15. Искупление

      — Ты снова здесь, — звучит недовольный голос из-за спины.       Чимин не узнает его и оборачивается. Ему почему-то страшно.       — … поиски все еще продолжаются, однако эксперты считают, что на сегодняшний день вероятность…       Он дышит тяжело и громко где-то совсем рядом, но его голос словно звучит прямо в голове. Чимин вглядывается в темноту и видит два красных огонька.       — Тебе здесь не место, — говорит голос.       Воздух колеблется и сжимает тело Чимина со всех сторон.       — …новости к этому часу. А теперь слово нашему синоптику.       — В последние дни погода стояла просто замечательная, однако, к сожалению, прогноз на будущую неделю неутешительный, и министерство безопасности просит жителей района Кёнсан воздержаться от…       Жар охватывает тело изнутри, ему становится тяжело дышать, но он упрямо смотрит в эти красные глаза… Да, это глаза, только чьи? Чимин чувствует, как нечто пробирается ему под ребра.       — Уходи отсюда. Тебе здесь не место.       — Но почему? Кто ты?       — …с порывами до…       — ПРОВАЛИВАЙ!       — …это месячная норма осадков, поэтому всех жителей городов, и в особенности загородных поселений, просим следовать мерам предосторожности. А пока насладитесь последним солнечным днем! Если вы давно откладывали поездку на природу со своей семьей, сегодня — самое время!       Выбраться из забытья оказалось сложнее, чем из зыбучих песков, хотя Чимин искренне старался это сделать. Голоса радио доносились из кухни, приглушенные закрытой дверью. После прогноза погоды последовал чарт Hot 10, и музыка ему совершенно не понравилась. «Хотя для десятого места сойдет», — думал он и все еще мало что понимал. Густой похмельный туман окутал его сознание, обрывая на корню все мысленные процессы. Голова гудела, как самолетный двигатель, но не тошнило — это уже полдела.       Примерно через пятнадцать минут Чимин смог медленно поднять свое обмякшее тело в почти вертикальное положение и оглядеться. Да, это его комната, он помнит, в какой дом Юнги отвел его ночью, разве что только сейчас понимая, что хотелось в другой. Даже помнит, как изо всех сил старался ничего не уронить и не шуметь. Музыка все еще играла, уже по кругу, когда он вернулся, и отец так же похрапывал в своей комнате. И на этот раз повезло, но сколько продлится такая невиданная удача?       Уж чего Чимин не ожидал почувствовать этим утром, так это мук совести. Она буквально закусила зубами солнечное сплетение и дергала, дергала, а отдававшийся эхом голос из сна ее только подстегивал. Согнувшись пополам, Чимин уткнулся в свои колени и простонал, хватаясь за волосы. Когда голова еле варит, очень сложно остановить все эти обрывистые спонтанные мысли, стреляющие болью в виске. «Да что не так я сделал?!» — сокрушался он, раскачиваясь из стороны в сторону. Ответ можно было даже не пытаться искать.       Песня, оказавшаяся на втором месте, показалась ему гораздо более красивой и гармоничной, чем та, что на первом. Хотя в любом случае они обе хуже той, которую он брал для вступительного экзамена в университет.       Мысли скакали, как оголодавшие блохи, целый рой, Чимин покорно пропускал их через свою голову, пока рука не потянулась к телефону, слишком аккуратно лежащему на прикроватной тумбочке. В момент, когда меньше всего, как ему самому казалось, был готов погружаться в общение с другими людьми, он открыл сообщения и начал прочитывать их все по порядку. От старых к новым. Так и узнал только сейчас, что все ребята из команды уже знают его номер.       В последних сообщениях они писали, что переживают за него и желают скорейшего выздоровления, от чего Чимин тихо рассмеялся, вспоминая, что завтра ему нужно ехать в больницу снимать швы. «И как я им это объясню?» — подумал он, пролистывая дальше диалог с Хосоком. Там оказалось столько эмоджи со смехом и сердечками. На секунду Чимин даже проникся чувствами Юнги, который их увидел. Это, конечно, не оправдывало его поступок, но по крайней мере внесло чуть больше ясности. В любом случае Чимин уже и так уяснил правило, которому придется тщательно следовать: не выводи на эмоции — и, даст бог, новых шрамов не прибавиться. Не так уж и сложно, если у тебя темперамент милого утенка. Чимин никогда не мог назвать себя таким.       Спустя бесконечный скроллинг диалога с Хосоком он наконец добрался до последнего сообщения от контакта, которого у него в телефоне раньше не было, и совершенно этому не удивился. «Мин Юнги, — прочитал Чимин и хмыкнул: — Как скучно, можно было придумать что-то поинтереснее». Юнги написал одно короткое сообщение: «Мы уезжаем. НЕ ИЩИ МЕНЯ. Приду, когда смогу». Это было в шесть сорок утра. Склонившись над телефоном, Чимин недовольно хмурился и перечитывал раз за разом, ничего не понимая. Неосознанно он принюхался, но прокрадывавшийся сквозь едва приоткрытое окно ветер не приносил ничего особенного. Значит, Юнги постарался и уехал достаточно далеко. Предусмотрительно, ничего не скажешь.       Чимин устало вздохнул и гигантским усилием воли поднял себя с кровати и, пошатнувшись, направился к двери. Пересохшее в хлам горло уже давно молило о глотке воды. Хотя бы! Но лучше литр, холодной и с газом.       Этого хватило, чтобы почувствовать себя на порядок лучше, убрало почти все следы похмелья — несравненное преимущество его организма, помимо быстрого заживления ран. Глотая последнюю оставшуюся в холодильнике бутылку минералки, Чимин так увлекся, что поначалу совсем не заметил отца, сидевшего все это время за столом с кружкой крепкого черного чая и стаканом, шипящим таблеткой от похмелья. Он пил поочередно то одно, то другое и непрерывно потирал пульсирующую венку на виске.       — Ты посмотри на него, — прохрипел Эрик, когда Чимин обернулся и улыбнулся ему, — свеж и бодр, как огурчик.       — Завидуешь?       — Конечно!       Если бы отец не состроил такое мученическое лицо, Чимин бы сдержался и ограничился ухмылкой, но нервный смех подкатывал от живота к горлу, щекоча и раздражая пищевод, и все-таки вырвался наружу. На чуть покрасневшие от уходящего похмелья глаза даже навернулись слезы, застряв в уголках и на ресницах. Успокаиваясь, Чимин смахнул их и покачал головой.       — Прости, просто у тебя такое лицо…       Хотя, по правде, дело было не в лице отца, а в том, что Юнги снова куда-то пропал, и неистовое желание быть с ним рядом грозило сожрать его живьем.       — Ничего-ничего, — кивал отец, поднося к губам стакан с шипучкой, — вот будет тебе сорок, познаешь всю силу лет.       — Ни за что, — Чимин сел рядом за стол и сладко потянулся, — надеюсь стать неуязвимым к сорока и бессмертным к пятидесяти.       На этот раз посмеялся Эрик, гораздо более тихо и хрипло. Как будто старая развалюха никак не может завестись.       — Тебе приготовить завтрак?       — Нет, не надо, я сам приготовлю, — усмехнулся Чимин, медленно поднимаясь. — А ты посиди, отдохни, старичок.       — Донгон звонил с утра, — сказал Эрик, полностью проигнорировав последний пассаж, — передал, что Юнги обратился, и просил сказать тебе спасибо. Даже знать не хочу, как именно ты это сделал.       — Я просто помолился… — тихо и протяжно ответил Чимин, открывая холодильник. — Отче наш, сущий на небесах…       К обеду Донгон и Юнги уже приехали на место и начали разгружаться. Путь был нелегким и долгим, по ухабистым лесным и горным одноколейкам. Они отъехали достаточно далеко, чтобы никто их не нашел, намеренно или случайно, и оказались в итоге на границе двух районов посреди дикого леса и холодных горных хребтов. Со всех сторон лишь нетронутая природа, от края до края, полная спокойствия и пения птиц. К сожалению, им придется распугать их.       — И что, по-твоему, мы достаточно далеко? — спросил Юнги с сомнением, стоя у машины и оглядываясь вокруг.       — Да, — кивнул Донгон.       Он уже начал выгружать из багажника сумки и не собирался затаскивать их обратно, чтобы ехать еще дальше.       — Он же все равно почувствует, что будет происходить со мной, разве нет?       Донгон остановился рядом с ним, держа в одной руке запакованную в чехол палатку и пакет с продуктами, и устало посмотрел на него.       — Вы занимались сексом этой ночью? — спросил он прямо, заставив Юнги покраснеть и смутиться.       — Нет, а при чем тут это?       — Вот и отлично, тогда помогай разбивать лагерь, — сказал Донгон и всучил ему палатку и пакет.       — То есть, если этого не было, связь прервана? Или как? — Юнги покорно понес все это на небольшую поляну между лесом и высоким обрывом.       — Она ослабла, по крайней мере, я на это надеюсь. Плюс вы очень далеко друг от друга сейчас.       — Надеешься?!       — У нас все равно нет выбора и времени тоже нет, так что если парень будет страдать, что ж, мне очень жаль.       Донгон говорил это холодно и спокойно, хотя у самого в душе творилось черт-те что. Самостоятельно он никогда не проводил такой ритуал, только однажды наблюдал, и сейчас ему было действительно страшно.       — Я тебя понял…       И больше он ничего не говорил и не выражал никаких сомнений, принимаясь раскладывать и ставить палатку, в которой ему, возможно, даже не придется спать, если ритуал затянется. Пока они ехали сюда, у Донгона было много времени, чтобы рассказать в подробностях того, что им предстоит провернуть, объяснил механизм действия, во всяком случае все, что знал сам, и ответил на все возражения и вопросы. В конце концов Юнги согласился на все, обменяв свое тело на обещания, что это поможет взять под контроль зверя. Он готов был, впрочем, на что угодно, если это избавит Чимина от будущей боли, которую он мог бы ему причинить. Если бы не он, их бы здесь не было сегодня. Может быть, Юнги даже сдался бы перед волком, сложив оружие, и позволил ему забрать свою жизнь. Хотя даже зверю нужна пара.       Через час палатка была поставлена, лагерь разбит, огонь разведен. А куча снаряжения и два тридцатикилограммовых бетонных блока свалены почти у самого края.       — Ну что, когда мы начинаем? — спросил Юнги, сидя у костра и неотрывно смотря на зовущее к себе пламя.       — Сейчас я пообедаю, и начнем.       — Ты? А я?       — Тебе нельзя сейчас есть, — Донгон достал еду, подвесил походный чайник над огнем и даже не взглянул на парня.       — Что за издевательство, — фыркнул Юнги и отвернулся.       — Погоди расстраиваться, мы еще не начали обряд. Голод, между прочим, усилит эффект и ускорит процесс, мы ведь оба не хотим до самой ночи вытаскивать из тебя твоего зверя?       Стоило только представить, что его ждет, как мурашки пошли по коже. Юнги поежился, хотя от волнения ему было наоборот очень жарко. По радио передавали прогноз погоды, когда они были еще на полпути сюда, и если не повезет, придется продолжать ритуал в дождь. В воздухе уже чувствовалась сырость идущих с севера туч, и Юнги это совсем не нравилось. Он, конечно, не боялся промокнуть, нет, его пугала вероятность неудачи, что ничего не выйдет и станет только хуже. Только увидев лицо Чимина прошлой ночью, он наконец понял, насколько опасен зверь на самом деле. Раньше для него это было похоже на игру, на развлечение, а теперь шутки кончились.       — Доедай быстрее, — пробормотал Юнги, хмуро смотря на пляшущие языки пламени.       Донгон в это время только откладывал тарелку в сторону и брал кружку. Еще долгие двадцать минут чаепития, и он выглядел так, словно никуда не спешил, ни о чем не волновался, и вообще они приехали в горы отдохнуть и понаблюдать птиц.       Ожидание изводило Юнги, и это было хуже всего — ждать, когда наконец придет боль, и надумывать себе ее размеры. Страх заставляет тени становиться громадными. Ему нельзя давать слишком много времени, как с холодной водой — надо просто прыгнуть, и станет тепло.       — Ладно, пойдем, — вздохнул Донгон, медленно поднимаясь.       Почти вошедший в транс Юнги встрепенулся и вскочил. Они подошли к сваленной куче снаряжения и удрученно уставились на нее. Выглядела она, мягко говоря, пугающе. Цементные блоки, ремни, цепи, железная кочерга, крупный, остро заточенный нож в чехле.       — Ну что, парень, раздевайся по пояс, — сказал Донгон, а сам взялся разбирать цепи.       Конструкцию пришлось придумать и соорудить самому, и он все еще не знал, окажется ли она рабочей. К цементным блокам крепилась цепь, а к ней в свою очередь петли из плотной, толстой натуральной кожи, достаточно крепкой, чтобы выдерживать по тридцать килограмм каждая. Сначала он собирался просто привязать парня между двумя деревьями, но подумал и решил, что это не совсем подходит. Один из молодых, проходивших ритуал, был привязан ремнями и порвал их достаточно быстро. Последствия оказались не из приятных. Поэтому Донгон поразмыслил и придумал свою схему, причем достаточно символичную. Раз Чимин имеет такое большое значение для них всех теперь, грех будет не использовать его имя и образ для психологического давления.       — Теперь бери блоки и неси вон туда, где камни у обрыва, — скомандовал Донгон, и Юнги, обнаженный по пояс, послушно понес их.       Удобное место, приятное везение. Горная порода выступала из земли, переходя в каменистый отвесный склон. Когда оба приготовились, Донгон осторожно спустил блоки с обрыва. Они натянули цепи и повисли в воздухе, слегка раскачиваясь. Стоявший на коленях Юнги держал их, обернув петли вокруг каждой руки. Совершенно беспомощное положение смутило его. Он не любил лишаться возможности защититься в любое мгновение, но сегодня придется терпеть многое.       — Слушай, — сказал Донгон, опустившись на колено рядом, — ты сможешь высвободить руки в любой момент и скинуть блоки вниз, если захочешь, но тебе нельзя. Если ты это сделаешь — все будет кончено, второй попытки у нас нет, ты понимаешь это?       — Да, — голос прозвучал глухо и безжизненно.       — Думай о Чимине, хорошо? Я в тебя верю.       Донгон похлопал его по плечу и поднялся, отходя в сторону. Решиться начать было чертовски трудно. Он вырастил этого мальчика, научил его всему, что знал сам, заботился о нем каждый день, чтобы заменить собой все те ужасные воспоминания в его голове, а что теперь? Ему придется стать инквизитором почти для собственного ребенка. Понадобилось время, чтобы набраться мужества.       Стоя на коленях лицом к обрыву, Юнги не видел и не знал, что именно собирается сделать Донгон, с чего начнет. Только ждал, с тоской наблюдая за одинокими птицами, кружащими вдалеке среди горных вершин. Ясное голубое небо, теплое солнце и благословенная тишина — они так противоречили тому, что вот-вот должно произойти. Но так увлекали, буквально заставляли мечтать о чем-то более лучшем, чем все, что у тебя когда-либо было, и поэтому Юнги оказался совершенно не готов.       Оставив в стороне всю свою добродетель, Донгон вернул старую, давно забытую маску жестокости, натянул ее на свое лицо, и взяв подготовленное ведро ледяной воды, выплеснул его на Юнги. Тот едва успел восстановить дыхание, задохнувшись от неожиданности, как тут же в его кожу впился раскаленный конец кочерги, лежавшей в костре несколько минут. Не готовый к боли, он закричал, но быстро подавил в себе волну страха и стиснул зубы. Вода текла с волос ручьями и заливала глаза.       Донгон вернул кочергу обратно в огонь и взялся за длинную плеть. Каждая частичка его души протестовала против этого, но он продолжал, потому что теперь выбора точно не было. Сдать назад уже нельзя, хотя если подумать, черта осталась давным-давно позади, в том дне, когда маленький ребенок потерял все, что у него было.       Свист плети разрезал воздух. Один, второй, третий. Длинные полосы краснели на белой спине, пока Донгон распалялся все сильнее, и вскоре новые уже начинали кровоточить. Удар сильнее, еще сильнее. Юнги до крови прикусил язык, но так и не закричал, давясь воздухом и содрогаясь каждый раз. Пламя медленно начинало шевелиться в его груди, облизывая языками ребра изнутри. Боль пронзала насквозь, и зверь, пробуждаясь, жаждал ее все больше. Откинув плеть на землю, Донгон сразу окатил его ледяной водой еще раз и ненадолго остановился, переводя дух.       Дрожа от напряжения и тяжело дыша, Юнги поддернул ремни на руках и мотнул головой, сбрасывая с лица капли. Всю спину жгло просто невыносимо, и он уже начинал задумываться, какой вообще смысл в том, что они делают. Да, он чувствовал, как внутри просыпается тьма, но она все еще казалась слишком далекой, и ее можно было контролировать даже без особых усилий. Ему захотелось сказать «стоп» и сбросить блоки в чертову пропасть, чтобы они разбились об острые камни.       — Классный аттракцион, конечно, но… — начал он негромко и с ухмылкой, а Донгон подскочил к нему и вонзил перочинный нож ему прямо в бедро по касательной, почти насквозь.       Юнги закричал и громко выругался, подавшись вперед под тяжестью груза.       — Да ты прикалываешься?!       — Держи, Юнги, — строго приказал Донгон и резким движением вытащил лезвие из кровоточащей плоти. — Не отпускай.       Скрепя зубами, парень сжал ремни и глубоко вздохнул. «Точно, мы же не обговорили стоп-слово», — подумал он и зажмурился от горящей боли теперь еще и в бедре.       — Ладно, держу, — хрипло сказал он. — Давай, продолжай.       Ему хотелось добавить «все равно это не поможет», но он не стал. Каким-то образом Юнги все еще удавалось относиться к происходящему легкомысленно и наивно полагать, будто дверь осталась открытой и в нее можно выйти обратно. На самом деле она заперта на все замки, и единственный возможный путь — это вперед, во тьму, полную страха, боли и отчаяния. Только в ней есть шанс найти свободу. И он не представляет, как долго к ней придется идти.       С перерывами разной продолжительности эта пытка продолжалась до самого вечера. В основном в ход шли удары плетью, кулаками, несколько ожогов раскаленным металлом и колотые раны, наносимые почти с хирургической точностью без шанса летального исхода. Вскоре к физическому присоединилось и психологическое — Донгон начал кричать на него, давить и вызывать на эмоции, заставляя Юнги рефлекторно дергаться в желании ответить насилием на насилие. Внутри у него все закипало, зверь рвался на волю, но он держался, матерясь, ругаясь и сыпля оскорблениями. И когда злоба наполняла его, Донгон напоминал снова и снова между ударами:       — Держи, Юнги, держи их!       Удар плетью.       — Представь, что это его руки, представь, что ты держишь Чимина за руки над пропастью!       Удар ногой по ребрам.       — Ты позволишь ему упасть? Его жизнь в твоих руках!       И Юнги держал. Истекая кровью, задыхаясь. Пот заливал ему глаза, мешаясь с невольными слезами на щеках, горло раздирало от холодного воздуха, а ремни стягивали кожу на запястьях, словно сдирая ее с мышц. В какой-то момент ему действительно показалось, что он держит над пропастью Чимина, умоляющего не отпускать. Увидел его глаза и розовый шрам на лице — дело своих собственных рук. А потом из глубины сознания послышался голос. Низкий, холодный, жестокий голос его отца. «Юнги, ты все испортил, — шептал он, приближаясь, — посмотри, что ты наделал. Такое красивое лицо, теперь оно осквернено тьмой. Кому оно теперь понравится, Юнги? Как он будет с этим жить?» Злость пробирала до костей, и все его тело трясло, потому что ей не было выхода. Донгон ударил его тяжелой палкой по хребту, но Юнги больше не реагировал. Боль и крики стали самой плодородной почвой для тьмы в его душе, и наконец из нее начал проявляться зверь. Тяжелое дыхание и тихая поступь послышались за спиной.       Оранжевое солнце коснулось северного горного хребта и озарило все вокруг, заливая красными тенями. Небо порозовело. С трудом восстанавливая дыхание и почти падая от усталости, Донгон остановился и посмотрел вдаль. Вечер, медленно переходящий в ночь, — это, пожалуй, самое красивое время дня. Но не сегодня. Во многих смыслах этот ритуал стал испытанием и для него тоже, и когда Юнги замер, уходя в себя, Донгон заплакал. Все его силы кончились, сдерживаться больше он не мог и, бросив ветку у костра, сел прямо на холодную влажную землю, а потом вытащил из сумки пачку сигарет. Поджег об тлеющие угли тоненькую щепку и прикурил от нее. Все, что мог, Донгон сделал, и теперь ему осталось лишь ждать, напряженно наблюдая за безмолвной, но не менее пугающей от этого, внутренней борьбой человека и зверя, живущего в нем.       «Зачем ты все еще пытаешься его удержать, Юнги? — голос становился все громче, властными невидимыми руками сжимая его плечи. — Отпусти. Отпусти его, все равно ничего не выйдет. Ты знаешь, кто ты на самом деле, ему не нужно жестокое животное, жаждущее только одного — убивать. Ты хочешь убить его, Юнги? Не ври себе, ты знаешь, что это случится. Рано или поздно твоя пасть сомкнется вокруг его нежной шеи и выпустит всю кровь из его вен».       Юнги слушал, принимал каждое его слово, застыв безмолвной статуей на краю обрыва. Лучи закатного солнца падали на его блестящее от пота лицо, ласково поглаживая. Казалось, они вторили голосу в голове: «Ради чего ты борешься? Ты знаешь, что это не имеет смысла, ничего не поможет. Ты навсегда останешься тем, кем и был — зверем, что охотится во тьме. Брось, Юнги, брось это. Отпусти ремни, и мы снова будем вместе».       Энергия клубилась в его груди, набираясь сил, и начинала давить на ребра изнутри. Дыхание участилось, сердце, человеческое сердце, билось из последних сил. Еще немного и оно станет сердцем зверя. «Ради чего вся эта боль? Ради чего? Она не имеет смысла, и ты идиот, если веришь в обратное». Волчья сущность подкралась к нему, выждав удобный момент, когда сознание начало мутиться и медленно уплывать во мрак, и приготовилась занять свое место.       Застонав, Юнги склонился и уперся руками в рыхлую землю, вжимая в нее проклятые ремни, за которые все еще держал висевшие над пропастью бетонный блоки. Выстраданное обращение оказалось в сотню раз больнее обычного и тем хуже, что растягивалось, словно волк намеренно тянул время, не спешил, желая насладиться мучением человека, собиравшегося его поработить. Тело объяло пламя, пробиралось до костей. Не выдержав, Юнги закричал от невыносимой боли, и его глаза, которыми он уже ничего не видел, загорелись красным.       Еще мгновение — и все бы закончилось. У него не было сил сопротивляться, как бы ни старался, казалось, зверь всегда был сильнее. Но вдруг где-то далеко, за огромной, высоченной стеной послышался чей-то голос, другой, ни голос отца, ни его собственный. Мягкий, нежный, высокий голос. «Пожалуйста, не надо, — шептал он испуганно, — только не это! Прошу, хен, не делай этого. Ты нужен мне. Ты нужен мне. Ты нужен мне».       Голос отца тут же всполошился и принялся перебивать, заглушать, но Юнги зацепился за образ Чимина в своем сердце, за его слова, за свою последнюю надежду. То, как он пел прошлой ночью. Побудь со мной, побудь со мной… Черт возьми, Юнги хотел слушать это пение всю свою жизнь. Как бы ни был приятен вкус крови на волчьем языке, нет, он не мог выбрать его. Хотя бы потому, что уже знал, как сладок поцелуй истинного. Кем он станет, в самом деле, если променяет его на смерть? «Хен, я знаю, что ты сможешь».       «По крайней мере, он верит в меня, — подумал Юнги, — я не имею права его подвести». А сил всегда было больше, чем ему казалось, и собрав их по крупицам, жалкие остатки, оказавшись на волоске от обращения, он прогнал его. Забил в самый темный угол, запер на замок в клетке, где ему самое место. И глоток свежего воздуха никогда не был столь прекрасен.       Открыв глаза, Юнги вдруг обнаружил, что вкопался руками в землю на несколько сантиметров, и тихо, с хрипом, засмеялся. Сбросить с плеч самый большой камень в своей жизни оказалось более чем приятно, если забыть об исполосованном, обколотом и избитом теле, которое он отвоевал.       — Эй, Донгон, — позвал он, чуть не падая плашмя на землю, — не поможешь? Иначе они меня утянут, и смысла точно не будет во всем этом дерьме.       Мужчина, куривший уже третью сигарету, сразу же бросил ее в огонь и быстро оказался рядом. Но прежде чем взяться за ремни, посмотрел Юнги в глаза.       — Ты справился с ним? Уверен?       Парень заулыбался и чуть не заплакал.       — Да, черт возьми, попробуй это спутать еще с чем-то, у меня сейчас руки оторвутся нахрен, помоги!       Схватившись за ремни у самых креплений, Донгон взял вес на себя, и Юнги с облегчением освободился, сразу падая на бок. Мужчина перехватил и вытащил оба блока обратно, а потом взялся за Юнги. Полдела, конечно, самого сложного, было сделано, но теперь осталось еще залечить все его раны. Взяв за подмышки, он оттащил почти потерявшего сознание парня в палатку, а потом сходил за аптечкой. Даром, что волчья сущность наделила его ускоренной регенерацией тканей, и все раны должны зажить раньше, чем он свихнется от горящей боли во всем теле.       — Не засыпай только, — сказал Донгон, начиная обрабатывать спину. — Тебе нужно закрепить результат.       — Сколько можно? — простонал Юнги в спальный мешок.       — А ты думал, укротителем стать так просто? — усмехнулся Донгон и плеснул антисептик на кровавые борозды.       Теперь стоны и ругательства звучали как бальзам на душу. Хотя им обоим пока еще не верилось, что все получилось. Это же просто безумие.       Голоса доносились издалека, их с трудом можно было разобрать, и все вокруг смешалось, как две наложенные друг на друга картинки под темным мутным фильтром.       — Я не знаю, что случилось! — говорил Хосок, сидевший рядом с Чимином на диване, бледный как простыня. — Он что-то бормотал, мне кажется, и сам не может объяснить.       — И на полчаса оставить нельзя, — вздохнул Эрик, садясь на корточки перед сыном и обеспокоено осматривая его. — Ну, Чимин-и, что такое?       А он и в самом деле не знал, не понимал, какого черта его мир рухнул в одну секунду и превратился в нечто совершенно невообразимое, в дикую мешанину смазанных образов и звуков. И его тело словно пыталось вспомнить старые ощущения, вызывая только далекие смутные фантомные боли. Единственное, о чем мог думать среди этого хаоса, — это Юнги, и единственное, что Чимин точно понял, — с ним что-то происходит.       — Чимин, эй! Тебе плохо? Что с тобой, ты можешь сказать? — допытывался Эрик, потрясывая его за плечи.       Но парень только качался вперед-назад, держась за голову. Она грозила разорваться. Дыхание то ускорялось, то вовсе прекращалось еще несколько долгих минут, пока все в мгновение не закончилось. Будто кто-то нажал на стоп и выключил этот фильм ужасов в его сознании, и он обнаружил свое напряженное тело скрюченным на диване в окружении взволнованных отца и друга. Головная боль и сухость во рту были более чем реальными.       — Не смотрите на меня так, — сказал Чимин наконец, и его голос хрипел так, словно он кричал несколько часов.       — Перестанем, когда ты расскажешь, что происходит и пора ли везти тебя обратно в больницу, — ответил Эрик и устало пересел в кресло.       Чимин, казалось, этого вообще не услышал и спросил:       — Эрик, скажи честно, ты знаешь, куда уехал Юнги?       — Веришь, нет, понятия не имею, да и не особо хочется, это не мое дело, — сказал тот, недовольно нахмурившись.       — Хочешь сказать, ты снова почувствовал то, что происходит с ним? — спросил Хосок.       — Не знаю, скорее всего, да, — Чимин пожал плечами и откинулся на спинку дивана так, что через пару секунд уже почти лежал.       — А сейчас-то лучше?       — Да, только пить хочется.       — Принести воды? — спросил Эрик и собрался было подняться.       — Принеси пива, — ответил Чимин и, увидев реакцию отца, хитро ухмыльнулся.       Хосок честно попытался подавить смешок, но у него ничего не получилось.       — Знаете что, — вздохнул Эрик, устраиваясь в кресле поудобнее, — берите все, что есть, и валите на улицу, пока погода хорошая, воздухом подышите.       Чимин устало рассмеялся и кое-как поднялся с дивана не без помощи друга, конечно.       — А ты что, старик? — спросил он. — Послеобеденный дрем?       — Именно так! — с гордостью кивнул отец и показательно закрыл глаза, расслабившись в своем кресле.       Переглянувшись, друзья пошли на кухню за парой бутылок пива, закуской и тихо вышли на задний двор. Они были рады, что Эрик сам прогнал их, потому что предстоящий разговор должен стать личным, только между ними. И только они оказались за закрытой дверью на свежем воздухе под теплыми лучами закатного солнца, ухмылка и вся непринужденность исчезли с лица Чимина, как и не было. Оно снова стало мрачным и задумчивым, а в глазах смутной тенью проскользнула чужая боль.       Когда они уселись в креслах с видом на лес, Хосок взглянул на друга и удрученно вздохнул.       — Ну что? — спросил он и открыл пиво, готовый слушать.       — Знаешь, Хо, — сказал Чимин, и его губы дрогнули, — мне кажется, теперь все будет хорошо.       — В самом деле?       — Да, — он кивнул и слабо улыбнулся. — По крайней мере, должно быть…