24. Похороны

      В машине было холодно и пахло волками, даже несмотря на три картонки ароматизатора, привязанных к зеркалу заднего вида. Струнный квартет из колонок, запотевшие от тяжелого дыхания стекла. Чимин чувствовал себя похороненным заживо, пусть и весьма прозаично красиво. Время на часах — семь утра, второе ноября, снаружи пять градусов и противная морось. Самое раннее, когда врач согласился его выписать, и теперь им нужно ухитриться успеть в Сеул к полудню. Церемония кремации, Чимин не хотел о ней думать. На самом деле, все еще не мог до конца поверить, что это все на самом деле.       Они виделись с Мэй совсем недавно, и потом ее выписали, потому что ей стало лучше, так какого черта она мертва?! Его это злило, удручало и вгоняло в такую тяжелую скорбь, что казалось, из нее вовсе нет выхода, пока эта кабала не начиналась заново, бросая его то в жар, то в холод. И такая усталость во всем теле, по правде, Чимину хотелось проспать пару-тройку суток без единого пробуждения, потому что существование превратилось в нечто отвратительное, тошнотворное и совершенно невыносимое. Физическая боль была лишь каплей в море его растянувшихся страданий. И все же он выносил это, терпел и не спал с четырех утра, не зная, когда им придет конец, и подозревая, что теперь только в день его собственной смерти.       Когда Донгон садился за руль, в открытую на мгновение дверь ворвался ледяной воздух с мелкими каплями дождя и ударил по лицу, возвращая в реальность. Но Чимин ни двинулся, ни обернулся, ничего не сказал.       — Так, ну что, поехали, Юнги уже вышел к остановке, заберем его там, — сказал Донгон, смотря на сына и явно ощущая его нежелание разговаривать.       Он перестал это делать с того момента, как очнулся в больнице. Даже на вопросы врача отвечал только жестами и движениями головы. Донгон и Хосок пытались разговорить его, как-то утешить, но все без толку, как говорить со стеной, хотя они все равно не опускали руки. Надеялись, что это получится хотя бы у Юнги, пожалуй, он был единственным, на кого оставалось положиться в этом плане. Он не приезжал в больницу вчера, потому что они с Намджуном искали тело и избавлялись от него и остальных следов. Чимин все знал, потому что хен писал ему едва ли не о каждом своем шаге, не получая в ответ ни строчки, ни эмоджи.       — Чимин, как ты себя чувствуешь?       Молчание.       — Эрик ведь написал тебе насчет плана на сегодня? — молчание. — Церемония в двенадцать, в два часа поминальный обед, Эрику нужно будет остаться в Сеуле еще на пару дней, чтобы закончить с документами, я поеду обратно вечером, если хочешь, возьму вас с Юнги с собой, скажи мне, или останешься и вернешься с отцом?       Чимин не ответил, но отреагировал, нахмурившись. На самом деле, эти слова на пару секунд запутали его, потому что мысль «Донгон — мой отец» вертелась в подсознании так долго, что пропитала сознание насквозь, как разлившиеся по рубашке чернила из ручки. В конце концов только через несколько минут он кое-как кивнул, что значило: да, я вернусь с тобой. Донгону оказалось это трудно понять.       — Со мной поедешь? — переспросил он и, услышав тихий вздох, согласился и на такой ответ.       Чем дольше эту напряженную тишину разбавляла только восьмая симфония Шуберта, тем более неудобно становилось Донгону, и он не мог дождаться, когда уже Юнги сядет в машину и разбавит атмосферу. С этим парнем он хотя бы давно научился справляться.       Дождь усилился, когда внедорожник остановился около остановки, и Юнги, выбежав из-под навеса, быстро запрыгнул на заднее сидение. Встряхнулся, как собака, и Донгон уже собрался тронуться с места, когда Чимин вдруг открыл свою дверь и стал медленно выходить.       — Чимин? — мужчина протянул руку к нему, но она тут же наткнулась на захлопнутую дверь.       Совершенно никуда не спеша, двигаясь словно в замедленной съемке, он сделал три шага под дождем, не замечая его, и пересел назад, к Юнги. Просто ему было жизненно необходимо чувствовать тепло его тела сейчас. А впрочем, как и всегда с первого дня их встречи.       Маяк, что светит во тьме и спасает от крушения. Якорь, что удерживает маленькую одинокую лодку в необъятных просторах океана. Чимин хотел сказать ему что-то благодарное, но не смог. Казалось, любое слово, которое слетит с его губ, окажется неправильным, неуместным, глупым и бесполезным. Все выглядело бессмысленным в сером фильтре его теперешнего восприятия.       — Эй, Чимин-и, — позвал Юнги и взял его теперь единственную свободную руку, другая была замотана в бандаж. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Неуверенно, но Чимин поднял пустой взгляд. Почувствовал биение сердца, потому что хен приложил его ладонь к своей груди, и тепло медленно и осторожно пробралось в замерзшее сердце. Как будто шторм закончился и наступила благословенная тишина. На большее Чимин и не мог надеяться, как вскоре уснуть тяжелым сном на плече Юнги, теплого как одеяло с подогревом, чтобы не чувствовать перманентную тревогу и боль, пускавшие глубокие трещины по его психическому состоянию. Там, во сне, он оказался один на берегу моря и обрадовался этому, потому что впервые увидел что-то хорошее и спокойное. Никаких теней, никаких волков и чьих-то далеких криков, разрывающих сердце на кусочки.       — Ты его усыпил, что ли? — спросил Донгон, услышав тихий храп сзади.       — Скорее, просто успокоил эмоции, он хотел спать, но не мог, — сказал Юнги, задумчиво смотря в окно.       — Как ты это понял?       Вопрос показался ему странным, а ответ — до глупости очевидным.       — Почувствовал, — ответил он.       Как будто бы чересчур просто. Но нормально ли это? Юнги не знал, да и размышлять на эту тему не особо хотел, были и другие, гораздо более важные.       Дорога была долгой, пусть Донгон и превышал скорость везде, где только мог, времени хватило на обдумывание всех вопросов. Конечно, на часть из них ответ было найти априори невозможно, но по крайней мере один, самый важный, был решен до самого Сеула — Чимин спал как ребенок и проснулся, только когда они уже въехали в город. У Юнги ушла на это половина сил, и оставалось только надеяться, что на оставшийся день их хватит. А он обещал быть крайне тяжелым.       Хотя Чимин выглядел максимум сонным и уставшим, пусть и был на самом деле разбит вдребезги, это становилось заметным, только в редкие минуты, когда он реагировал на чужие слова и тут же передумывал что-либо отвечать на них. В подернутых грустью темных глазах мелькала тень нервного срыва и пропадала, как не было, вновь и вновь оборачиваясь полным безразличием ко всему вокруг. Единственный раз, когда он почти произнес хоть пару слов, даже открыл рот, но все равно промолчал, как выброшенная на берег рыба, хватая воздух, когда они с Юнги были в доме Мэй и переодевались к церемонии в черные костюмы.       Сидя на своей старой кровати, Чимин хотел попросить хена завязать ему волосы, уже длинные, они начинали мешать и надоедать. В итоге этой просьбой стала просто резинка, которую он протянул ему с тяжелым вздохом погибающего от мучительной непроходящей боли.       Юнги аккуратно собрал Чимину волосы перед зеркалом и спросил:       — Так пойдет?       Бросив на отражение лишь короткий взгляд, он слегка кивнул. Ему было без разницы, как они будут убраны, лишь бы не раздражали своим метанием по ветру. Не хотел вообще долго смотреть на себя, сталкиваться лицом к лицу с собственной скорбью, расписавшей его с ног до головы черно-белыми красками, но перед уходом все-таки посмотрел. И замер перед зеркалом во весь рост. Оно видело его в лучшие, прекрасные дни, и теперь, наверное, сильно бы удивилось, если бы могло. Черный костюм двойка с белой рубашкой, пиджак надет наполовину — висит на левом плече, прикрывая бандаж, фиксирующий руку на груди, и бледное лицо, больше не скрытое падавшими на него волосами. Мешки под уставшими погасшими глазами и огромный жуткий шрам от лба до подбородка. Черт возьми, и каким образом все сошлось к этому? Он покидал Мэй совсем другим человеком. Ярким летним солнцем. А вернулся хоронить ее изуродованным и воспаленным комком нервов.       — Ты очень красивый, — сказал Юнги, отвлекая от прожигания своего отражения взглядом.       Чимин обернулся на него и вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть, на мгновение. Она была на грани отчаянной истерики, но все же улыбкой. Искренней, благодарной, немного смущенной. Юнги взял его за руку, уводя из комнаты. Пора было ехать, чтобы уже наконец пережить самое печальное событие в жизни, долгое ожидание ведь всегда делает только хуже.       — Она бы хотела, чтобы ты улыбался, — тихо сказал Юнги, когда они выходили на улицу.       Эрик и Донгон уже ждали их у машин. В ответ Чимин дважды сжал руку хена, но улыбнуться еще раз у него не получилось.              А кошмарный сон все никак не мог закончиться. Нескончаемый, даже в те дни до Хэллоуина, когда все как будто было хорошо. Но в какой момент жизнь превратилась в него? Когда он понял, что Юнги его истинный, когда узнал, что он оборотень? В день их встречи спустя семь лет или вечер, когда он сошел с автобуса в тихую полутьму небольшого города, который едва ли помнил с детства? В тот момент, когда они прощались с Мэй на центральном вокзале Сеула и он сел в автобус, предвкушая грядущее путешествие?       Церемония длилась так долго и мучительно, что Чимин удивился, когда она закончилась и показалась крохотным мгновением. Щелчок пальцами или один удар сердца, которое все еще почему-то билось, с отчаянным усердием перекачивая кровь. Во время прощания, он так и не нашел в себе силы посмотреть на нее в последний раз, как бы Юнги ни старался избавить его от тяжелых эмоций, они придавили его бетонной плитой, раздробив все кости. Зато на урну за стеклом в хранилище, куда они привезли прах, он смотрел очень долго. Пожалуй, гораздо дольше, чем следовало бы, особенно ему, но уйти было так трудно.       А может быть, в ту ночь, много лет назад, когда два ребенка впервые встретились?       Все ушли на улицу, чтобы в очередной раз успокоить собственные нервы и покурить, обсудив его состояние, пока он продолжал сидеть на неудобной скамье и мысленно разговаривать со всем, что осталось от тетушки Мэй — урной с прахом, окруженной белыми цветами — вопрошая и благодаря, вопрошая и благодаря. Снова и снова. Ему так хотелось обнять ее и сказать «я тебя очень люблю», от невозможности этого внутри все болело еще сильнее.       Когда Юнги вернулся за ним, погладив по плечу, тихо сказал:       — Нам пора идти, Чимин-и.       Но тот не пошевелился. Застыл как статуя на кладбище. Дышал поверхностно и почти не моргал. Тогда, вздохнув, Юнги поцеловал его в макушку и ушел. Что еще сделать, он не понимал, и к тому же его силы уже были на исходе.       Чимин даже не думал, сколько прошло времени, ничего не замечал, пока рядом вдруг не оказался Донгон, сидевший рядом. Держа подрагивающие руки на коленях, он также неотрывно смотрел на урну за стеклом.       — Она была самым добрым человеком из всех, кого я встречал, — сказал он с тяжелым вздохом, опустив голову, чтобы слеза не скатилась по щеке, а капнула с влажных ресниц на пол. — И такой понимающей. Мне казалось, я мог сказать ей все, что есть на душе, и она обязательно найдет слова и поймет меня.       Слушая его, Чимин чувствовал, как внутри все дрожит, готовое обрушиться, и ему стало страшно. Донгон помолчал, тяжело дыша и смотря в пол, а потом поднял взгляд обратно и продолжил:       — Прекрасный человек. И она всех любила, тебя особенно. Ты был ей сыном, и она так радовалась за тебя. Помню, как после твоего первого концерта, она мне позвонила спустя два года и рассказывала, как хорошо у тебя получается танцевать. Ты бы слышал, будто сама была на сцене и танцевала с тобой, такая счастливая…       И тут Чимин не выдержал. Сломался окончательно: согнувшись пополам, уткнулся лбом в колени и заплакал. Слез становилось все больше и больше, он пытался их побороть, но потом и вовсе громко зарыдал, как ребенок, вздрагивая и стыдливо закрывая лицо рукой. Боль наконец-то вырвалась наружу, и обнимая его, Донгон улыбался сквозь собственные слезы.       — Станет легче, Чимин-и, — прошептал он, прижимая его голову к своей груди и поглаживая по спине, — обещаю, станет легче.       Эти слова едва ли имели для него сейчас какой-то смысл, только звучали как колыбельная на неизвестном языке. Когда хоронишь любимого человека, невозможно представить, что однажды станет легче и постепенно уйдет эта боль от осознания, что его больше нет, хоть это и чистая правда. И все же от слез стало проще дышать, уже что-то, они растворили в себе тяжеленный камень сожаления, лежавший на душе, и, перестав плакать, Чимин смог свободно вздохнуть и наконец-то подняться, чтобы уйти.       Донгон придерживал его за локоть, когда они спускались по лестнице, а на улице, увидев изменения в его лице, Юнги крепко обнял. Чимин все еще не желал говорить, и никто также ему ничего не сказал. Вчетвером они молча сели в машины и поехали на поминальный обед. Всем уже хотелось, чтобы мучительный день поскорее закончился и жизнь продолжила идти своим чередом, но Чимин ждал обед больше всех. Ему очень сильно хотелось выпить, хотя он и не представлял, сможет ли вообще остановиться и перестать топить горе в алкоголе. Это бесполезно и бессмысленно, но ему так трудно удержаться.       Невозможно буквально. И за первой стопкой соджу сразу же пошла вторая и третья. Четвертая, пятая, шестая, и на этом он считать их перестал. Остальным пришлось постараться, чтобы убедить его в необходимости есть и не заливать алкоголем пустой желудок. В каком-то смысле Чимин был уже пьян до того, как выпил в первый раз в память о Мэй. Во всяком случае таким выглядел, поэтому никто особо и не заметил разницы, когда его сознание действительно поплыло от соджу. Надеялись, что хоть так у него получится расслабиться и сказать хоть слово. Тост, конечно, даже не предлагали сказать, но постоянно говорили и смотрели на него так, чтобы показать, что ждут от него какого-нибудь ответа.       Донгон боялся, что парень замкнется в себе, пропадет в своих темных мыслях и не сможет из них выбраться, а Эрик явно видел, как это уже происходит. Помнил самого себя после похорон брата, картина была точно такая же удручающая. Юнги же чувствовал все это на себе. Его силы закончились, и теперь они оба шли ко дну, как два связанных между собой камня. Он только просил время идти быстрее, чтобы уже лечь спать и проснуться наутро, отдохнувшим и полным сил, готовым снова помогать Чимину держаться на плаву. Ему было чертовски жаль, что он не всесилен, что столь важный ресурс сейчас иссяк и способности стали лишь пустым названием.       Тяжело было видеть, как в четыре часа дня Чимин уже еле держал стопку, еле сидел за столом, напившись до крайности. И отказывался остановиться, мотая головой, когда его начали об этом просить, или вовсе игнорируя, словно собирался напиться до абсолютного беспамятства. Хотя, по сути, так и было. Ему хотелось забыть обо всем, что было, забыть, кто он сам, и, может быть, исчезнуть. По крайней мере, на время. Никакие слова больше на него не влияли, он их не слышал.       — Он точно не твой сын? — сказал Донгон, когда Юнги вышел на улицу покурить, а Чимин тенью вскоре последовал за ним. — Реагирует на смерть, точно как и ты.       — Да уж, если так, он сопьется за пару недель. И как его остановишь?       — Может, у Юнги получится… похоже, он единственный кандидат.       Ветер бросал дым прямо в лицо. Кружил его у Юнги перед носом, но все вокруг затихло, когда Чимин вдруг привалился на его плечо, устало вздыхая. Пошатывался, почти ничего не видел поплывшим взглядом, но не чувствовал себя настолько пьяным, каким выглядел со стороны. Ясность мысли ни на секунду не покинула его, размышления продолжались, как и на трезвую голову, и он замечал все, каждую мелочь, жест или тихо брошенное кем-то слово. Проблема была только в том, чтобы выразить свои мысли, но он не очень-то и хотел, весь день до этого момента, во всяком случае.       Промахнувшись с первой, Чимин забрал у Юнги сигарету со второй попытки и затянулся, выпрямляясь и расправляя плечи.       — Знаешь, в чем самая хуйня? — вдруг спросил он хриплым голосом.       — В чем? — Юнги напрягся, вслушиваясь, потому что это были его первые слова со вчерашнего утра, и казалось, они должны значить очень многое.       — В том, что это только начало.       Затянулся еще раз и выдохнул перед собой большое дымное облако.       — Ты о чем?       — О жизни.       И все равно Юнги не понял, что он имеет ввиду.       — Нашей жизни, — добавил Чимин, взглянул на хена, убеждаясь, что эти слова так и остались для него бессмысленными, и вздохнул так тяжело, будто шел весь день и только сейчас наконец-то пришел в пункт назначения. — Ладно, неважно, я так устал.       — Думаю, мы уже скоро поедем домой.       — Домой… — эхом отозвался он и слабо улыбнулся.       «Точно, — подумал с тоской и теплом одновременно, — теперь мой дом там». С одной стороны ему это нравилось: лес, тишина и спокойствие, истинный, пусть и пугающий волк временами, но добрый, нежный, любящий, еще и новые хорошие друзья, а с другой — тяжело уезжать отсюда, понимая, что этого, прежнего и привычного, дома больше нет. Данный факт просто следовало принять и постараться не обдумывать слишком долго и часто, Чимин искренне старался это сделать, и Юнги мог это почувствовать. Как забираться на высокую отвесную скалу без возможности спуститься обратно вниз и с минимальной страховкой. Страшно, да, но выбора-то нет, если не хочешь сорваться и умереть, расплющившись о камни и землю малиновым вареньем.       Чимин не хотел, не сейчас так уж точно, поэтому вернул остаток сигареты и приободрился, кое-как улыбнувшись. Конечно, ничего хорошего за этой улыбкой не было, только боль и преодоление.       — Тогда надо их поторопить, — сказал он и уже собрался вернуться внутрь, но задержался, чтобы сказать растерянному Юнги: — Спасибо, хен.       Тот ничего не ответил, потому что затягивался сигаретой, а когда выдохнул дым, Чимин уже ушел. Но в целом мог бы он сказать что-то в ответ, даже если бы парень остался? Вероятность стремилась к нулю с каждым витком размышлений о нем, потому что эта странная храбрость удивляла, поражала и внушала необычное уважение. Мурашки по коже и никаких слов. Еще утром он казался живым мертвецом или ослабевшим ребенком, близким к самоубийству, а сейчас улыбнулся, словно сам успокаивал Юнги, «все будет хорошо», словно что-то внутри него переключилось. Разобрался с проблемой внутри себя, это внушало некоторую долю оптимизма, если не считать его слов о том, что это только начало.       Они застряли в голове, пугали, волновали, заставляли нервничать, и Юнги думал об этом весь путь домой, смотря на мелькающий в окнах темный лесной и городской пейзаж. Чимин спал у него на плече и не видел снов, Донгон молчал, слушая свои любимые симфонии, и, оставшись один наедине с загадкой, Юнги чувствовал себя потерявшимся в тайге волчонком. Его зверь не подавал признаков жизни со вчерашнего утра, когда потерял контроль и позволил человеку вернуться в свое тело, но теперь, казалось, поскуливал где-то очень далеко внутри. Но они оба не понимали, что не так.       Это ощущение только усилилось, когда наступила ночь. Они вернулись в сумерках, Донгон высадил их у дома семьи Пак, а сам поехал к себе, пожелав им доброй ночи. Чимин как будто бы проснулся, но Юнги все равно пришлось тащить его до кровати, почти нести на руках — от усталости тот едва передвигал ноги и постоянно что-то бормотал — потом раздеть и уложить в постель. Уже почти снова уснул в процессе, но стал тянуть руки к хену, точно ребенок к родителю. Он не хотел засыпать без него и боялся остаться в одиночестве, ведь отчаяние поджидало его, спрятавшись в глубокой тени в углу комнаты, будто чудовище, выбравшееся из снов в реальность, жаждущее сожрать его заживо.       Юнги лег рядом и прижал Чимина к себе, чувствуя, как в его душе клубится и теплится страх. Маленькое семечко, посеянное снами и взращенное реальностью. Совсем скоро оно вырастет в большой и прекрасный в своем трагизме терновник.       — Не забывай об этом, хен, — пробормотал Чимин ему в плечо, казалось, уже во сне.       — Не забывать о чем? — тихо спросил Юнги.       — Что ты меня любишь…