Глава 10: Великое княжество Финляндское (часть 1)

Ноябрь 1807. Тучи над Шведским королевством сгущались – и лик беды грядущей в завихреньях тьмы той проглядывался. Потрясенья, что земля французская выплеснула, словно вихрь, за собой королевства утягивали. Надеялся Тино, что вихрь тот до берегов его северных не достанет никогда – только не когда вся Европа забороть его силилась. Но всё глубже в водоворот погружался он, да внезапно для себя нашел вдруг, что одной ногой уж в пропасть соскальзывал. Заключенье мира в Тильзите громом средь неба явилось – громом, что за окнами сейчас его раздавался средь тьмы ноябрьской. Если раньше опасностью лишь из Франции далёкой веяло, то теперь к самой границе восточной угроза простерлась – что и раньше неспокойна была, да лишь союз против Наполеона от вражды открытой с Россией спасал. Союз закончился тот – на требованье императора российского к блокаде Британии примкнуть король отказом ответил. Холод войны будущей будто пятки ему лизнул. А когда королевство Датское из-за атак британских нейтралитет на враждебность сменило, любая надежда на мир улетучилась – и ни единой ночи за полгода те Тино спокойно не спал. – Нам придется отступать до севера, истощая силы вражеские. Задача же войск на земле вашей – и твоя в том числе – в Свеаборге да в прочих крепостях силы русских сковать… Бервальд при свете лампы карту на столе разложил, в детали плана его посвящая. Визит друга его, что самолично приехал в Або к нему о стратегии командованья сообщить, радостью сердце наполнил, несмотря на обиды колючие, – но решимость его, неколебимая прежде, сомненьями разъедалась. Страхом народа его, пред боями грядущими – да слухами, средь армии ходившими, что не удержит Финляндию королевство Шведское. – …пока весной навигация возможна не станет – да пока подмога не прибудет из Швеции. Гром за окном раздался, заглушенный метелью да снегом мокрым, - под стать смятенью его подспудному. – Как думаешь, может ещё Густав на попятную пойти? Вопрос внезапным вышел – даже для него самого. Надежда, отчаянная, да день ото дня всё стихающая, умирать не желала – но почти потухла от взора Бервальда, смятенного да виноватого, что голову вскинул, в лицо Тино глядя. – Сомневаюсь. Нисколько ненависть его к Наполеону не утихла. Тино взгляд отвёл, правду горькую принимая. Двадцать лет назад скажи ему, что наследник от отца своего, Густава III, будет как день от ночи отличен, возрадовался бы он вести сей. Но монарх его, что набожностью, аскезой да упрямством пред испытаниями славился, упрямством тем даже при катастрофе тильзитской не поступился, число врагов уменьшать не собираясь – на помощь британскую да Божью в схватке с Наполеоном рассчитывая да вероломство России клеймя, что в союз с исчадием ада вступила. Землю Тино тем самым вновь под удар подставив. Уловил Бервальд мысли его – встал он, стол обойдя, рядом с Тино на стул опустившись. Ладонь его на плечо положил, ободряя. – В Стокгольме многие не рады началу войны. Но Густав верит, что сумеем отбиться мы. И если флот британский море блокирует – то хотя бы от датчан мы избавлены будем. А если русские и у тебя увязнут, если истощим мы их достаточно… – Ты сам веришь в то? Замолк Бервальд, мрачным взором Тино встреченный. Долгие секунды Тино в глаза смотрел ему. Голову опустил – так говорить было легче, что на душе запеклось. – Бервальд, я… Что бы ты обо мне ни думал, до последнего я биться буду. – Знаю, - Бервальд его горячо прервал, за ладонь, что на коленях лежала, схватив. – То, в чем обвинял я тебя, – не в себе я был, разум свой затуманить позволил. – Ты… говорил мне уже. – И столько раз скажу, сколько потребуется! И пяти лет с завершения войны с Россией не прошло, как в извинениях Бервальд рассыпался – за в предательстве подозренья, за то, что раздор посеять меж ними вышло. Неожиданность та мёдом на сердце израненное легла – так до конца боль и не исцелив. Так до конца чувства чистые не воскресив. Но не об этом хотел Тино говорить сейчас. – Я слышал то, о чём солдаты да народ втихомолку шепчутся. О том, что не хватит у Швеции силы Россию сдержать, да что во владения императора Александра земля моя перейдет. И я… не хочу я сего. Но Бервальд… я должен знать, что сражаюсь не зря я. Поднял он взгляд вновь. Метель за окнами гудела. – Я знаю, что ты не уверен, как судьба наша сложится. Так что пожалуйста, не лги мне, что всё точно будет хорошо – раз ты сам поручиться не можешь. Но я… могу я на тебя… – Всё возможное от себя я сделаю. Обнял Бервальд его – прибежище краткое в объятьях тех Тино нашел. Тревога гудела в глубине души неутомимо, снегом сердце припорошив. Февраль 1807 Не гром пушек разбудил его на рассвете – а чувство, что тысячи сапог вражеских на землю его ступили. Солдаты лавиною обрушились, полосами лыж, словно лезвиями, тело его иссекая. Стужа раны его остудила, тревогу на дне души подморозив, что комом снежным росла, каждый раз, когда город очередной пред захватчиками ворота открывал. Таков план, об отступленье заранее решено, – Тино себе напоминал, стоило армии шведской крепость оставить, стоило отряду совсем без боя уйти, орудия русским бросая. Подмоги дождаться да в наступленье перейти – но подмога та не могла прибыть, пока лёд белой цепью залив сковывал. Холод пронзительный падение цепей тех отдалял. Лавина близилась, селенья поглощая. Ярость выхода требовала, сражений да крови врагов, – отступать был он вынужден, людей своих на милость русских бросая. Никакой расчет заблаговременный к такому готовить не мог – смятенье душило, голосами народа его пробиваясь, что брошенным да покинутым себя чувствовал, несмотря на все увещеванья шведские. Увещеванья те грамотами русских перебились, с обещаньями сладкими, что как друзья, а не как враги приходят они, что религию, язык да законы сохранят, что недругом перестанет любой быть солдат, кто присягу нарушит… Казалось Тино, будто тень орлиная в высоте кружила, его выискивая, спикировать да когтями вцепиться готовая, – и скрыться от неё недозволенным было теперь. Не прошло и месяца, как у Гельсингфорса русские нагрянули – и укрытием единственным Свеаборг остался, Гибралтар Севера, что армию вражескую на себе бы сковал. Но сковал он не только противника войска. К крепости неприступной, что посреди архипелага высилась, воды путь преграждали – теперь же лёд крепкий в самые стены впивался, дорогу удобную врагам проложив. Войска русские удвоились – а с ними и ряды орудий, что меж крепостью и городом возводились. Успокаивал Тино себя, за стенами крепости скрывшись, – сдюжат они. Если и вскрылась уязвимость у твердыни, то кто сказал, что потеряно всё? Комендант их, адмирал Кронстедт, герой войны с Россией предыдущей (поток воспоминаний – в тюрьме, в лесу – подавил он силой) – разве не устоят они с его командованьем мудрым? Разве сломится дух защитников, упрямый и боевой? Сомненья на задворки разума отступали – но вернулись вьюгой жалящей, когда вести о падении Свартхольма в крепость дошли – а затем о том, как один за другим, Гангут, Або да острова Аландские пали. Островом одиноким средь моря захватчиков Свеаборг возвышался. И недели не прошло, как артиллерия обстрел открыла. Грохот залпов тишину ночи разрывал, – и ответные залпы в сторону русских батарей неслись, в Гельсингфорсе расположенных, в городе, что защищать они должны были – а теперь своими же орудиями целились, русских поразить пытаясь. И только подумал Тино, что обстрелы ночные кошмаром наихудшим обернутся, как отряды казаков летучие по льду к самым стенам Свеаборга устремились, стрельбу на себя перетягивая. Гарнизон, остатки сна сбрасывая, под ружье становился, да казаков отгонял, не зная, чего больше истратили – нервов иль патронов, – и прятались они за скалами, отчего огонь на них вслепую летел. Не знал Тино, спросонья ли чудилось ему, как стрелял он по волосам русым, да по фигуре высокой, от когтей орлиных отбиться силясь. Ивана вскоре увидел он – глядел Тино в трубу подзорную, на остров крохотный, что близ крепости лежал, куда комендант с офицерами направился. Средь свиты вражеской выхватил он профиль духа империи Российской, что подле генерала своего стоял, невозмутимый, – да вздрогнул и трубу резко сложил, когда взгляд перевёл тот, будто бы в глаза Тино его направив. Вскоре с новостями комендант прибыл – от Гельсингфорса батареи уберут, в другом месте орудья сосредоточив; значит, не придется по городу бить, значит, из жителей мирных не попадет под удар никто – как и враг, что в городе засел, войска, склады да казармы без препятствий разместив. Горожан вывести, а затем все здания дотла спалить – то нужда военная диктовала. Решенье Кронстедта мирных не гробить облегченьем в груди отдавалось; но не мог Тино не думать о том, какой подарок русским они сделали, как осаду облегчили им. И в то же время мысли другие, отступнические, в душу закрадывались: а какого черта оказался в положенье он, где для того, чтобы врагу навредить, город свой спалить надобно? Какого черта в войну эту он вообще втянут?.. Тишина несколько дней – новым градом снарядов прервалась она. На переговорах новых Кронстедт требованье сдаться отверг, дух гарнизона сей новостью подняв; новость другая, что русские право на паре островов закрепиться выбили, уже в зоне их оборонительной, дух воспрявший подкосила вновь. Ничего. Продовольствия до лета хватит им. Пороха – тоже, если расходовать рачительно. А там помощь поспеет, и если волю и стойкость явить… Посему приказ, в начале апреля озвученный, волной оглушающей по Тино ударил. – Перемирие с русскими до третьего мая заключено. И если до третьего мая не появится помощь из Швеции, мы сдадим крепость со всем флотом и орудиями. Курьеры в Стокгольм уж отправлены. На собрании командования, в присутствии Тино, Кронстедт решение огласил, что на переговорах достигнуто было. Тишина оглушительная воцарилась – а затем взрыв возмущенья от офицеров последовал: – Как это понимать? – Как вы додумались до такого?! – У нас нет недостатка в запасах! Почему… – Молчать! – комендант гул разом заглушил, голос повысив. – Высказывал я уже соображения свои. Мало того, что подготовка гарнизона да укреплений лучшего желает оставлять, так ещё и окружены мы врагом, что по меньшей мере в два раза нас превосходит – и что, кроме нас, не противится ему на востоке королевства никто. Часть из вас не знает, что на переговорах было – они настолько в силах своих уверены, что капитуляции немедленной требовали от меня – иначе штурма не миновать. – Простите, адмирал, но что им делать ещё остается? – голос Тино подал, сквозь негодованье и шок пробиваясь. – На их месте любой без штурма бы обойтись захотел – как иначе овладеют они стенами этими? – Стены, возможно, и не дадутся им, - ответил Кронстедт мрачно. – Но пороха запасы – вот в чем наша уязвимость. Если с той же скоростью расходовать его, с коей мы при обстрелах делали, то и месяц этот не пройдёт, как запасы его иссякнут. – Но нет нужды его сильно расходовать! Обстрелы не каждый день бывают, да и не из каждого орудия… – Ваша наглость просто поражает. Тино дёрнулся да взгляд перевёл – на полковника Фредерика Йегерхорна, что заместителем коменданту их был. На переговорах всегда подле него он присутствовал, и глядел на Тино сейчас, как на дитя неразумное. – День за днём видим мы, как русские силы наращивают, что и артиллерии касается. Если ослиное упрямство разум вам застилает, то скажите на милость, вы готовы пред Его Величеством ответ держать, когда все защитники под руинами крепости погибнут? Может, лично вам головой отвечать – не составит труда никакого, но что же до других офицеров? Если не согласен кто, готовы на себя командованье принять? Тишина эхом отозвалась – Тино зубами заскрипел, резкий ответ старшему по званию сдержать силясь. Замечанье, кем был родной брат его, двадцать лет назад в Россию убежавший, и уж не поэтому ли полковник сию линию проводит, с языка слететь готово было, – обвиненье тяжкое, на кое, за неимением доказательств веских, ни один командир глаза бы не закрыл. – Именно поэтому сумел я отсрочку выторговать, - голос Кронстедта раздался, напряженье разрядив. – Без неё русские бы в любой момент на штурм решиться бы могли. А теперь по меньшей мере до третьего мая он отложен. А может, и совсем не случится он – если флот из Карлскруны успеет прибыть. – Третьего мая… – один из офицеров за столом рассуждать принялся. – Оглянуться не успеем, как наступит оно. Даже если соберется флот выступить, лёд может не успеть сойти. Что же делать тогда? – Главное, знать, что выступил он. И тогда не придется мучиться нам раздумьями тяжкими. Уцепился Тино за надежду сию, как утопающий за соломинку. Как и думал он, негодование по крепости волной растеклось, стоило гарнизону о соглашении Кронстедта узнать. Слова «предательство» да «нож в спину» отовсюду слышались, и гнев глухой зудом по коже полз. Как-то раз, мимо казармы проходя, уловил Тино разговоры – да спрятался поскорее, чтобы подслушать их – о том, что Кронстедт – изменник, а посему долг воинский – арестовать его да оборону продолжить. Дрожь охватила его. Он мог за сердцем своим пойти, к тем, что в казарме, присоединиться, и… Нет; к чему последний его заговор привел, хоть и с намерениями благими, помнил он отлично. Но как мог он присяге верным остаться – и бунтовщиков командованью сдать – если возмущенье их разделял? Если сделка, что комендант с русскими заключил, самоубийственной казалась? Неделю от сомнений ломался он – пока не понял, что не последовало ничего за разговорами сими; то ли решимости не хватило у заговорщиков, то ли плана ясного, что делать им дальше. И что всем им делать дальше, с каждым днём всё запутанней становилось. Русские настолько расщедрились, что к солдатам порой жены в крепость ходили беспрепятственно. Жены те вести приносили – что солдаты вражеские, в Гельсингфорсе на постой расположенные, не обижают их да вреда не чинят – да что каждый день полки свежие чрез город маршируют. Что о последнем не лгали они – в том из крепости Тино убедиться мог. Ночью, в темноте да в тумане морозном – видел Тино в трубу подзорную, как полки по дороге в Гельсингфорс прибывали. На льду он видел их, на островах, что одним выстрелом из крепости достать было можно. Сколько было их, сосчитать он точно не мог – но если к началу осады, судя по разведчиков донесеньям, сравнялось число защитников крепости с осаждавшими её, то теперь… в два раза превосходили они? Или в три? Нет, быть не может, что-то нечисто здесь, но как же… В горле сохло от подозренья, в какой капкан угодили они – и раз русские все силы вокруг крепости сосредоточили, значит ли это, что на всех остальных направленьях победили они, что Швеция остальная… О мире внешнем невозможно было сведенья собрать – и лишь слухами да догадками обходились они. Слухами, что армии французская да датская уж близ Стокгольма стоят; что генерал Адлеркройц, глава войск в Финляндии, уж в плену русском просиживал; что остатки сил шведских даже не думают натиск русских в Финляндии сдерживать и в бегство пустились; и что… Небылицы грязные, чтобы волю их подточить, – чем ещё всё это быть могло?! Хоть внушают они, что власть благосклонна их будет, что законы оставят их прежние – разве можно обману врага покориться? Но правда и ложь воедино мешались, и не отличить уж одно от другого было. У солдат нервы сдавали – слышал он на карауле, как шептались товарищи его, шведов виня, что бросили их. На возраженье, что умысел таков был изначально, ответ он услышал, что душу его взбередил: – Какая разница? Раньше они нас без плана бросали, а теперь по плану – отчего мне лучше от этого станет? Вспоминал Тино слова эти ночами, бессонницей мучимый. Когда ясность дня разум от морока не хранила, когда один на один с мыслями своими оставался он – тогда страхи брали его в плен и до рассвета не отпускали. За обещанья – короля да Бервальда – прислать флот да всё от себя зависящее совершить – держался он с упрямством болезненным. Звёздами тусклыми сияли они в бескрайней ночи. Но порой гасли звёзды те – и отчаянье Тино охватывало, что тщетно упрямство его – и что давным-давно его предали. Каждый раз, когда пренебрегали им, в памяти ярко всплывал, каждый раз, когда в ответ на верность равнодушье встречал он. Сто лет назад – как сейчас – в одиночестве в стане врагов он терзался, ради завоеваний забытый. Затем никем иным его видели, как попутным ущербом в жажде величие возвратить. А после – сердце заныло – предателем, лишь за то, что себя защитить он желал… Лицо с чертами льдистыми, столь дорогое, ядом подёрнулось – сколько можно? Сколько ещё страданий ему выносить ради того, кто подводит его бесконечно, кто и капли тягот его нести не готов? Он держаться до последнего будет – пока крепость под огнём не рухнет, пока не погибнет гарнизон в войне, что избежать так легко было… Месяц чаянья да сдача, если корабли не прибудут, – знал Тино, кто пытку сию придумал; негодяй со взором фиолетовым, что под кожу залезть был горазд. И если целью он ставил Тино измучить – что ж, преуспел он донельзя. Освобождал свет его, солнце тьму прогоняло – и спадало его наважденье. Часть гарнизона, хоть малая, но стойкостью проникнутая, сил ему придавала. Но всё ж безнадега порой захлестывала – от солдат остальных… да от командованья. Видел Тино, как Йегерхорн от Кронстедта не отходил, мысли коварные внушая. Инеем внутри всё покрылось, когда понял он в середине апреля, что крепость к сдаче готовят. Лёд на море не тронулся, как бы ни жаждал он. Ни корабля на горизонте – и ни весточки. В оцепененье ждал Тино дня решающего. Словно не с ним это было. Словно не он в ожидании страшном тонул. Словно не он глядел, как артиллерию со стен спускают. Словно не пред ним ворота раскрылись, неминуемое принимая. И словно не он из ворот тех с Кронстедтом вышел, первую партию орудий к ногам русских сложив. У ряда пушек командованье их стояло – с фитилями зажженными, на случай если сорвется сделка их. Но ничто церемонию капитуляции не нарушило: их полк отрешенно из крепости шел, наконец к врагу вплотную приблизившись. Краем глаза Тино смотрел, как вдалеке подразделенье русское уже начало к воротам марш, чтобы место полка, только что сдавшегося, занять. Сколько раз им ещё так местами меняться? Двадцать? Тридцать?.. – Солдаты! Поток мыслей его голос Кронстедта прервал. Застыл полк, меньше всего речи прощальной ожидая, – да на командира их, что через минуту бывшим станет, взор обратил. – Исполнили мы долг свой настолько, настолько могли. Насколько могли, верными сынами королевства Шведского оставались. Помните – вы сложите оружие с честью сегодня. Молчанье гробовое ему ответом было. Затем гул начался – шорох шинелей да орудий клацанье. Где плач, где ругань раздавались тихие, где брань в адрес командованья неприкрытая – винтовки их под надзором русских на лёд штабелями ложились. Один солдат, замерев, в отчаянии ружье об колено сломал, затем проклятьями разошелся – оттащили товарищи его, в чувство привести пытаясь. Внутри Тино гремело всё, не в пример звону вокруг размеренному. На крепость он взор обратил. Как же… как же они… Говорил им Кронстедт, что с честью сдались они – да где ж была она, честь та, в пораженье таком бесславном? Все мысли обреченные, что терзали его, поблёкли, – даже не попытались бой они дать, даже не рискнули… – Капитан, прошу подойти вас. Обращенье на шведском с русским акцентом таким тоном сказали, что сомнений не оставлял – не просьбой было оно. Подошел Тино к адъютанту светловолосому. – Часть нашего командованья беседу с вами провести хочет – да в курс обстоятельств новых ввести. Я сопровожу вас. И догадываться не нужно, с кем придётся Тино разговоры вести – с тем, кого меньше всего на свете в тот миг видеть хотелось. Но побежденных желания меньше всего триумфаторов заботили, – потому последовал он за адъютантом, ни слова не сказав. На ближайший остров привели его, что русские базой своей сделали, да в дом деревянный завели, что штабом служил, в комнату со стульями да столом незатейливым. Не стал Тино место за ним занимать, на ногах оставаясь. Двери закрылись за адъютантом ушедшим. И минуты не прошло, как голоса за ними послышались. И если один из прибывших был тем, кого Тино ждал, – фигура Ивана высокая едва ль не до потолка доставала; снял он убор головной, что по чину ему положен, чтобы при потолке столь низком выпрямиться суметь – то второго знал он по портретам лишь – да по славе дурной, что уж десятилетиями спутницей его была неотступной. Георг Магнус Спренгпортен широким шагом к Тино прошествовал. – Какая честь! – за руку он схватил его, с горячностью сжимая; опешил Тино, обращенье столь вольное не пресекая. – Какая честь с воплощеньем земли родной после стольких лет встретиться! В первый раз здесь я вас встретил, когда в Свеаборг юношей безусым прибыл служить – и с тех пор все думы мои были заняты лишь тем, как вас, Отчизну мою, осчастливить! Видит Бог, не случайно судьба вновь нас здесь свела! – с каждым словом воодушевленье его лишь крепло. – Поздравляю вас, Отечество моё возлюбленное, с тем, что день этот знаменательный наступил наконец! Двадцать лет жизни своей я отдал, лишь бы приблизить его, лишь бы… – От предателя другого и не ждал я. Выдернул руку Тино да в ладони её зажал, словно обжегшись; взгляд ожесточенный исподлобья на Спренгпортена направил. – Двадцать лет назад к врагу вы переметнулись, а затем во главе войск его убивать моих защитников пришли. Вы с ума сошли, если думаете, что расположен я к вам буду – я презираю вас всей душой и видеть подле себя не желаю. Радость во взоре Спренгпортена изумленьем сменилась, а затем – уязвлённостью плохо скрываемой. Выпрямился он во весь рост свой, на Тино сурово глядя. – Говорил я, упираться он будет. Спренгпортен на реплику Ивана обернулся – да взором с минуту его сверлил. Наконец обратился он к Тино, с лицом сдержанным поклон небольшой отвесив. – Прошу простить меня. Весьма бестактно было мне вам, сразу после потрясения такого, со своими чувствами рваться. Надеюсь, вскоре свидимся вновь, Отечество моё дорогое, - со словами этими вышел из комнаты он, дверь за собой закрывая. Лишь он да Иван в помещенье остались. С мгновенье вслед Спренгпортену Иван глядел, после на Тино взор устремив. – Не боишься вот так со своим будущим генерал-губернатором разговоры вести? – Чтобы я хоть чего-то боялся сейчас, его особенно, – от известия сего словно лезвием резануло; быть под начальством его – такую участь ему уготовили? Повернул голову Тино, лица Ивана избегать стараясь. Раздраженье со стыдом напополам в душе его бушевали. – Да боюсь поздно уже после того, как крепость мы сдали. – Понимаю, раздражен ты сейчас. Но чем скорее с порядками новыми свыкнешься, тем больше пользы будет тебе. Что-то в голосе Ивана обернуться Тино заставило – и от вида его лишь сильнее сердце в груди опустилось. Спокойствием триумфатора фигура его пронизана была, человека, уж давно всё решившего, да решенье своё в жизнь невозмутимо воплощающего. Ощутил себя он вдруг ребенком капризным, что рядом со взрослым нрав свой взбалмошный являл, – и другое чувство, что всю жизнь ненавидел он, овладело вдруг им: будто песчинкой мелкой он был, в море времён бушующем, и оттого, что станется с ним, да кто над ним властвовать будет, не имел воли нисколько. Всегда им иные распоряжались, да иные решали судьбу его. Лишь одно обстоятельство угрызенья его хоть немного сгладить могло. – Поздравляю. Столько сил под крепостью собрать, да ещё по снегу глубокому – на это много стараний потребно. Те генералы, что капитуляцию принимали у нас, – должно быть, лишь только часть полков подначальна им. Ничего не ответил на это Иван, ладонь к подбородку задумчиво приложив. Тишина в кабинете повисла – да такая, что отчего-то напрягся Тино. – Почему ты… – На льду у крепости всё командованье наше собралось. Взгляд его, пронзительный да тяжелый, Тино будто придавливал – отступил он назад на шаг, задней частью ног перекладины ощутив. Мысли поворачивались медленно – но холодело всё внутри от предчувствия кошмарного. Часы на стене тикали оглушающе. – Намного меньше нас было, чем понять мы давали вам – со временем и так узнал бы ты сие. Одни и те же подразделенья вокруг Свеаборга водили мы – чтобы вы их за новых считали. Опустился Тино на стул. В подлокотники руками вцепился. – Насколько меньше? – знал он, что пожалеет о вопросе таком. – Если всех пехотинцев сложить, да с артиллерией полки… – Иван рукою в воздухе повёл, взгляд блуждающий в потолок устремив. Не более семи тысяч солдат в Гельсингфорсе базируется. А если точнее – шести с половиной даже. Поэтому во что бы то ни стало крепость без штурма решили мы взять. Словно ударом воздух из лёгких весь выбили. Картины пред мысленным взором его проплывали – как в лицо Бервальду он глядел, до последнего держаться обещая. Как в ночи на город, врагом занятый, с болью смотрел. Как командованью перечить пытался – и не сделал ничего. Как выходил покорно, хвост поджимая, из крепости, за кою костьми лечь был должен… – Нет… – всё напряженье, что в душе копилось неделями, по щекам из глаз его потекло. Гибралтар Севера, почти нетронутый, со всеми орудиями, со всем флотом… Их не достали бы – не имели бы шанса! Всё, что оставалось им – просто в крепости сидеть, ледохода дождаться, кораблей, а теперь… А теперь из-за трусости их (его, его), из-за тупости, война вся проиграна, врагу малочисленному без боя сдано, всё разрушено, всё… – Что?.. – Иван, взволнованный, комнату в два шага пересек – слёзы ручьем по щекам Тино текли, всхлипы горькие раздавались – он подвёл, всех подвёл, и теперь… – лишь Ивана завидев, боль выход нашла – что угодно, лишь бы в себе не держать – и вскочил Тино на ноги, на Ивана бросаясь: – Лжец!! – в мундир Ивану вцепился он, в лицо ему с яростью плюнув. – Чёртов лжец, ты обманом нас клятву нарушить заставил!! – мысль, что на обман он купился, душу рвала – может, если выплеснет он её, на того, кто врагом извечным был, может, не умрет он от боли... – Из-за тебя всё, из-за тебя я всегда… – Тино! – железная хватка на запястья ему легла – и взгляд его воспалённый со взором твёрдым схлестнулся. – Конечно, обманул я тебя! Война между нами идёт! Словно волна на скалу налетела – и рассыпалась тысячью брызг, так и ярость его об Ивана ударилась, ни малейшего вреда ему не причинив. Шагнул Тино назад под грузом внезапным, что на плечи вдруг навалился, на стул опускаясь, лицо закрывая ладонями, – спрятаться, уползти со света белого в нору глубокую – вот чего больше всего на свете в тот миг возжелал. – Если вижу я способ цели достигнуть, а ещё людей да силы сохранить, то отчего пренебречь я им должен? Ей-богу… В главном не солгал я тебе, – истощенье злые шутки играло с ним; иначе как могло статься, что забота ему в голосе Ивана слышась. Что-то скрипнуло, словно дерево по паркету. – В том, что, как ни бейся, шведы эту войну проиграли бы. И если бы верные сведения в Свеаборге вы получали, если бы штурма дождались, то сколько бы людей погибло твоих? Много лет назад, в этом же городе, сказал я тебе, что не нравится мне кровь твою зря проливать – почему измениться что-то должно? – Неправда, – голос слабый из-за ладоней раздался. – Неправда, могли выстоять мы… А я взял и, - всхлип сухой, боли полный. – И крепость без царапины сдал… Хотел он, чтобы избил Иван его, чтоб чудовищем сделался, коим когда-то считал он его, коим сотню лет назад на землю его пришел, – тогда б не так тяжко было ему… – Самолично сдал? Я думал, адмирал Кронстедт за главного в крепости был. – Не остановил я его! – голову вскинул он – да лицо Ивана увидал, что напротив него сидел, стул придвинув. – О вздоре каком-то я думал, и теперь – теперь королевство… Вовремя слова он сдержал – что положенье Швеции ухудшилось стократно, что со сдачей Свеаборга судьба её в руках русских лежала. Нет. Нельзя язык о том распускать – сколько бы Иван не глядел на него участливо глазами своими бездонными. Взор Тино отвел. Ласка больней враждебности казалась ему. Вздох глубокий послышался. – Может, не считаешь ты так пока, но в глубине души согласен ты со мной. К примеру… те мысли дурные, что ты в Свеаборге про шведов думал… Тино голову крутанул, глаза распахнув от изумленья. Как сумел он… Ухмыльнулся Иван, плечами пожав. – Видишь, правильно я рассудил, - сердце в желудок рухнуло – вновь, как дитя, позволил он себя обвести. – Думал ты их не из-за натуры своей вероломной. А потому что уже почти сто лет как подводит тебя королевство твоё – и конца края не видно тому. Голову Тино повесил. Думал он… ничего он не думал – глухой болью мысль любая отдавалась. Рука на плечо опустилась ему – большая и крепкая, его, взбудораженного, заземляя. – Теперь уж точно можно сказать – моим подданным станешь ты. И может, ещё рано говорить тебе это, не решено наверняка ещё многое… Но судя по настроеньям Александра, будущее тебе светлое уготовано. Не буду пока карты все раскрывать, - искорка озорная в глазах фиолетовых промелькнула. – Но думаю, что печаль твою новость сия точно скрасит. Поднялся на ноги он – да к двери неспешно прошествовал. Сквозь изумленье, сквозь усталость невероятную, вспомнил Тино, что спросить не лишним будет. – Я твой пленник? У двери Иван обернулся, ладонью за ручку взявшись. – Формально – да, - взор его, извиняющийся, на Тино упал. – До того, как война кончится и как присягу ты принесешь. Так что волен ты ходить по Гельсингфорсу, где вздумается тебе. Но сейчас не могу без сопровождения тебя отпустить. А пока… оставлю тебя. Пусть на душе всё уляжется. Со словами теми притворил он дверь за собой – Тино с пеплом в душе оставляя.

***

Несколько дней в Гельсингфорсе провёл Тино, созерцанием занятый. Как и обещал ему Иван, караул был к Тино приставлен – из солдата одного, везде его вне дома сопровождающего. От сопутствия такого мысль невольная закрадывалась – уж настолько в победу свою русские уверовали, что даже нужным не посчитали охрану ему дать, от которой хотя бы сбежать затруднительно? Настолько от него, проигравшего, сопротивленья не ждут? – но чувствовал Тино, что не мог этот жест сильнее унизить его, чем он сам уже справился. Город, что покинул он, в крепость уходя, за два месяца не изменился ничуть – и всё ж не узнать его было, мундирами русскими запруженного. Солдаты да офицеры, кавалерия да полки артиллерийские – на каждом углу русская речь слышна была, в трактирах да подле зданий, под квартиры взятых. Горожане, к присутствию их привыкнув, уже не чурались их, без опаски мимо проходя да в разговоры вступая, – будто издревле и было так. По площади у ратуши Тино шел – солдат на несколько шагов отставал от него – да к стене прислонился, на серое небо глядя. Лишь крики чаек прерывали раздумья его беспредметные. – Думаю, не лишним будет с императором Александром условия перехода в подданство обговорить. Голову Тино на голос приглушенный повернул – двое человек в паре шагов стояли, в панталонах да в сюртуках тщательно вычищенных. Дворяне на компанию солдат русских глядели, что в отдаленье на площади живо переговаривались. Навострил Тино уши невольно, в беседу их вслушиваясь. – Думаете, пришла уже пора? – тот, что помоложе был, вопросил спутника с сомнением. – Может статься так, что войска шведские ещё вернутся. И тогда перед королём отвечать нам придется, за клятве измену. – После Свеаборга сдачи не будет другого исхода, - укол тупой под сердцем задел. – С самого начала к тому уж шло – при политике короля столь твердолобой. Вы с отцом в Або, может, не слышали, но лет пять назад Густав в мелочности своей до того дошел, что мост перекрасить приказал, что на Кюмени стоит. – Тот, на коем русские и шведские цвета были, а он захотел, чтобы только шведские, раз граница на берегу дальнем начинается, а не посредине реки, как до того было принято? – Слышал, значит? Так что немудрено, что всё к этому пришло. Посему усилий я не пощадил, дабы сына своего в войско не пустить. Дворянин юный головой покачал. Раскат хохота громкого от солдат русских донёсся, словно волны всплеск. – Умом понимаю, но сердцу до сих пор принять трудно. Столько лет при Швеции, – а теперь… Мы же половина королевства восточная. А кем при России мы будем? Лоскутом земли в империи их бескрайней? – Что ж, если «лоскут земли» от войн да поборов страдать перестанет, то устроит меня статус такой. А если времени не терять да права наши и свободы закрепить законно, так и нечто доброе выйти из истории этой может. Дальнейших слов не расслышал Тино – двинулись дворяне вдоль по улице прочь, с раздумьями тяжкими его оставляя. Мысли его о будущем в империи Российской, кое, кажется, абсолютно все неотвратным считали, были тем, что гнал он бездумно, не в силах пока сквозь себя пропустить. Говорил ему Иван, кажется, что вскоре с императором Александром ему встретиться предстоит, где о его месте в империи просветят его, – плохо помнил Тино сие, словам безотчетно внимая. Чем-то несбыточным казалось оно, о чём лишь теории строить пристало, но никак не в жизни укоренять, – то, что под русским стягом с орлом двуглавым сражаться он будет; пред императором Всероссийским кланяться, что Иван господином станет ему – успокоить его он пытался, от рыданий отвлечь; может ли статься, таков он с подданными своими?.. …И что исчезнет Бервальд из жизни его. Вздохнул Тино тяжко, себя за плечи обхватывая, хоть и солнце из-за туч выглянуло. Солгал бы он, если б сказал, что лишь только горечь от расставанья грядущего владела им, да обиды не было никакой. Слова да мысли о пренебреженье, властью шведской нанесенном, что народ его разделял, впитал он в себя да уж долго как данность учитывал, – и в том, что курс королевский войну сию спровоцировал, не было у него сомнений. Но разве после фиаско настолько постыдного, разве мог он провинность свою без вниманья оставить? Разве начальство мог виноватить, что до разгрома дошло? А если не дошло, то дойдёт совсем скоро – так отовсюду неслось. Солнечный свет слепящий вдруг сморщиться заставил его. У зданья соседнего молодой человек в плаще зеркальце в руках держал, да луч солнца словив, в глаза Тино направил. Уж возмутиться Тино хотел да к шутнику подойти грозно – как узнал вдруг в человеке том рядового из гарнизона Свеаборга, одного из тех, что особо рьяно продолженье обороны отстаивали – и что при сдаче винтовку свою поломал. Замешательство охватило его. Юхан, кажется, так его звали? Что делает он, почему… Юхан, взгляда с него не сводя, резко к переулку кивнул да в ту строну медленно двинулся. Тревога его охватила. Как же уйдет он, при конвое… Бросил взгляд Тино на солдата русского – и забилось сердце от волненья вдруг хлынувшего: солдат тот спиной к нему стоял, на беседу с компанией сослуживцев своих отвлёкшись. Значит, подвело всё ж русских высокомерие. Тино вбок осторожно двинулся, краем глаза за Юхана удаляющегося не упустить силясь. За угол он завернул – и когда, так и не замеченным, поворота достиг, то вслед за ним бежать бросился, по переулкам да по аллеям узким. Когда от площади удалились они, остановился Юхан в проходе меж домами тесно стоящими, – подоспел к нему Тино, не столько от бега, сколько от волнения запыхавшись. Обнялись они коротко – от объятий сих невидимая ноша на крупицу меньше стала. – Я так рад видеть тебя. Что стряслось? Поговорить хотел ты со мною? – Какое счастье, что удалось нам столкнуться. Да, хотел, - кивнул Юхан, бумагу изнутри плаща доставая. – Ведь то, что передать тебе я хочу, ни один русский до ушей твоих допустить не хочет. Взял Тино бумагу – письмо – да глазами быстро проглядел. И от тех строк, смысл чей уловить он успел, душа будто вверх вознеслась. Поверить боялся он, надежду ложную в сердце вселить… – Это же… – Это письмо кузины моей, что она из Оулу отправила – знал бы ты, каких трудов достать мне его стоило. Здесь все пребывают в отчаянье, что русские город за городом берут, словно орешки щёлкают, да что весь край покорился им. Только укрыли они от нас, что уж три недели как при Сикайоки да при Револаксе разгромили их! И что продвиженье на север их сорвано, что биться продолжают войска, да всё новые прибывают! Улыбка лучистая на лице расплылась. Знал он, что не могло всё так кончиться, знал… – Юхан… Счастливее новости вряд ли кто бы мне сообщил, - бросил он взгляд на бумагу драгоценную, складками разрезанную. – Боже… не только войска, но и крестьяне в партизаны уходят, в отряды лесные… – Я сам от восторга чуть не разорвался, когда письмо прочитал! – руки Юхан вскинул. – Ты не представляешь, как тошно мне было от Свеаборга сдачи, как терзался от позора я да ночами не спал. За всё случившееся трибунал Кронстедту положен да казнь смертная, - имя адмирала выплюнул он с негодованием. – Но мы, допустившие всё, лучше разве? Думал я, что пропало всё, что война проиграна, унынию поддавшись, что предатели да русские вселяют. Но теперь!.. Подъем невероятный, от отчаянья бездонного, до ликования безмерного, Тино враз испытал. Всё, чем мучился он за дни последние, смешным показалось вдруг – любовью сердце его наполнилось, к людям своим, к воле их несгибаемой, к храбрости да упорству, что из любой невзгоды выведут! Желанье в тот же миг пришло – – Нам надо попасть к ним, плечом к плечу с ними сражаться. Но как? Русские город со всех сторон оцепили… Рука ему на плечо легла – Юхан улыбался задорно. – Знаю я путь один – тот же, каким письмо получил я. Мы с товарищами перед рассветом сегодня выступить хотим. И надеюсь я, что с нами ты двинешься. Решенье принято было ещё до того, как кивнул он с горячностью. К войскам шведским прибудет он, что в Остроботнии давали отпор – да вместе с ними врагов из королевства прогонит. И тогда, – мысль тихая шептала ему, – и тогда прегрешенье своё, трусость да пред опасностью шаткость, искупит он.

***

Усилий невозможных требовало Тино к конвою своему возвратиться, сделав вид невинный, что просто разминулись они. Усилий невозможных, чтобы вечера дождаться да в постель отойти, так до рассвета глаз и не смыкая. Только часы срок нужный пробили, как подорвался он да всё самое нужное в мешок заплечный сложил, затем окно отворил, на черепицу крыши тихо, как кошка, выбравшись, – ведь у входа в дом парадного караул русский стоял. Незамеченным удалось ему по крыше прокрасться – так же, незамеченным, на дерево перепрыгнул он, вниз по стволу спускаясь. Ночь безлунная подручной была ему, когда по улицам он петлял, до места секретного, что Юхан ему обозначил – и часа не прошло, как уж по лесным тропам пробирался он, в компании товарищей верных, что вместе с ним на север устремились. Не знал Тино, что лишь несколько часов минули, как караульный отсутствие его распознал, – и что спустя не более чем четверть часа Иван в комнату его вбежал, окно распахнутое взглядом сверля. И что стол, пред окном тем стоявший, Иван в стену швырнул, в щепки дерево разломав, – от уязвленья да от ярости. 1) Если раньше опасностью лишь из Франции далёкой веяло, то теперь к самой границе восточной угроза простерлась – после заключения Тильзитского мира в 1807 году Швеция оказалась в полной заднице сложном положении: оставаясь союзницей Великобритании, она отказалась присоединиться к континентальной блокаде Наполеона. В результате страна оказалась почти в изоляции и под угрозой со стороны России. Кроме того, в августе 1807 года Великобритания напала на Копенгаген, столицу бывшей до того нейтральной Дании, и захватила флот, опасаясь, что он попадёт в руки Наполеона. После этого Дания стала союзницей Франции и присоединилась к континентальной блокаде Великобритании. Так что теперь Швеция находилась под угрозой с трех сторон. 2) …на требованье императора российского к блокаде Британии примкнуть король отказом ответил – Густав IV Адольф отличался упрямым и довольно вспыльчивым характером, религиозным рвением и воспринимал борьбу с Наполеоном как личную миссию (т.к. Наполеон для него был нарушителем привычного христианского и монархического порядка Европы, что захватывал другие государства, лишал престолов законных династических правителей и перекраивал границы, как хотел), из-за чего современники считали его человеком негибким и политически недальновидным. 3) Нам придется отступать до севера, истощая силы вражеские – перед войной 1808 года шведское командование рассчитывало не столько на активное наступление, сколько на оборону Финляндии: основные силы должны были удерживать укреплённые позиции и не допустить продвижения русских вглубь страны, одновременно сохраняя армию для последующего контрнаступления. Особые надежды возлагались на помощь Великобритании, которая должна была прислать флот и войска (что в итоге и было сделано, но их потенциал не был использован). Шведы рассчитывали, что войну удастся вести преимущественно на территории Финляндии, используя её крепости, леса и суровый климат для изматывания русской армии. 4) Комендант их, адмирал Кронстедт, герой войны с Россией предыдущей… разве не устоят они с его командованьем мудрым? – Карл Олаф Кронстедт, в итоге сдавший крепость, вовсе не считался трусом или неспособным военачальником. Опытный шведский офицер и герой русско-шведской войны 1788-1790 годов, во время обороны Свеаборга он проявил себя как способный артиллерист и получил репутацию храброго и профессионального военного. Поэтому в 1808 году именно ему доверили командование этой крепостью – одной из важнейших опорных точек шведской обороны в Финляндии. Когда русские войска под командованием Фридриха Вильгельма фон Буксгевдена осадили Свеаборг, Кронстедт скоро пришёл к выводу, что крепость находится в гораздо более тяжёлом положении, чем казалось изначально. С его точки зрения, запасов продовольствия и боеприпасов было недостаточно для длительной осады, а гарнизон не мог рассчитывать на скорую и надёжную помощь извне. Кронстедт опасался, что в случае продолжения сопротивления крепость будет разрушена, гарнизон понесёт большие потери, а затем всё равно капитулирует. При этом как на Кронстедта, так и на других защитников крепости оказывалось сильное психологическое давление. Русские активно демонстрировали мощь своей армии, подводили артиллерию и постепенно усиливали позиции вокруг крепости. Одновременно они старались убедить защитников, что сопротивление бессмысленно: распространяли сведения о слабости шведской армии в Финляндии и о невозможности её скорого освобождения, на переговорах давали понять, что дальнейшее сопротивление приведёт лишь к ненужному кровопролитию (примеры других способов психологического давления приведены в главе). В итоге Кронстедт решил сдать Свеаборг в мае 1808 года, хотя крепость ещё имела возможность продолжать сопротивление. Современники восприняли капитуляцию крайне болезненно: Свеаборг считался практически неприступным, а его сдача стала тяжёлым моральным ударом для Швеции. Позднее Кронстедта обвинили в измене и приговорили к смерти заочно (приговор не был реализован, т.к. Кронстедт остался жить в Великом княжестве Финляндском под властью России), хотя он до конца жизни утверждал, что действовал ради сохранения людей и не видел реальной возможности удержать крепость. 5) Перемирие с русскими до третьего мая заключено. И если до третьего мая не появится помощь из Швеции, мы сдадим крепость со всем флотом и орудиями – Кронстедт согласился на капитуляцию 6 апреля. После нескольких дней русского обстрела и переговоров он заключил конвенцию: крепость должна была оставаться у шведов до 3 мая, но, если к полудню этого дня в гавань не войдут как минимум пять шведских линейных кораблей, Свеаборг передаётся русским. Поначалу Кронстедт пытался согласовать другую дату капитуляции, 13 мая (возможно, из-за понимания, что из-за льда в гавань в любом случае будет невозможно зайти, даже если шведская помощь выдвинется в ту же секунду), но, как видится, ему не удалось. Более того, русские задерживали курьеров, отправленных Кронстедтом в Стокгольм с просьбой о помощи: один из них добрался туда только 3 мая, то есть уже в день капитуляции. Историки считают, что соглашение было для Кронстедта своеобразным компромиссом с самим собой: он мог утверждать, что не сдал крепость немедленно, а дал шведскому правительству почти месяц для организации спасения. Но одновременно, судя по его действиям, он уже всё больше склонялся к мысли, что помощь не придёт и оборона бессмысленна. Шведский биографический словарь отмечает, что уже в середине апреля в крепости началась подготовка к капитуляции, которая, по-видимому, воспринималась как неизбежная. 6) Но пороха запасы – вот в чем наша уязвимость. Если с той же скоростью расходовать его, с коей мы при обстрелах делали, то и месяц этот не пройдёт, как запасы его иссякнут – мнение о нехватке пороха стало для Кронстедта главной причиной для беспокойства. Из-за интенсивной стрельбы по русским позициям в начале осады порох быстро расходовался, и комендант опасался, что вскоре гарнизон уже не сможет эффективно вести артиллерийский огонь. Однако историки ставили эту оценку под сомнение. Исследования показали, что порох действительно был наиболее проблемным из запасов крепости, но его количество не было настолько критическим, как представлял Кронстедт. При более экономном расходовании Свеаборг мог бы продолжать оборону значительно дольше. Поэтому историки считают, что ссылка на нехватку пороха была скорее следствием ошибочной оценки Кронстедтом ситуации, усиленной психологическим давлением русских и его убеждённостью в том, что помощь крепости уже не придёт. 7) Тино дёрнулся да взгляд перевёл – на полковника Фредерика Йегерхорна, что заместителем коменданту их был – полковник Фредрик Адольф Йегерхорн правда был вторым человеком в крепости. Одновременно он приходился родным братом (!!!) Йохану Андерсу Йегерхорну, участнику Аньяльского заговора, приговоренному в Швеции к смерти за госизмену (!!!), жившему в 1808 году в России (!!!). Фредрик Адольф играл заметную роль в переговорах о капитуляции и целенаправленно склонял Кронстедта к сдаче. Доказано, что он переписывался со своим братом-аньяльцем и что русские прицельно его подкупали, и поэтому он считается одним из главных виновников падения крепости. И знаете, с одной стороны, тот факт, что брату изменника доверили такой важный пост – это говорит, что Швеция – правовое государство, брат за брата не отвечает, все дела. Но с другой стороны… ребят, вы серьезно?.. 8) Одни и те же подразделенья вокруг Свеаборга водили мы – чтобы вы их за новых считали – в разных источниках говорится, что к моменту осады Свеаборга в 1808 году в крепости находилось около 6,5-7,5 тысяч шведских военнослужащих, тогда как русская армия, окружившая крепость, насчитывала примерно 6-7 тысяч человек (то есть осаждавших было либо меньше, либо столько же, сколько защитников). Русские не стали брать крепость штурмом, потому что это грозило большими потерями и было крайне сложно из-за её островного расположения и сильных укреплений (а ещё по глубокому снегу было затруднительно тащить артиллерию из Петербурга). Поэтому командование сделало ставку на психологическое давление и переговоры: они распространяли сведения о якобы огромной численности русских войск (описанным в главе образом) и предлагали выгодные условия сдачи. Буксгевден запрашивал у Военного министерства не боеприпасы, а десятки тысяч рублей наличными. Эти средства шли на подкуп шведских офицеров, выплату щедрых «компенсаций» за сдачу имущества и содержание щведских перебежчиков в Гельсингфорсе. Историк А.И. Михайловский-Данилевский позже метко отметил, что крепость взяла именно сила «золотого пороха». Капитуляция гарнизона без крупного штурма стала одним из самых важных успехов России в ходе Финляндской войны. 9) Думаю, не лишним будет с императором Александром условия перехода в подданство обговорить – позиция финского дворянства в войну 1808-1809 гг. была неоднородной, но по мере закрепления русской власти значительная его часть стала исходить из необходимости приспособиться к новой политической реальности. Особенно это проявилось на территориях, занятых русскими войсками: местная элита стремилась сохранить шведские законы, сословные привилегии, лютеранскую веру и собственное политическое влияние, а не продолжать бесперспективное сопротивление (что я и хотела показать на примере этого эпизода). Уже летом 1808 года Александр I распорядился направить в Петербург представителей четырех финских сословий. Однако выборы и согласование состава депутации в некоторых областях затянулись, и окончательно она сформировалась осенью. 30 ноября представители Финляндии были приняты Александром I в Петербурге. Они не стали просить непосредственно о присоединении Финляндии к России, а осторожно добивались созыва общего собрания сословий, которое могло бы говорить от имени страны. Таким образом, осенняя депутация стала важным шагом к компромиссу: финская элита фактически признала необходимость договориться с новым монархом в обмен на сохранение своего правового и сословного положения; этот курс получил окончательное оформление на Боргоском сейме весной 1809 года. 10) Вы с отцом в Або, может, не слышали, но лет пять назад Густав в мелочности своей до того дошел, что мост перекрасить приказал, что на Кюмени стоит – это реальная история, случившаяся в 1803 году. Сначала я хотела сказать, что Александр оставил этот демарш без внимания. Потом подумала, что вторжение в 1808 году и было в некотором роде ответом. 11) Только укрыли они от нас, что уж три недели как при Сикайоки да при Револаксе разгромили их! – после тяжелого отступления шведско-финской армии в начале кампании сражение при Сикайоки 18 апреля 1808 года стало первым заметным успехом: войска под командованием Карла Юхана Адлеркройца отбили атаку русского авангарда. Военное значение победы было ограниченным – шведы продолжили отступление, – но психологическое оказалось гораздо важнее: после нескольких недель поражений солдаты вновь увидели, что русскую армию можно успешно остановить и разбить. Еще более сильное впечатление произвела Револаксская битва 27 апреля: шведские части атаковали изолированный русский отряд генерала Булатова, окружили его и заставили сдаться; сам Булатов попал в плен. Для шведов и финских частей это были прежде всего победы духа: они восстановили уверенность в армии и командовании и создали ощущение, что ход войны ещё можно переломить. 12) Боже… не только войска, но и крестьяне в партизаны уходят, в отряды лесные – после занятия Финляндии русскими войсками весной 1808 года в ряде районов началось крестьянское вооружённое сопротивление: крестьяне нападали на небольшие русские отряды, обозы и линии снабжения, действовали в лесах и помогали шведским регулярным частям разведкой и проводниками. Особенно заметным движение стало в Саволаксе и Северной Финляндии; при этом оно не было единым организованным восстанием – отряды формировались стихийно, а их действия часто координировались со шведскими офицерами. Участник событий, писатель и журналист Фаддей Булгарин отмечал: «Все финские поселяне – отличные стрелки, и в каждом доме были ружья и рогатины. Составились сильные пешие и конные толпы, которые под предводительством пасторов, ландманов… и финских офицеров и солдат… нападали на слабые русские отряды, на госпитали, и умерщвляли немилосердно больных и здоровых… Возмущение было в полной силе, и народная война кипела со всеми своими ужасами». 13) Мы с товарищами перед рассветом сегодня выступить хотим. И надеюсь я, что с нами ты двинешься – как минимум сотня бывших защитников Свеаборга после сдачи крепости отправилась на север, чтобы вступить в ряды шведской армии и продолжать сопротивление.