитым сердцем? Юнги лежал лицом в подушку, бил ее кулаками и плакал, плакал навзрыд. Худенькие плечи ходили ходуном. Сев рядом на край кровати, Донгон поднял мальчика и крепко обнял, не давая вырваться. Тот сначала пытался, бил по рукам и груди, но потом обмяк без сил.       — Это все из-за меня… — тихо всхлипнул он, уткнувшись ему в плечо. — Я сделал ему больно, и теперь его нет со мной.       — Тихо, успокойся, ты ни в чем не виноват, — Донгон пытался успокоить его как мог и стал покачиваться в стороны, словно укачивая младенца.       — Тогда почему он уехал? Почему? — слезы покатились по красным щекам с новой силой. — Я сделал ему больно, я буду как отец!       — Нет! — ему пришлось повысить голос, чтобы пресечь новую волну истерики. — Ты не станешь как твой отец. Вы — не одинаковые, ясно? Ты другой, запомни это. Ты никогда таким не станешь.       — Откуда тебе знать? — Юнги уже заикался, глотая слезы.       — Я просто знаю, — сказал Донгон и прикусил язык. Нет, конечно, он не мог этого знать. — Обещаю, ты не станешь таким, как твой отец. Я помогу тебе.       Казалось, мальчик вскоре успокоился. Он затих в крепких руках опекуна и даже перестал плакать. Внутри у него все стало пусто. «Чимин больше никогда не посмеется со мной».       — Волк приходил ко мне во сне, — прошептал он устало и закрыл глаза, вспоминая огонь. — Он сказал, что это моя судьба.       В последние мгновения в его сердце ворвалось самое ужасное — сожаление. Дротик со снотворным попал прямо в шею, застрял в испачканной кровью серой шерсти. «Что я наделал?! Господи, ЧТО Я НАТВОРИЛ?!» Но свалившись на землю, в этот раз волк не стал человеком.       Выбираться из предсмертной темноты было также трудно, как из вязкого болота, когда каждая твоя попытка оборачивается лишь ухудшением ситуации, но в конце концов у Чимина это все-таки получилось. И он сразу пожалел об этом. В небытие было гораздо лучше, а здесь… противное яркое солнце бьет прямо в окно палаты, тошнота подкатывает к горлу, все плывет, а боль прорывается в сознание даже через действие анестетиков. Так паршиво ему не было даже после самой крупной попойки. В горле — пустыня, а желудок кто-то словно завязал в тугой узел.       В первые минуты, тяжело дыша и вяло оглядываясь вокруг, Чимин даже не знает, рад ли он, что выжил. Перед глазами вспыхнуло воспоминание огромной волчьей пасти в нескольких сантиметрах от лица, и тело схватила судорога, вызывая вспышку тупой, но очень яркой боли во всем теле. Опустив взгляд, он видит сплошные белоснежные бинты под больничной одеждой: перевязана вся грудь, правая рука от кисти до плеча, и что-то стягивающее ощущается на левой стороне лица. Сил совсем не оказалось, и оставшаяся целой рука была такой тяжелой, как будто кто-то привязал к ней гирю. Он осторожно ощупал лицо. Большие пластыри: один на лбу, второй — ниже глаза и до подбородка. Глаз, судя по всему, не задело, хотя он и стал видеть раза в два хуже, на нем словно белая пленка. «Точно, — вспомнил Чимин и горько усмехнулся, — он расхреначил мне пол лица».       И чуть не убил, но эта мысль, вспыхнувшая в мутном сознании, не вызвала у него ничего похожего на страх и тревогу. Только сожаление, и жаль ему стало не только себя. «Боже, отец ведь не убьет его после этого?» Конечно, когда у него спросят, Чимин решил это сразу же, он скажет, что это была дикая собака, понятия не имея, существуют ли они в этих лесах, но это точно не волк и уж тем более не серый волк ростом с человека. Да и вообще, он плохо помнит, что произошло: проходил мимо заброшенной церкви, шел на остановку, точно, чтобы поехать в город к Хосоку, а потом — ничего. Ведь воспоминания могут просто стираться из человеческой памяти.       Чимин знает, что отец ему не поверит, друг тоже, но будет достаточно хотя бы того, что поверят все остальные люди. «Главное, чтобы они не устроили на Юнги охоту, если он все еще в облике волка», — думает Чимин и понимает, что не знает, какой сегодня вообще день. И вот тут уже становится страшно. Он ищет взглядом телефон, какой-нибудь календарь на стене — ничего нет, кроме круглых настенных часов, показывающих три часа двадцать минут. А что, если он провалялся здесь несколько недель, и отец уже покончил с Юнги?       Сердце сжимается в груди и трепыхается как припадочное.       Он замечает вещи в палате, но не узнает в них свои. Отцовская куртка висит на спинке стула у противоположной стены, на столике стоит полупустая бутылка воды и лежат какие-то бумаги, а рядом на полу синий рюкзак с круглым желтым брелоком, улыбающееся лицо. Значит, Хосок тоже где-то рядом. «Они же не дежурили здесь день и ночь?»       Где-то за дверью в коридоре слышатся неспешные шаги. Шарк-шарк. Они приближаются, и дверь так медленно открывается, как будто кто-то убавил скорость времени вполовину. Чимин перестает дышать, не зная, кого увидит первым, и вздыхает с облегчением так сильно, что кружится голова. Хосок заходит в палату с бумажным стаканчиком кофе и не сразу замечает встревоженный взгляд друга, пришедшего в себя. Глаза округляются, несмелая улыбка растягивается на лице. Чуть не проливая кофе, Хосок быстро подскакивает к нему и уже хочет обнять, но вовремя вспоминает про раны.       — Очнулся! — радостно вздыхает Хосок. — Капец я испугался за тебя!       А Чимину не до радости от встречи с другом. Он схватил его за руку, притянув ближе, и прошептал, вздрогнув:       — Где Юнги?       Прямо сейчас ему ничего больше не важно.       — Спокойно, — тихо отвечает друг, быстро оглядываясь. — Он дома, с ним все в порядке… вроде.       — Вроде? Сколько я здесь валялся?       Хосок растерялся от его напора и сначала осмотрелся, как будто видел это место впервые. По-быстрому собираясь с мыслями, он поставил кофе на тумбочку у кровати и придвинул один из стульев, чтобы сесть рядом.       — Сегодня понедельник, — сказал он наконец, успокоив Чимина. — Ну ты всех всполошил, конечно, такое тут было…       — Я?       — Ну, вы оба, — Хосок нервно усмехнулся и с усилием потер глаза. От бессонной ночи в них как будто насыпали тонну песка. — Уж не знаю, что там у вас с Юнги произошло, но тебе ужасно повезло, вовремя нашли. Хотя я не понимаю, как ты после такого еще мог идти.       Чимин смотрел на друга в полном непонимании, потому что последние минуты действительно выпали из его памяти, да к тому же думать было все еще сложно, мозг просыпался крайне медленно, а одна из люминесцентных ламп вообще жужжала прямо у него в черепной коробке. В этом шуме последнее, что он мог вспомнить — это рычащая волчья пасть, измазанная его кровью. Поэтому Хосок начал рассказывать, что знал сам. Он откинулся на спинку стула, и нога его начала трястись, набирая обороты с каждым витком истории.       — Тебя нашли ваши знакомые, ты пришел к их дому через поле весь в крови. Они позвали местного ветеринара и отвезли тебя в больницу. Я звонил к вам домой, чтобы узнать, во сколько точно ты приедешь, но трубку ты не брал, так что я просто сидел ждал дома, хотя мне уже становилось не по себе. Потом позвонила тетя Юджи, у нее же там в вашей деревне кто-то живет, она от них узнала, что с тобой случилось, передала нам, и я сразу рванул к тебе. Донгон уже был здесь.       — Донгон?       — Да, и он выглядел просто ужасно, как будто сам только что умер и воскрес. Мы с ним сидели в зале ожидания, пока врачи тебя спасали. Я сказал ему, что все знаю, и прямо спросил: это Юнги напал на тебя, — он рассказал все, как есть. Я думаю, наверное, из-за шока, у него так руки тряслись. Короче, он вернулся из города вовремя и вроде как оттащил Юнги от тебя, вырубил его и сразу сюда к тебе поехал. Ну, я так понял. Он не очень внятно говорил, мне кажется, из-за тех таблеток, штуки три выпил! А потом вечером приехали Эрик с моей мамой, и они оба на него накинулись, как будто это он во всем виноват. Мама даже драться полезла. Кричала на него, но я не разобрал, что именно, они на улицу выходили.       — Мой отец знаком с твоей мамой? — Чимин хмурился, смотря в пустоту перед собой и пытаясь уложить все услышанное в нужном порядке в своей голове. — Здесь что, вообще все друг друга знают?       — Ну, не все, но наши родители да, и они все связаны одной историей, ты же помнишь, я рассказывал про Томми.       Чимин только устало вздохнул, а в коридоре послышались новые шаги, уже более спешные. Он снова почувствовал себя в самом центре болота. Нет, ему отсюда, похоже, не выбраться.       — Эрик собирается увезти тебя отсюда, — совсем тихо и расстроенно сказал Хосок, оборачиваясь в ожидании, когда дверь снова откроется.       — Я никуда не уеду, — ответил Чимин с удивительной твердостью в голосе.       — И после такого ты его не боишься? Серьезно?       — Не знаю, но…       «Я люблю его» не смогло сорваться с губ, и в палату вошла невысокая девушка в форме медсестры, а за ней и отец. Чимин был готов ко многому, но как будто совсем не ожидал теплой улыбки и спокойного голоса без следа страха и злости, переполнявших его еще вчера. На самом деле ночь без сна сделала свое дело, громкие эмоции измотали его достаточно, чтобы он смог спрятать их подальше от сына, которому и так пришлось хуже, чем им всем вместе взятым.       — Доброе утро! — улыбнулась Чимину девушка, подходя к постели, и тут же кинула недовольный взгляд на его друга: — Почему сразу не сообщили, что пациент пришел в себя?       — Извините, — Хосок смущенно опустил глаза.       — Как себя чувствуете? — снова обратилась она к Чимину спокойным, нежным голосом, как будто говорила с пятилетним ребенком.       «Больные мужчины хуже детей», — так она всегда думала, хотя по-доброму и всегда с легкой усталостью.       — Отвратительно, — слабо улыбнулся Чимин, но вовсе не смотрел на нее.       Он следил взглядом за отцом, неловко вошедшим в палату и остановившимся у изножья кровати с самым виноватым лицом на свете. Удивительным образом ему удавалось мысленно обвинять в случившемся и Донгона с Юнги, и себя самого в равной степени. Эрик обеспокоенно смотрел то на сына, то на медсестру, проверявшую его состояние.       — Головокружение, тошнота? — спрашивала она и записывала показатели в карточку пациента. — Аппетит просыпается?       — Да, — вздохнул Чимин, ответив одним словом на все сразу.       — Что да?       — Да на все вопросы.       — Понятно, — девушка покачала головой и записала что-то еще размашистым почерком. — Интенсивность боли?       Чимин не сразу смог ответить, вспоминая значения слов и с трудом выпутываясь из вороха мыслей. Он все еще неотрывно смотрел на отца, и в голове у него все путалось и завязывалось крепкими узлами.       — Ничего не болит, — сказал он наконец и сам удивился, что и в самом деле раны почему-то не болят, хотя не трудно представить, насколько они глубокие, и вряд ли перед пробуждением ему вкололи лошадиную дозу обезболивающего.       — Совсем ничего? — девушка посмотрела на него, не веря.       — Я хочу домой, когда меня выпустят? — усилием воли он смог перевести взгляд с отца на медсестру, встретив полное недоумение на ее лице.       — Когда врач скажет, тогда и выпустят, — строго сказала она, хмурясь все сильнее. — Раны только зашили, куда вы так спешите?       — Да на мне как на собаке все заживает, — фыркнул Чимин и схватился за край бинта, начиная быстро разматывать его.       — Эй, что вы делаете?! — закричала девушка и перегнулась через кровать, чтобы попытаться остановить его.       — Чимин-а, не надо, — сказал отец, неуверенно шагая ближе.       — Вот, смотрите!       И он показал им всем руку, открыв ее почти до локтя. На самом деле, Чимин сам не полностью осознавал, что и почему делает, но действие вырвалось само по себе откуда-то из самой глубины. Медсестра и Хосок ахнули, а вот Эрик не удивился совсем, лишь покачал головой и задумчиво потер двухдневную щетину на подбородке. Картина была бы более страшной, если бы глубокие раны оставили как есть, но врачи наложили швы, и это даже ускорило и так удивительно быстрый процесс. На полосатой от бинта коже красовались ровные стежки с едва заметными покраснением и припухлостью. Так выглядят раны, может быть, через неделю после происшествия, но не на второй день уж точно.       — Не может быть такого… — прошептала девушка, всматриваясь в его руку и понимая, что глаза в самом деле ее не обманывают. — Так, я пошла за врачом, всем стоять на месте!       Бросив планшет с картой пациента на тумбочку, она выбежала из палаты, так и не понимая, в чем дело, думая только о том, что ей срочно нужно передать эту ответственность лечащему врачу.       Хосок проводил ее взглядом, а потом неуверенно потянулся к руке друга, чтобы посмотреть еще раз и поближе. В отличие от медсестры он вообще ничего не знал о заживлении ран, хотя даже для него вид затягивающихся швов спустя сутки выглядел крайне ненормально.       — Что, правда так быстро? А как? — спрашивал он, разглядывая руку, как кусок скульптуры.       — Честно, без понятия, — ответил Чимин и приподнялся на постели, подвинув под спину подушку свободной рукой.       — Блин, у какого-то супергероя такая способной была, — вспоминал друг. — А если тебе кол в сердце воткнуть, насколько ты быстро начнешь восстанавливаться?       — Хоби, прекрати, я же не бессмертный.       — Прости.       Честно говоря, он заметно переволновался. Удивительно, как его нога все еще не протоптала дырку в полу. Но даже в разбегавшихся от нервов мыслях проскользнуло верное предположение, оно то и заставило Хосока придержать коней и успокоиться. Вслух он, конечно, об этом ничего не сказал, оставив при себе до поры до времени. На самом деле это многое объяснило бы в запутанной истории друга.       — У него так с самого детства, — пояснил Эрик, — всегда все быстро заживало, хотя даже я удивлен, что настолько.       — Прогрессирует с возрастом?       — Не знаю…       — А вдруг все-таки до бессмертия дойдет?       Эрик удрученно вздохнул, отводя взгляд к окну и чувствуя кожей, как сын прожигает его взглядом. Стоя у изножья кровати, он теперь крепко держался за него, нагревая пластик своими руками, и думал о том, что перед таким взглядом его собственная решимость сбегает с корабля как крыса, пождав хвост. Хотя на самом деле Чимин сам удерживал уверенный вид из последних сил и неосознанно взял Хосока за руку в жесте отчаянной мольбы о поддержке. Он не сомневался в своем желании быть рядом с Юнги, но все же боялся не справиться с давлением всех вокруг, кто явно против этого. «Тетушка Мэй бы меня точно поддержала», — подумал он. Но ее здесь нет.       — Слушай, Чимин… — начал было Эрик и замешкался, подбирая слова, в которых уже и не было нужды.       — Нет, — твердо ответил Чимин.       — Я же еще ничего не сказал.       — И не надо, я тебя знаю, и сразу говорю, что никуда теперь не уеду, ты меня не утащишь.       — Я хочу защитить тебя, это что теперь запрещено?       — Уже поздно, тебе не кажется?       — Нет, не кажется, будет поздно, только когда он убьет тебя, ясно? Только до этого я доводить точно не позволю.       — Я тебе очень благодарен за твою заботу, но на этом твои полномочия закончены.       — Думаешь, сможешь уволить меня с поста твоего отца, что ли?       — Да, и если ты будешь против, так и быть, поживу в лесу и постараюсь вообще исчезнуть для тебя.       — Что за ерунда, Чимин?       — Я серьезно, ты не представляешь, как для меня это важно.       Они говорили вполне спокойно, но воздух между ними прямо-таки электризовался, и наблюдая за всем этим, чувствуя, как друг сжимает его руку, Хосок перестал трясти ногой, замерев в страхе перед тем, во что может вылиться этот разговор. Даже когда подслушивал через стенку, ему всегда становилось не по себе, а оказаться в самом эпицентре чужого личного разговора — вообще немыслимо. Но он не мог учтиво уйти, потому что Чимин не отпускал его.       — Важно что? Он? Этот парень опасен для всех вокруг, как ты не понимаешь?       — Прекрасно понимаю, не держи меня за идиота!       — Тогда кто ты? Самоубийца?       — Да с чего ты вообще взял, что он убьет меня? Юнги никогда такого не сделает.       — А с чего ты это взял? А? Ты не настолько его знаешь, а я жил рядом с ним все это время и знаю…       — Тогда расскажи.       Видит бог, Эрик был готов рассказать буквально все, к чему причастен Юнги, выложить на стол все его грехи, которые сам же и скрывал от сына все это время, чтобы уберечь, но его спасло появление врача, влетевшего в палату, словно ураган.       Мужчина в годах в мгновение оказался рядом с пациентом, бесцеремонно отодвинув его друга, и принялся снимать все бинты для осмотра. Его крайне удивили слова медсестры о том, что еще вчера полученные раны зажили почти окончательно, и естественно, он ей не поверил, потому что такого не могло быть.       Но вот они, раны, которые они зашивали вчера, и его лицо становится все серее с каждой секундой. Все почти затянулось на руке, на груди, и вот врач снимает пластырь с лица Чимина и видит розовую полоску сросшейся кожи.       — Мгм… — он выпрямляется и потирает подбородок. — Удивительный случай…       — Домой можно? — нетерпеливо спрашивает Чимин, наблюдая за погрузившимся в мысли врачом.       Мужчина его даже не услышал в отличии от подошедшей медсестры. Она взволнованно закружила вокруг кровати, убирая бинты и пластыри.       — И что мы с этим делать теперь будем?       Оставаться без четких указаний действий в такой необычной ситуации ей становилось физически неприятно. Врач взглянул на нее, потом на тело пациента, потом снова на нее и сказал со вздохом:       — Возьми-ка у него две пробы крови на анализ и подай мне его карту.       Девушка быстро протянула ему планшет и ушла, чтобы выбросить бинты и взять все необходимое для забора крови. Мужчина просмотрел внесенные ею данные и нахмурился. Все показатели определенно не должны иметь подобную динамику в норме.       — Как себя чувствуете? — спросил он негромко.       — Прекрасно, — ответил Чимин и поерзал.       В голове мелькнула мысль о том, что его могут запереть здесь надолго и сделать подопытным кроликом.       — А недавно говорили, что плохо.       — Теперь гораздо лучше, когда вы меня отпустите?       — Молодой человек, терпение, куда вы так спешите?       — Это важно…       — Что-то важнее вашего здоровья? — он покачал головой, убирая карту. — Столь быстрое восстановление — это крайне необычное явление, я бы даже сказал, невероятное, поэтому нам стоит сделать несколько анализов и понаблюдать вас еще какое-то время.       — Я могу уйти из стационара, если моей жизни ничего не угрожает.       Чимин сказал это настолько уверенно и твердо, насколько мог, перебарывая волнение и волну страха, поднимавшуюся в груди. Сердце собиралось вырваться из нее, и никакой поддержки не осталось, потому что отец и друг стояли в стороне, казалось, за сотню метров от него и врача, и молчали.       Мужчина посмотрел на пациента удивленно и недовольно, потому что его слова были верны. Они не могут удерживать человека в больнице без веских причин.       — Да, вашей жизни сейчас ничего не угрожает, — с неохотой признал он наконец, — но вы уверены, что хотите уйти прямо сейчас? Мы могли бы…       — Да, хочу, — Чимин перебил врача и тут же прикусил себе за это язык, хотя по-другому не мог.       — Что ж, в таком случае позвольте по крайней мере все-таки взять у вас кровь на анализ? И я бы хотел, чтобы вы пришли на осмотр, и нужно будет послезавтра снять швы.       — Хорошо, я приеду, и кровь забирайте, сколько надо.       Мужчина усмехнулся, впервые проявив эмоцию, отличную от суровой задумчивости.       — Ладно, тогда сейчас придет медсестра и возьмет кровь, а я пойду напишу вам заключение. Обязательно запишитесь в регистратуре на прием ко мне на ближайшее время.       — Хорошо, запишусь, — кивнул Чимин, хотя не был уверен, что действительно сделает это.       Все, чего ему хотелось сейчас, — это увидеть Юнги, даже при том, что он понятия не имел зачем. Если хен все еще волк, тогда их встреча, скорее всего, окажется бессмысленной, да и не сказать, что он так уж горит желанием смотреть на зверя, который его чуть не прикончил. Или нет? Он не мог ответить даже себе. Его до чертиков пугало все это, но как будто было что-то еще, чего не получалось разглядеть в собственном сердце. Может, зов истинного? Он кое-что слышал об этом, хотя многие считали это выдумкой. Как если настоящий Юнги, запертый в чужом теле, звал его, прося помощи. «Бред какой-то», — отмахнулся Чимин, спуская ноги на холодный пол.       Надо поскорее выбираться отсюда, иначе стены палаты окончательно его задавят.       — Слушай, — сказал Хосок, так и стоя истуканом у стены, — а ты точно себя нормально чувствуешь?       — Точно, — усмехнулся Чимин, взглянув на него, — а на воле будет еще лучше.       — Надеюсь, ты прав, — Эрик покачал головой и положил на край постели пакет, стоявший все это время у ножки кровати, никем не замеченный. — Твоя одежда, и не говори, что кофта к штанам не подходит, взял, что первое попалось. То, в чем ты вчера был, пришлось выбросить.       — Вообще все?       — Да.       Впрочем, а могло разве быть иначе? Больше всего Чимину было жаль куртку, она много для него значила, хотя, конечно, в любом случае меньше собственной жизни.       Он быстро переоделся, с трудом натянул через голову старое черное худи, при каждом движении ощущая, с каким сопротивлением растягиваются мышцы, будто он лежал неделю, а не жалкие сутки, натянул кроссовки и сел обратно на кровать, уставившись в стену. В груди всколыхнулось что-то тяжелое и осело камнем в районе желудка. Как будто бы требовалось поесть, но в горле стоял ком, не предвещавший никакого аппетита еще на несколько часов.       Чимин вдруг увидел внутренним взором запертого в клетке огромного серого волка и не услышал, как отец сказал, что будет ждать в машине. Они снова остались с Хосоком наедине в давящей тишине палаты, но Чимина здесь уже не было в полном смысле этого слова. Его окружал звенящий птичьим пением лес, а за железными прутьями спал зверь, свернувшись в пушистый клубок, и видел кроваво-красный сон. Хвост нервно вздрагивал в такт тяжелому дыханию, и где-то вдалеке кто-то надрывно кричал. Смутно знакомый голос терялся в непроходимой чаще и отдавался в ней жутким до дрожи эхом. Хосок сел рядом на кровать и вздохнул.       — Не нравится мне все это, — сказал он, удрученно нахмурив брови.       — Что все? — тихо спросил Чимин, с трудом возвращаясь к нему.       — Что происходит. Как будто несет смертью, понимаешь?       — И кто, по-твоему, умрет?       — Не знаю, не хочу об этом думать.       Но он думал только об этом, думал о запахе смерти, пропитавшем все тело его друга, и не мог остановиться. У Хоби больше не осталось возможности сделать шаг назад и отойти подальше от чужой истории, никак его не касающейся. Нет, теперь и он тоже рядом с ним, в этом болоте, и ноги их погружаются в трясину все глубже и глубже. А ведь он был лишь случайным прохожим, просто оказался чересчур любопытным. «Надеюсь, не я», — подумал Хосок, с тревогой ощущая, как хрупка эта надежда, бешено трепыхающаяся в его сердце.       Дверь распахнулась резким толчком, и медсестра вошла в палату боком, держа в руках все необходимое для забора крови и листок бумаги, сложенный вдвое. Увидев парней, сидящих на кровати и смотрящих в пустоту перед собой, она замерла в секундном недоумении. «Как под гипнозом», — подумала девушка и нарочито громко прочистила горло.       — Уже собрались? — заметила она, подходя ближе. — Садитесь к столику и закатывайте рукав повыше.       Чимин поднялся и сделал все, что велено, в самом деле как загипнотизированный. В его голове теперь тоже крутился вопрос: «Кто умрет следующим?», а где-то там, на фоне, не менее интересный: «Сколько умерло уже?»       Умелыми движениями медсестра затянула его руку выше локтя ремешком, протерла сгиб смоченным тампоном и ввела иглу. Чимин ничего из этого не заметил, очнувшись, только когда она встала и собралась уйти.       — Ваше заключение, — сказала девушка, кивнув на бумажку, оставшуюся на столе. — Отдайте в регистратуре.       Он молча кивнул, и как только она вышла, убрал с руки ватку и выкинул в мусорное ведро. На коже не осталось даже маленькой точки.       — Интересно, а комары, которые пьют твою кровь, становятся неуязвимыми? — спросил Хосок, когда они вышли в коридор и направились к лифту, но Чимин его совершенно не слушал.       При активном движении к тяжести в груди прибавилось еще и легкое жжение в заживающих ранах. Хоть кожа и успела затянуться, под тонкой розовой пленкой ткани медленно и болезненно продолжали срастаться. Это начинало раздражать, как та назойливая сумасшедшая муха, летающая вокруг тебя, но которую ты никак не можешь увидеть и прихлопнуть. Своим жужжанием она как будто беспрестанно напоминает, насколько ты беспомощен на самом деле.       Чимин ненавидит это в себе больше всего на свете — сильное, долго не проходящее чувство бессилия. Научиться справляться с ним он пока еще не смог, приняв единственный выход под именем терпение. Просто потерпеть, просто подождать, рано или поздно оно все равно уйдет, рано или поздно ему снова можно будет почувствовать себя героем своей жизни. И так по кругу, но к нему он уже начал привыкать, прекрасно зная, что всегда будут вещи, на которые ты не сможешь повлиять, как ни старайся.       Вот только один вопрос портил всю картину: «А точно ли я ничего не могу с этим сделать?» Подходя к стойке регистратуры, Чимин ощутил сжавшееся в плотный клубок сожаление о том, что он вообще думает.       Хотелось поскорее выйти на улицу, набрать полные легкие свежего воздуха, но сначала его ждали бумажки, смысл которых он даже и не пытался понять. Не прочитал ни слова, просто растыкал свою подпись там, где девушка указала пальцем, потом еще имя здесь, адрес и номер телефона там, дата и подпись, дата и подпись. Это ваш экземпляр, вот здесь номер регистратуры и номер для экстренной помощи; да, да, спасибо, хорошо. А голове — лес. Шумящий, поющий, живущий своей совсем другой жизнью. И где-то там в нем одинокая хижина и железная клетка.       Направляясь к заветным дверям на улицу, Чимин чувствовал плечо друга своим, и это тепло было единственным, что удерживало его сознание в реальности, пока снаружи они оба не услышали спорящие друг с другом голоса, доносившиеся из-за угла здания в конце вытянутой парковки.       — Я разберусь с ним, — говорил Донгон, делая шаг назад от надвигавшегося на него разъяренного Эрика. — Чимину не будет больше ничего грозить, я обещаю, он его не тронет.       — Да неужели? — закричал Эрик, припечатывая мужчину к стене. — А чего вообще стоят твои обещания, а? Ты обещал, что с Томми все будет в порядке, и где он теперь? В могиле уже как двадцать лет лежит!       — Эрик, ты же знаешь, что это была не моя вина! — Донгон не выдержал и грубо оттолкнул его.       — Конечно! И сейчас тоже, это вина твоего подопечного, которого ты так и не научил быть нормальным!       — Не смей говорить о нем так!       — Заткнитесь оба! — вдруг раздался крик Чимина совсем рядом.       Мужчины обернулись и увидели, как парень стоит на углу, держась за стену и еле дыша. Эрик подошел к нему, чтобы помочь устоять на негнущихся ногах, но тот раздраженно отмахнулся.       — Это ничья вина и хватит собачиться об этом, — сказал он, выравнивая дыхание. — Донгон, отвези меня к нему.       — Что? — громко возмутился Эрик. — Ни в коем случае! Он опасен, и я запрещаю…       — Нет, ты не можешь, — пресек его Чимин и метнул на отца строгий взгляд.       — Чимин, — Донгон успокоился гораздо быстрее и говорил негромко, — я боюсь, что это сейчас не имеет смысла.       — Почему?       — Он все равно не узнает тебя, — тяжелый вздох и дрожащие пальцы устало потирают стучащий болью висок, — Юнги не обратился обратно, он все еще…       — Понятно, — ответил Чимин и даже не поменялся в лице, — поехали.       — Прямо сейчас?       — Эй, стоп! — Эрик встал ровно между ними, выставив ладони. — Я так вижу, на мое мнение всем уже плевать?!       — Пап, прости, но это мое решение и обсуждению оно не подлежит.       — Чимин, — сказал Донгон, — может, все-таки не стоит? Ты можешь прийти позже, когда он будет в порядке, а сейчас лучше отдохни.       — В кои-то веки я с ним согласен, — кивнул Эрик.       Они оба с опаской смотрели на Чимина, а тот с непоколебимой решимостью смотрел на них в ответ, без слов ясно давая понять, что не изменит решения. Разве что эта самая решимость на самом деле была весьма иллюзорна, хоть и сработала на чересчур неравнодушных к нему мужчин.       — Если вы против, я доберусь сам, — сказал он в довершение ко всему, окончательно ломая их позицию.       — Нет уж, — вздохнул Эрик, устало потирая лицо.       — Садись в машину, — сказал Донгон и кивнул на застывший в двух метрах от них исполин-кроссовер, покрытый толстым слоем пыли и грязи, а потом посмотрел на Эрика: — Доверишь мне его?       — Хрен с вами, езжайте, — бросил тот, махнув рукой. — Я в магазин тогда заеду, Чимин, чего тебе купить?       — Соджу, — вздохнул сын, — и побольше.       Смирение всегда давалось Эрику труднее всего, но как только он на него соглашался, все сразу становилось так просто и легко, что даже удивительно. Волнение остается всегда, а вот тяжесть ответственности, взятая кем-то другим, сваливалась с плеч и по крайней мере давала передохнуть. За прошедшие сутки Эрик настолько устал, что оказался податливым, как размоченная глина — лепи что хочешь, и думать о последствиях не хотелось совершенно. Он сделает это позже, сегодня вечером с бутылочкой пива, сидя перед телевизором, продумает детальный план действий, или план мести, на любой из возможных случаев, ждущих в будущем их всех. Прямо сейчас же у него было приятное успокоение в том факте, что Чимин будет не один, а этот звереныш заперт в железной клетке, и на этом он пожал сам себе руку, возвращаясь к своей машине. «Вот как ощущается отставка», — удрученно подумал Эрик и усмехнулся.       Донгон же в отличие от него гораздо больше был склонен давать детям свободу, которая так необходима им, и в его душе не происходило никакой борьбы между родительской заботой и здравым смыслом. Поэтому он согласился отвезти Чимина к Юнги, и неважно, будет ли от этого прок, хотя в голове все же держал правила безопасности. «Больше никаких травм», — сказал он себе, и наконец принял одно из самых сложных решений в своей жизни. Как же, черт возьми, ему не хотелось прибегать к такому методу, но, видимо, по-другому Юнги не помочь. Правда, «помощью» это можно назвать с большой натяжкой, и все-таки он уже планировал, пока заводил машину и ждал Чимина.       Все это время Хосок наблюдал за происходящим со стороны, стоя столбом неподалеку, иногда переминаясь с ноги на ногу, и никак не мог почувствовать себя частью ситуации. Сбоку припека, как будто его здесь и не должно было быть, но он что-то здесь забыл. Он явно ощутил эту неловкость непрошенного гостя, когда мужчины разошлись, а друг растерянно взглянул на него.       — На волка хочешь посмотреть? — предложил Чимин, грустно усмехнувшись и заранее зная ответ.       От нервов Хосок рассмеялся нарочито громко и весело.       — Нет, спасибо, — сказал он, почесав затылок, — я пойду посплю лучше, но могу завтра приехать к тебе после учебы, если хочешь.       — Буду рад, — Чимин кивнул с благодарной улыбкой. — Тебя подвезти?       — Не-а, не надо, я пройдусь, подумаю обо всем, чтобы в кровати не пришлось.       — Как знаешь.       Они обнялись на прощание, и осторожно прижимая его к себе, Хосок сказал Чимину на ухо:       — Скажи ему, чтобы больше так не делал.       — Скажу, — рассмеялся Чимин, прощаясь.       Еще минуту он простоял рядом с машиной, наблюдая, как друг уходит через парковку, доставая на ходу наушники. Ему тоже захотелось быть наедине с музыкой, пройтись где-нибудь, где никого нет, но у него осталось одно маленькое, но очень важное дело, теряющее смысл с каждой минутой размышлений о нем. Поэтому Чимин, опомнившись, поскорее сел в кроссовер Донгона и кивнул ему, давая знак, что можно ехать. В груди все сжалось, как только машина тронулась с места. Очередное гадкое предчувствие, надиктованное страхом, который ему так и не удавалось раскусить. Собственное сердце задает нерешаемые загадки, надо же. И что с ними делать?