Глава 11: Великое княжество Финляндское (часть 2)

Август 1808 Снег растаял, весне уступив, а затем лету с днями его знойными – Тино биться не прекращал, кровью врагов землю свою орошая. Лавина, что зимою по югу страны его катилась, города да селения под себя вбирая, замерла вдруг, усилием да мужеством людей его остановленная. Русские войска свои дробили, лишь бы партизан лесных изловить да города прибрежные без гарнизонов не оставить, уязвимость свою шведской армии, единой, явив. Удар за ударом последовал – а после покатилась лавина назад, и спустя месяцы долгие, ожиданий мучительных да обид полные (да позора подспудного, что душу его бесшумно разъедал), решимость солнцем жгучим в груди запылала, да надежда неистовая, что не напрасно всё – что вызволят они Родину да врага из королевства изгонят, – что исчезнет он, словно снег белый, в землю втаявший. В рейдах партизанских чаще, чем в битвах, бывал Тино – сама земля, нашептывая, на врага его гнала, в места, где сапогами своими её, исстрадавшуюся, он топтал. Тенью черной перед смертью русским он являлся, кинжал свой под рёбра вонзая, да в чаще лесной схоронившись, издалека пулей одного за другим сразив, – так, что не успевали даже взять в толк они, что погибель пришла. Лишь только в ночи мысли тревожили запоздалые. Изредка картина пред глазами его стояла – картина, от коей он бы избавиться рад; воспоминанья, как Иван, предвкушением светясь, его, заплаканного, успокаивал, как будущность прекрасную обещал, и как сам он сбежал от него тайно, в ночи – и отблески чего-то, на угрызенья отдаленно похожего, в груди его вспыхивали. Злился Тино да с самого себя – не хватало ещё к врагу чувствами высокими проникнуться. А что до обещаний его, так уж научен он опытом, что бывает, ежели обещанья русских на веру принимать. Обманом он войска из Свеаборга выманил, обманом и его послушным сделать хотел – так легче думать было Тино, всякий раз, когда ощущенье скользило, что не было лжи в Ивана словах – да что игра пред порывом искренним отступила. Но не всё ли равно теперь? Выбор он сделал – плечом к плечу с народом да с армией королевства своего борьбу продолжать; борьбу, что после поражений горьких плоды наконец приносить начала, солдатам доблесть внушив. Одно лишь картину сию омрачало – воплощенье королевства его воевать рядом с ним не спешили пускать. Знал Тино из командования бесед, что уж полгода как на передовой Бервальд бьется – да только передовая та сквозь Норвегию нитью тянулась. Он почти рассмеялся, новость сию услыхав. Объяснение, от генералов полученное, будто бы король, дабы западную границу от датчан обезопасить, в наступленье на Норвегию пошел, разумом мог он понять – да лишь чувство, что по кругу дурацкому он бродит, раз за разом, никак отпускать не хотело. Да злость приходила подспудная – ведь солдаты, что в Норвегию вторглись (а затем восвояси отошли, стойкости норвежцев изумившись), как нельзя кстати в Финляндии бы пригодились. Но радостно стало ему, когда узнал он – из письма, внезапно пришедшего, – что Бервальд в лагерь приедет к ним. Надолго ли, не сказал он совсем, но надежда душу грела, что отныне вместе сражаться будут они. Ведь обещал же он всё возможное сделать… В день назначенный мысли его то и дело прочь уносились – на занятиях строевых, да на разъяснении от командования приказов. На закате, когда над картой сидел он, вылазку очередную планируя, постучались в дверь дома крестьянского, что пристанищем ему служил, – широким шагом Тино к двери прошел, настежь её распахивая, – да заулыбался, Бервальда в объятиях крепких сжимая – и улыбка его лишь шире стала, когда в ответ руками его обвили.

***

Звуки лагеря сумеречную тишь заполонили: лошадей усталых ржание, голоса солдат в палатках – здоровых да раненых – да треск поленьев в кострах немногочисленных. Обходили лагерь они, что батальон их на опушке леса разбил, – батальон, что пяти сотен человек не насчитывал. Взглядом долгим Бервальд лагерь окидывал, палатки шаткие, да белье с формой поношенной на веревках, меж этих палаток натянутых, пока Тино в курс дела вводил его спешно – какие рейды вскоре планируются, завтрашний, к примеру, чтобы логистику русских расстроить, да чего уже достичь успели они – пока не услышал он тихое: – Мне жаль, что раньше не прибыл я. Пламя костра, что высоко горел, тень оранжевую на лицо Бервальда отбрасывало, на глаза, сожаления полные, – зашевелилось вдруг в сердце нечто: отблеск чувства того, чистого, пока ещё сомненьями да обидой не запятнанного. Волнения да тяготы военные померкли вдруг. Улыбнулся Тино тепло, ладонь ему на плечо опустив: – Теперь здесь ты. Я уверен, вместе сможем мы со всем справиться – как всегда справлялись. Взгляд чуткий ответом был ему. Но, прежде чем успел раствориться Тино в чувстве том благостном, вновь Бервальд голос подал. – Я боялся, что не увижу тебя больше. Ведь на юге был ты, в самом сердце натиска. Так что, когда весть пришла от Адлеркройца, что под его началом ты, не мог я не возрадоваться. Даже не представляю, какие ужасы в окружении пришлось пережить тебе. Кивнуть хотел Тино – да не смог вдруг, смущеньем внезапным движимый. То, что в окруженье пережил он, и впрямь мучением в душе отзывалось – но вовсе не потому, что Бервальд в виду имел. И что хуже, ласка Ивана невыносимая, или же Свеаборга бесчестье – не ведал он; но ни о чём подобном рассказать Бервальду не в силах был. – Я… Да, только мучился я, и всё, – пролепетал он, глаза отводя, будто бы лагерь взором окидывая. Сказать что-то, лишь бы не молчать… – А т-ты… расскажи ты, что происходит там у вас! Как в столице настроенья? Где был ты, чем занимался? И… – вспомнил он вдруг, о чем думал на днях. – Флот британский море блокировал. Все так радовались, что от союзников помощь пришла. И, может, с Артуром виделся ты? Присутствие Британии воплощенья – не то, что Тино интересно было, если б только срочно с темы свернуть не хотелось ему. Но заметил он, как от вопроса отчего-то тень на лице Бервальда легла – едва заметная. – Встречались мы. Ты бы видел его – почти вся Европа под французов легла, только это его пыл лишь подогрело, – хмыкнул Бервальд, будто мыслям своим, о чём-то деликатном слишком. – Операции будем вести совместные, против русского флота. Надежда от слов тех в груди разлилась – но грусть с лица Бервальда не исчезла отчего-то. – Что-то гложет тебя? Брови светлые взлетели вверх. – Там… Впрочем, не бери в голову, - взмахнул он, улыбку обнадеживающую из себя выдавив. – Знаешь, – Тино брови нахмурил. – Если до этого не переживал я, то сейчас, кажется, начал. Бервальд, – ступил он ближе, прямо в глаза его пронзительные глядя. – Расскажи честно мне, что случилось. Не хрустальный я, не сломаюсь. Где-то в лесу сова глухо ухнула. Помолчал Бервальд, – а затем вздохнул тяжело. – Вместе с флотом английский экспедиционный корпус прибыл – указание им было дано Гётеборг защищать. Густав хотел в Зеландию их отправить… или в Финляндию. Командир отказывался – говорил, желание это – авантюра, не более. И до того всё дошло, что задержать хотели его, – да только успел он сбежать, а после в Британию с войсками вернулся. – А… вот как. Глаза Тино отвёл, печаль – и раздражение глухое – скрыть пытаясь. Но, видать, заметил Бервальд – ладонью за ладонь его схватился, к себе вновь взор приковывая. – Не печалься. Не случилось ничего непоправимого. Если всё пойдет так, как сейчас, клянусь, и без них совладаем мы. – Я… Совладаем, конечно, – если и прорезался румянец на щеках его, то в отблесках костра не заметить было сего. – Просто… сейчас помощь любая нужна. И не могу я не думать, что… …страх охватил вдруг его – в прошлый раз, стоило на короля пожаловаться, помнил он, как Бервальд на то среагировал – но сейчас… вдруг сейчас он… – …Что Густав снова проблему на ровном месте учинил, когда и так в трудностях мы по горло, - замолк он, в лицо Бервальда пристально вглядываясь: отсутствие гнева следов смелости ему придало. – Теперь из-за него целый корпус восвояси вернулся! А ещё раньше войска в Норвегию направили, и… – Не стал бы я его в случае с Норвегией обвинять. Замер Тино – казалось, будто все звуки вокруг затихли враз. Ему что, послышалось? Лишь моргать он мог, на Бервальда остолбенело глядя. Тот смотрел на него, печально, но твёрдо – будто бы подозревая уже, в какое русло беседа их пойдет. Ладонь его в ладони Бервальда обессиленно повисла. – В каком смысле «не стал бы обвинять»?.. – Так а за что же в случае с Норвегией сердиться? – брови светлые в замешательстве к переносице сдвинулись. – Должны мы были блокировку моря флотом британским использовать, чтобы датчанам удар упреждающий нанести. Если бы и они с запада границу перешли, совсем уж бедственным положение наше сделалось. – Нет. Тино руку отдернул – да на шаг отступил. Грудь его вздымалась и опускалась от вдохов беспокойных. – Тино… – Как я с таким согласиться могу? – Слова Бервальда, столь логично звучавшие, злость взбаламутили; злость, что на Бервальда устремилась теперь, и всё, что в начале он ощущал, тепло прошлого, давно уж ушедшего, исчезло, словно искра от костра, в воздухе погасшая. – Недоедаем мы здесь, каждый солдат у нас на счету. А вы с королём снова решили захватить Норвегию… – Тино, не было захвата никакого… – Конечно, не было, если войска их вас взашей погнали! – Его и не должно было быть! – Бервальд, гневом охваченный – должно быть, из-за фразы последней, что Тино бросил ему ­– голос повысил; кто-то услышать их мог – но плевать было Тино на то сейчас. – Как ещё предлагаешь от угрозы датчан обороняться? Просто сидеть и ждать, пока на Гётеборг они нападут? Если думаешь, что было это прогулкой весёлой для нас, то ошибаешься, – в войсках голод был, потому что все ресурсы лучшие к тебе в Финляндию отправлялись… – Так может, не стоило фронт второй создавать, тогда и не пришлось бы голодать никому?! – Тино в сердцах бросил. – И ты… ты сейчас что, упрекаешь меня, что защита мне в трудный час понадобилась?! – Нет, не упрекаю! – вновь Бервальд к нему шагнул, расстояние – не только на деле, но и в сердцах их – сократить пытаясь. – Ни в чём упрекать я тебя не буду, даже за Словно пощечину невидимую влепили ему. – Ты… ты что, вздумал… Тино дышал громко. За Свеаборг часть вины лежала на нём, – но как посмел Бервальд стыдить его, когда единственное, из-за чего сдались они – из-за слухов, что бросили их, что не придут им на помощь, а теперь… Бервальд его обеими руками за предплечья схватил. – Нет. Нет, не буду тебя я винить, обещал я в тебе не сомневаться больше, и я слово своё сдержу. Но скажи, почему не хочешь ты слушать меня? Почему, стоит Норвегии в разговоре всплыть, на дыбы ты становишься? – Да потому… Порывы обуревали его – закрыться, увильнуть, признаться? Но в чём признаться ему? В том, что не уверен Тино в нём больше? В том, что раз за разом не его выбирают? В том, что, когда Бервальд внимание своё не на него обращал, чувства душили его пугающие, о которых и заикнуться-то совестно?.. – Потому… – дышал он глубоко и громко. И лишь единственное вспомнил, что выразить бы его могло. – Потому что всё время кличешь меня – и ты, и остальные шведы – половиной своей второй. И… и помнишь, как мы в газете одной сравнение между нами увидели – словно между мужем да женой? Глядел на него Бервальд неотрывно – будто лёд прохладный в мысли ему впивался. – И… и я пошутил ещё, а кто кому женою приходится, если моя земля от России тебя всё время заслоняет. И я… – слова выходили через силу словно. – И всякий раз, когда о взятии Норвегии двор королевский задумывается, кажется мне… будто не ту страну «женой Швеции» называют. Слова последние произнес он, в сторону глядя – потому как не мог взгляда пристального вынести. Как и чувства горячего, что изнутри его распирало. – Понял я всё. А затем на себя его дёрнули – и в объятия заключили тесные. Ахнул Тино от неожиданности. Бервальд за талию его обвил, а подбородок Тино в ямке меж плечом и шеей очутился. Дрожь от затылка до кончиков пальцев пробежала, – оцепенеть его заставив. Отстранился Бервальд через время, что вечностью показалось, – но не сильно, а лишь настолько, чтобы лоб к его лбу опустить. – Совру я, если скажу, что Норвегию забрать не стремлюсь я. Но в сердце моём на первом месте ты, Тино. Здесь я теперь. Я тебя не оставлю. Затих Тино, вниманием столь ласковым охваченный. Но не мог отделаться он от ощущенья тихого, что едва заметно мерцало. Ещё лет сорок назад от вниманья такого растаял бы он. Ничего больше не желал он, как заботы столь трепетной. Но чудилось ему, что теперь… что теперь недостаточно было её. Что теперь, после ожиданий обманутых, после надежд, раз за разом растоптанных, недостаточно слов ему тёплых – потому что за словами теми вместо дел обещания были сплошные. А что думать ему ещё, если даже сейчас, даже на словах Бервальд курс короля осудить не готов? Но уют привычный объятия Бервальда обещали, – а потому плечи его руками он обвил, позволяя себе слабость мимолётную. Звёзды в небе ночном неподвижно висели.

***

Наутро Тино в рейд отправлялся – вновь по узким тропам вдоль болот да скал с отрядом в тыл противника пробираться, чтобы обоз русский врасплох застать да груз уничтожить. Нечто, что уж десятки раз он проделывал – да лишь опасность каждый раз, как в первый, огнём красным перед глазами плясала. Вот и сейчас, прежде чем в лагерь вернуться, потеряли двоих они – да из-за преследованья тела их врагу оставили. Лишь надеяться оставалось, что найдут их крестьяне местные да с честью похоронят. Когда, после рапортов да раненых размещенья, вернулся Тино в избу свою, лишь поскорей раздеться да спать завалиться желая, обнаружил на столе записку вдруг, что почерком Бервальда начертана была: «Извещение от короля пришло – срочно мне на Аландские острова к нему явиться. Ужасно, что разлучают нас вновь. Вернусь к тебе, как только смогу. Береги себя» Положил Тино записку на стол, да со вздохом на кровать опустился. Досада горькая изнутри терзала его да по Бервальду тоска – всего лишь на краткий миг они свиделись, а когда предстоит теперь? – но не мог не заметить Тино: будто бы частью души своей он такого исхода и ждал.

***

Всю дорогу до островов Аландских, пока до гавани скакал, а затем до архипелага плыл, мрачен был Бервальд, словно тучи ноябрьские. Месяцы он у командования упрашивал перевода своего в армию, что в Финляндии сражалась, чтобы с Тино вместе побыть, – и результат просьб тех одним росчерком пера королевского уничтожен был. Когда свидятся они снова теперь? Если удача на их стороне останется, если и дальше русских на юг теснить будут, то волноваться незачем ему – но страх потаённый, что он гнал от себя, содрогаться порой заставлял – что, если не смогут они? Думал он о том, в чём Тино бы под пыткой не признался, – о том, как недовольство глухое из-за войны по всей Швеции разливалось; как разговоры полушепотом ходили, что не отбить им Финляндию, против трех держав сражаясь; да как раздраженье затаенное в душе его в адрес короля закипало медленно, словно в котле, крышкой накрытом. Что если в отсутствие его худшее случится, если в последний раз Тино он видел, если не успел он признаться ему, если… Головой Бервальд встряхнул, на судне морскими ветрами обдуваемый. Ещё есть шансы всё вспять повернуть. Надеялся он, что хоть причина нашлась достойная, чтобы Тино одного оставить и к Густаву прибыть. Причиной планы короля явились масштабные, что он по прибытии Бервальда огласил, – в Або десант высадить, в тыл русским ударить да заставить бежать их панически – таков замысел был его. Флот их, вместе с британским, Балтику всю контролировал, в то время как корабли русских в гаванях заперты оказались, – а посему при нём воплощенье королевства должно находиться, в акции сей победоносной. Идея, зерна здравого не лишенная поначалу, – и лишь одно плоды ей принести помешало – что король дражайший его во главе действий военных стоял. Пренебреженье, что король на советы генералов выказывал, да уверенность железная, что контроль его доскональный к победе их приведет, – от сего скрипел Бервальд зубами в злобе глухой, когда очередной десант малочисленный на побережье у него на глазах русские разбивали, – да когда с армией в Финляндии вразнобой они удары наносили. Резервы истощались без какого-либо толку, пока войска в Финляндии лишенья терпели, пока генералы, один за другим, от короля переброски войск на сушу пытались добиться, чтобы фронт укрепить, да чтобы ротацию обороняющихся провести. Король будто рогом упёрся, на десантах настаивая, – и когда Бервальд, преданный да немногословный обычно, к тому хору генералов присоединиться посмел, – метнул Густав в него взор испепеляющий, да настолько, что почуялось Бервальду тотчас же – будто отношения их ухудшились необратимо. Не знал он пока, насколько прав окажется. И ночи не прошло, чтобы не корил он себя, как три десятка лет назад переворот молча принял, в душе надежду теша, что величие былое абсолютизм ему вернёт. То могущество, с коим срастись он успел – да без коего уже век как себя собою не чувствовал, на держав великих снизу вверх озираясь, да мечтая втайне о том, что равным быть им сумеет – как прежде, когда Львом Севера называли его. Как прежде, когда власть Маттиаса над собой сбросил – после борьбы вековой, после столетий в тени у брата старшего – да его самого величием затмил. Две войны, одна чудом выигранная, вторая, что теперь шла, катастрофа бесславная – вот итог курса сего. Вот итог самодуров на троне, возомнивших, что лучше всех всё на свете знают, да лишь в пропасть державу толкавших; не только славы Бервальд от них не увидел, – но теперь, из-за твердолобости их, шведы гибли в войне безнадежной, – а он сам любимого мог лишиться. Надежды слабые, на стойкость войска его, на русских изнеможение, на флот британский, да на датчан бессилие – словно домик карточный рухнули, когда в сентябре русские, подкреплений дождавшись, под Оровайсом поражение им нанесли. Вслед за тем одно за другим донесенья приходили панические: что продвиженье на север полков их бесчисленных уж ничто удержать не способно. Густав, в нерадивости военных упрекая, приказал десанту в Або высадиться – корпус малочисленный, что Бервальд вести был вынужден, и дня на берегу не провёл, как был русскими в море отброшен, и к лодкам под пулями побежал, артиллерию оставляя, – а сам Бервальд чуть в плен не попал. Когда отплывали они на кораблях, разгромленные, ужас сердце его сковал – при мысли, что поражение то им сулило. Да при ярости, на короля направленной, что день ото дня лишь крепла.

***

Сентябрь 1808 Осенью листва на деревьях да мхи под ногами красно-желтым огнём вспыхнули – рад был Иван, что возможностью оценить красоту сию имел. Подкрепленья свежие, что в два раза войско его увеличили, да командованье молодое ход кампании сломили, что уж катастрофой грозила обернуться – и это после стольких трудов да жизней, что были на завоеванье положены. Победа в битве той, чей ход час от часу менялся, ценой большой крови ему далась, но плоды её себя ждать не заставили, и теперь войско шведское, хоть с боями, но отступать лишь могло. Что не значило вовсе, что пребыванье на земле финской прогулкой безоблачной стало для них. Партизаны, хоть и числом поуменьшились, всё же войска тревожить не прекращали, – при всех тех мерах строгих, что против них применялись. Чувство скверное душило его каждый раз, когда любой крестьянин вооруженный, любой мятежник повешенный к нему мысли Ивана возвращал, – к тому, кому великодушие да заботу явил он, свободу суля, – и всё ж мало того оказалось, чтобы не сбежали от него в ночи, от всех даров его отмахнувшись. Злость уязвленная изнутри его царапала – и приказ императора, духа земли Финской отыскать да к послушанью привести, ничуть легче не делал. Одно из творений мятежников тех вновь наблюдал Иван, когда по зову адъютанта наутро на границу лагеря примчался да труп караульного у сосны увидал – мальчишки, кому лишь вчера отдавал он приказы. Тело его обезглавленное к стволу прислонили, голову на ноги положив. Ярость тихая в груди вспыхнула – когда лицо пред глазами встало, лицо того, сущность чья гневом людским обернулась.

***

Октябрь 1808 Холод тьмы предутренней лёгкие при каждом вдохе остужал. Преуменьшил бы Тино, скажи он, что пораженья месяцев последних в душе его страх не посеяло. После катастрофы кровавой, под Оровайсом постигшей их, ещё дальше на север полки отодвинулись – да ещё пуще дух солдат надломился. Если летом надежда землю родную отвоевать, словно солнце, грело, то теперь уныние по войскам шведским расползалось, словно туман предрассветный, сквозь который двигался Тино теперь, тише мыши стараясь быть, – поступь его по листьям шуршащим да по грязи подмёрзшей едва ли и грызун расслышал бы. Упрямство природное отчаянью поддаваться не давало – и мысли, где же Бервальд, отчего лишь письма приходят от него, а сам он из Стокгольма ни ногой, – подальше запечатал Тино, на сбережении людей своих – да на миссиях – сосредоточенный. Оттого и пробирался он в одиночестве сквозь лес осенний, мундир на крестьянский кафтан сменив, хоть и была маскировка сия паршивой донельзя: стоило русским лишь только штуцер, пистолеты кремнёвые, тесак, порох да смолу сосновую в сумке его обнаружить – как плененье его ждало да повешенье. Не фатальным было оно для него – но всё ж избежать такой участи хотелось. Небо из синего в голубой постепенно окрашивалось, а значит, поторопиться стоило ему. Благо, в нескольких метрах мог он уж очертанья моста различить, что целью его был. Посреди грязи замерзающей, посреди болот топких да буреломов едва проходимых каждый такой мост для захватчиков на вес золота ценился, – а потому вспыхнуть должен был ярким пламенем. Пред мостом тем часовой стоял, едва на ногах от усталости да от сырости морозной удерживаясь. Моргал он подслеповато, сонливость сдержать пытаясь, – но кончились муки его, когда Тино, тенью невидимой за спину ему проскользнул, рот зажал, да под лопатку нож всадил. Хрип негромкий выдохом предсмертным прозвучал, – а затем обмякло тело, тяжестью своей на Тино навалившись. Прислонил Тино его к дерева стволу – затем в воду аккуратно спустился, что по бёдра ему доставала, к цели своей – под пролёты моста – пробираясь. Из сумки, туго на поясе завязанной, достал он пучки пакли просмоленной, да в щели между брёвнами забивать принялся, туда, где из-за дождей да туманов дерево отсыреть не успело. Приходилось на цыпочки вставать ему да за изо всех сил тянуться, на дно каменное опираясь, – иной раз едва не оступался он, грозясь в воду плюхнуться и русских в лагере разбудить. Наконец, закончено дело было – выдохнул Тино да дёготь березовый из сумки достал, вертикальные балки промазывать принявшись. Дёготь черной, жирной плёнкой на дерево ложился. Опустился Тино да выдохнул устало. Почти закончил он. Лучины смолистые в паклю воткнуть, огниво вынуть ­– вот и всё, что оставалось ему. Небо ещё сильнее зарёй занялось, – Тино кремнём о кресало ударить собирался, как вдруг вздох громкий услышал, прямо за спиной у себя. Медленно он голову повернул, дышать боясь. И взглядом с солдатом русским пересёкся. Солдат на берегу другом стоял, у самой кромки воды, котелок в руках держа. Сердце Тино где-то в горле забилось, весь лагерь стуком своим разбудить готовое, – смотрели они друг на друга мгновение, что вечностью казалось, – а затем солдат в грудь воздуха набрал, заорав, что есть мочи: – Караул!! Шведы мост поджечь… Выстрелом из штуцера Тино его навсегда замолчать заставил. Сутолока, что в лагере поднялась, резкие, порывистые движения, пока Тино штуцер под кафтан возвращал, солдат, за грудь схватившийся да в воду упавший, – всё одновременно смешалось; скорее, надо задачу до конца довести, пока весь лагерь сюда не явился, – заозирался Тино кремня да кресала в поисках, – выпустил он их из рук – как вдруг чудом каким-то на дне реки разглядел их, за голову едва не схватившись. Saatana – напрасно всё было! Голову он вскинул, – ещё двое солдат на шум прибежали, на ходу пистолеты выхватывая. Дернулся Тино в сторону, пуля прямо у плеча просвистела, – да выстрелом из пистолетов обоих подошедших снял, за балки мостовые прячась. Шум да крики не стихали, множась безустанно – Тино на берег с громким плеском метнулся да в лес бросился, невезучесть свою проклиная. По деревьям поваленным, по камням, на земле разбросанным, – лишь бы по мху да по льду жижи болотной не наступать, следы оставляя, что добычу лёгкую из него бы сделали, – нёсся он, под ветками еловыми пригибаясь, штуцер под кафтаном по рёбрам бил ему, – и только понадеяться успел, что может быть, туман да лес сокрыли его, как вдруг громкое «а ну стой, мерзавец!!» за спиной разнеслось, русских сапог по мху чавканье заглушая. Щепки древесные окатили его, когда пуля совсем рядом от руки его в ствол выворотня соснового ударилась, под который Тино заныривал, – да на ходу, ветвями сокрытый, успел он третий – последний заряженный – пистолет выхватить за одного из преследователей выстрелом в грудь достать. Бросился он из-под выворотня, через валуны перемахивая, даже не удосужившись творение рук своих разглядеть. Насколько видеть он мог, рвано голову назад поворачивая, теперь лишь один за ним гнался, – хоть и здоровый, как лось, – но оторвётся от него он, сдюжит он, если ото стольких уже… Ветка дерева поваленного, что над болотцем примерзшим лежало, треснула под нажимом сапога его, – со всей дури Тино во влагу промозглую лицом вниз грохнулся, торфом и прелой хвоей рот себе забивая. В ушах ещё звенеть не прекратило, лёгкие ещё от холода вдох сделать не успели, как дернулся он, на берег выползая, невзирая на кафтан отяжелевший, что, казалось, движенья намертво сковал, – быстрее, быстрее, от погони оторваться, – мимо валуна, за елью вековой притаиться, а там… Колени подогнулись его, когда спиной он на ствол навалился, дыханье переводя, коего уж не осталось почти. Грязь с лица вытирая, вслушивался Тино, как преследователь его (ещё выстрел не сделавший), от которого он метров на двадцать вперёд вырвался, к нему шагами широкими медленно по валежнику приближался. Пальцы обледеневшие в сумку он запустил – да лишь почувствовал то, чего боялся больше всего – патронташ насквозь водой был пропитан, порох в кашу жидкую обратив, – штуцер и все пистолеты его бесполезными сделав. Но затем услышал он то, отчего холодом несравнимо сильнее его проморозило. – Я знаю, что здесь ты. Ивана голос в сумраке лесном разнёсся. Тино в ель сильнее вжался, корой каменной спину себе обдирая. В шаги его вслушиваясь, вдоль ствола переместился он, – чтобы ни дай бог в поле зрения Ивана не попасть. Тем более… – Думаешь, уйдешь ты от меня? После всего, что натворить успел? Нечто в голосе он его слышал – ни следа игривости, ему свойственной, ни следа ласки, в Свеаборге явленной; лишь ярость жгучая, смиряемая едва. Что ничем иным была, как расплатой за побег его полуночный. Что за злой рок увязался за ним?! Любого другого солдата русского Тино одолеть бы смог, почему Иван, за какие грехи такие… Дыханье Тино перевёл, сквозь кровь, в висках стучащую, размышляя лихорадочно. Звучал Иван так, будто не запыхался совсем – не мудрено, с его-то шага длиной… В бою ближнем победить его шансы к нулю стремились – значит, оторваться надо, но куда бежать ему, к лагерю? Нет, далеко слишком, если даже и не схватит его Иван, то направленье запомнит, и несдобровать им тогда… Вдруг осенило Тино – вспомнил он породу скалистую неподалёку, что увидал, когда местность исследовал, – в породе той нечто было, что оторваться бы помогло ему; но как до скал тех добраться да для Ивана мишенью не стать… Хруст валежника всё ближе раздавался. Клик-клак от взвода курка боевого до самого нутра достал. Руками трясущимися Тино за флягой жестяной потянулся, идее внезапной повинуясь. А затем швырнул что есть мочи её, в валун, что в десяти метрах стоял, мхом поросший. С грохотом, перепонки разрывающим, фляга об камень ударилась, – Иван, обернувшись на шум, выстрел сделал (сердце подпрыгнуло – попался тот на уловку его!) – быстрее пули той бросился Тино сквозь чащу; рёв взбешенный до макушки его долетел. Что ж, теперь хоть не подстрелят его. Уловка фору ему дала двухсекундную – вовсю Тино её применил, по лесу стремглав меж валунами петляя. Поток проклятий русских в спину ему летел, то тише, то громче раздаваясь, но всё ещё недостаточно далеко, чтоб рассудить можно было, что оторвался успешно он. Сквозь частокол сосен просвет проглядывался – холм широкий со скалами, хвоей поросший; а к нему узкая каменная гряда вела, меж озёр с двух сторон зажатая. Вылетел Тино на берег, ко гряде той кинувшись, к скользким, круглым камням с кулак размером, – пыхтенье Ивана да воды резкий плеск сигналом стали ему, что подвели его камни шаткие, и он, опыта столетнего хождения по пейзажу такому лишенный, ногой в озеро плюхнулся, а может, и телом всем, – не знал Тино, нельзя ему оборачиваться, дальше, холма достичь, по склону вверх, мимо елей, штуцер бесполезный по ребрам ему бил, от Ивана прочь, что на твёрдой земле вновь нагонять его стал… Спасенье впереди – валун многотонный с расщелиной узкой, скальными стенами стиснутый; в пещеру расщелина та вела, что на другую сторону холма уходила, того холма, на обход которого по бурелому сотни метров бежать надо было. Рванул Тино к ней, жадно воздух хватая, в щель ту боком влетая почти, лопатки обдирая гранитом, – по рукаву его пальцы Ивана цапнули, ткань едва зацепив, – по трещине той он протиснулся, в пещеру ввалившись, ширины коей достаточно было, чтобы к стене коридора каменного прислониться, за бок колющий схватившись. Полминуты всего – и вновь побежит он. Лёгкие Тино горели, грудь ходуном ходила, а воздух изо рта хриплым, свистящим сипом вырывался. Но облегченье плясало где-то в горле его разодранном, когда думал он – не пролезет Иван сюда, не достанет, спасен он, всё кончилось, всё… Треск оглушительный, подобно выстрелу пушечному, в пещере раздался. Тино голову вскинул – да от увиденного, как дышать, позабыл. Паутина разломов глубоких по граниту вековому разбежалась. Снова треск громовой, словно молнией порождённый, – часть валуна в пещеру отлетела, словно галька ничтожная, – Тино еле в стену вжаться успел. А в проломе, что за брешью открылся, Ивана наконец сквозь пыль каменную разглядел он, и от вида его кровь в жилах застыла: с кулака его пудового, что для удара с размаху он заносил, кровь багряная капала, зубы от ожесточенья оскалены, а глаза свирепостью череп его прожигали. Попятился Тино, ужасом первобытным окованный. Как забыть он мог, что под кожей Ивана сущий дьявол живет?! Удар – твердь гранитная на острые камни рассыпалась, Тино осколками обдав, щёку порезав да кафтан его иссеча, – сквозь панику, в душе ревущую, мысль забилась – бежать!! Хоть и лёгкие болью адской сводило, бежать, пока не стал разлом широким достаточно, чтобы плечи Иван мог протиснуть… Прочь из пещеры ринулся он, не оглядываясь. Свет глаза резанул, когда из прохода каменного на склон холма Тино вырвался, да стремглав вниз бросился, дороги не разбирая. Впереди речка виднелась, да гряда каменная, что то из-под потока бурного выглядывала, то по щиколотку в воду опускалась, а за ней вновь лес, – возможно, сумеет оторваться он, может… Надежды слабые топот исполинский сзади разбивал, что с каждым шагом ближе слышался – и когда уж по гряде Тино мчался, когда понял, что не упадёт Иван, что ещё немного – и за капюшон дёрнут его, а потом камнем череп размажут, – тогда выхватил он тесак егерский из-за пояса, развернулся, чуть на камнях скользких не улетев, – да на Ивана лезвием махнул. Острие едва по груди того не царапнуло, шинель шерстяную вспоров, – отпрянул Иван, ногой в бурный поток ступая. Глаза его чем-то из преисподней блеснули – а затем с сухим, хищным лязгом саблю из ножен он выхватил. Чёрт. Выпад – звон металла над рекою разнёсся; Тино тесаком своим коротким саблю его блокировал, – словно вихрь, летела она, за ударами Ивана с плеча следуя, скрежетом на эфес клинка Тино приземляясь. Вода льдом лодыжки его обжигала, камни шатались предательски, руки от чудовищной силы Ивана гудели, – и вновь надежда упрямая в сердце его зажглась: под самый замах, вплотную пробиться, туда, где сабля перевес потеряет, где тесак сукно шинели сможет пробить – Сабля со свистом на голову Тино обрушилась. Тино клинок свой кверху рванул, правой рукой рукоять сжав до боли, левой же – ближе к острию ухватился, сталью ладонь рассекая. Искры – от удара, из глаз Ивана ли, что в паре дюймов взором его прожигали, – кровь горячая на запястье его просочилась, мощь чудовищная в дно каменное его вдавила… – Тебе от меня не уйти. Сердце птицей подстреленной билось – ещё секунда, и ногой его пнут, рукою свободной за горло схватят – взгляд вниз метнулся, к камню, на коем Иван стоял, что немного покачивался… Из последних сил Тино тесак крутанул, в сторону корпус Ивана заваливая, со всей мочи по камню ступнёю ударив, – хватило сего, накренился чтоб камень, да Иван чтоб баланс потерял, с оглушительным грохотом в воду обрушившись. Тино сам в воду рухнул от силы приложенной, да на ноги тотчас же вскочил, удирать собираясь, – как Ивана фигура из волн ледяных вдруг воспрянула, саблей замахиваясь, – Лязг похоронным звоном разнёсся – тесак егерский в речке октябрьской канул. Иван времени не терял, ногой его сталкивая, – с плеском рухнул Тино, едва ль не сильнее, чем дух его боевой. Вот и кончена гонка безумная, все старания прахом пошли – клинок сабли, к горлу приставленной, кожу ему холодил, дыханье свирепое щёку ему обжигало – и ни скрыться, ни спрятаться... Глаза Тино прикрыл, в темноту погрузиться готовый, как во взоре неистовом, что так близко лицо ему жег, шевельнулось вдруг нечто – и не верил Тино ушам своим, когда хриплое «нет» с уст Ивана слетело. Распрямился он, саблю от Тино убрав. Да с бровями сдвинутыми, с лицом иссеченным изрёк: – Нет уж. В плен брать тебя я не буду. Сабля с лязгом в ножны вернулась. Пару метров к берегу Иван прошел, воду сапогами тяжелыми расплёскивая. На берегу к валуну прислонился – да в сумке своей заплечной рыться стал. Тино глазами впился в него – да глазам тем самым не верил. Буйство погони ещё горело в крови его, да сердце колотилось исступленно. – Что ты сказал?.. – Я сказал, что в плен не возьму я тебя, – ровным тоном Иван повторил, всё ещё содержимое сумки перебирая, Тино даже взглядом не удостоив. Наконец нашел он то, что искал, – флягу серебряную – да на костяшки окровавленные жидкостью щедро плеснул. Горький запах водки в ноздри ударил. Руку смочив, Иван во флягу всмотрелся внимательно. А затем остатки водки одним глотком в себя влил. Поднялся Тино на ноги нетвердые. Дрожь крупная била его. Всё тело болело, будто табун лошадей по нему пробежался, вместо выдохов хрипы вырывались свистящие, – что за черт с Иваном случился? Неужто, чтоб в пещеру пролезть, валун гранитный лбом он своим расколол, а теперь помутился рассудком? Иначе как объяснить, что тот, кто из-под земли достать его был готов, сейчас буднично руку залечивал? Бежать, пока не передумал он, пока разум его на место не встал, – в мозгу отчаянно билось. И проклял Тино себя, когда из уст его вырвалось: – Почему? Иван, от смачиванья пластыря отвлёкшись, взгляд к нему поднял – бесстрастный и уставший как будто. Ответа Тино не дождался, – а потому сильнее налёг; боль да холод пред любопытством безрассудным будто померкли на время. – Почему отпускаешь меня? Я столько солдат твоих загубил, и сколько ещё смогу. Да и ты из сил выбился, за мною угнаться пытаясь, а теперь?.. Я… не понимаю я ничего. Молчал Иван, ладонь шарфом офицерским бинтуя. Лишь поток речной тишь утреннюю тревожил. – Стоит лишь на карту продвиженья нашего взглянуть, как понятно станет, что партизанить тебе всего ничего осталось, – боль от слов сих кулаком глухим в тело измученное стукнула. – И допустим, свяжу я тебя да на юг повезу, как император мне приказал, на сейм, весною намеченный, – медленно Иван изрёк – будто вслух размышлял. – На цепь посажу да десяток конвойных приставлю. И что же? Целый век мне тебя так держать? А если волю тебе предоставлю – через сколько вновь улизнёшь ты, все труды мои на нет изведя? Выдохнул он тяжело – а затем Тино прямо в глаза посмотрел, печально и твёрдо. – То, что империя моя дать тебе собирается, те свободы неслыханные, – если после такого, и убегаешь ты, если после такого, и как крыса загнанная, дерешься, лишь бы ко мне не попасть… Значит, всё, что в силах моих было сделано, – и всё бестолку. Тино за ним наблюдал ошарашенно – так думал Иван все полгода, как он из Гельсингфорса бесследно исчез?.. Не успел и рта он открыть, чтоб промолвить – сам что, не зная, – как вдруг лицо Ивана болью исказилось – и слова вырвались, будто не в силах сдержать он их был. – Не могу я, Тино, до скончанья веков тебя по лесам ловить, против воли тебя осчастливить пытаясь, – а затем затвердел взгляд его – словно щитом заслонился. – Времени нет у меня на такое. Вскоре с Наполеоном война предстоит, что всех сил моих до единой крупицы потребует – не могу на другое размениваться. – Что?.. – чувство, пока не оформленное, но колючее, в груди шевельнулось его, – за смысл Ивана слов зацепился он, сбитый с толку, почву нащупать пытаясь. – Как же… союзники с французами вы уже год как. Иван взглядом его наградил молчаливым – взгляд такой на детей направляли, когда забывали те, как дважды два перемножить. Точно. Как же не понял он сразу. Если император Александр к Тильзиту принужден был, «врагу рода человеческого» до того сопротивляясь отчаянно, – то лишь срока вопрос, когда вновь схлестнутся они, коим равных по силе почти не осталось. Но почему же… Отчего же досада так рёбра кольнула? Может… оттого, что сдавался Иван, и не только сейчас, – но и вовсе – на него рукой махнул будто? Открытие скверное вязкой трясиной засасывало. Уж сотни лет как Иван вниманьем своим Тино жаловал, сотни лет своим подданным сделать стремился, по какой-то причине неведомой – и хоть редко в радость внимание то приходилось, свыкся с ним Тино, Ивана без черты сей помыслить не в силах был. Мысль, что оставит Иван погоню бесплодную, попросту на ум не приходила ему, невозможной казавшись. Облегченье снизойти на Тино должно, разве нет? Враг извечный, что за ним увязался, оставить его обещает – что это, как не триумф долгожданный? Может, так и было оно, – но отчего же растерянность душу его охватила? Оттого ль, что вниманье Ивана к войне грядущей приковано? Но какая держава, перед схваткою столь грандиозной, о целях великих печься не будет – что ему топи да мшарники финские? (Почему больно ему при мыслях таких, да как будто бы не в первый раз?..) – Отпускаешь, вестимо, – Тино на блики на волнах смотрел – чувства задетые взглядом являть не желая, да ладонь ноющую, саблей раненую, в кулак сжал. – А на то, что армия твоя мою землю покинет – не слишком ли щедро на то мне надеяться? Приподнялся с камня Иван, во весь рост выпрямляясь. – Финляндии под властью императора Всероссийского быть, это дело решенное. Но ты, Тино… Можешь дальше в лесах ты скрываться. Можешь к нему возвратиться. Ведь иногда кажется мне, – взгляд он отвёл, в небо белое направив его; глаза фиолетовые грусти невыразимой полны. – Что не ошиблась она, – а в делах сих она была сведущей – и что не знаю тебя я нисколько. За сосну заступив, лицо Тино Иван взглядом прощальным окинул, – да в лесу скрылся, духа земель Финских в оторопи посреди переката оставив, шум чей теперь глухим да далёким сделался. И в одиночестве. 1) Лавина, что зимою по югу страны его катилась, города да селения под себя вбирая, замерла вдруг, усилием да мужеством людей его остановленная – летом 1808 года шведская армия, казалось, совершила невозможное, сумев переломить ход катастрофически начавшейся Финской войны. После сокрушительного зимне-весеннего отступления, когда русские войска стремительно заняли почти всю Южную Финляндию и ключевую крепость Свеаборг, шведы под командованием генерала Морица Клингспора перешли в решительное контрнаступление. Используя тактику партизанской войны, поддержку местного населения и успешные морские десанты, шведские войска нанесли русской армии ряд чувствительных поражений в затяжных боях при Револаксе, Лаппо и Алаво. Эти неожиданные летние победы не только остановили продвижение противника на север, но и заставили русские отряды спешно отступать, вернув Швеции надежду на полное вытеснение врага и спасение финских территорий. 2) Знал Тино из командования бесед, что уж полгода как на передовой Бервальд бьется – да только передовая та сквозь Норвегию нитью тянулась – В апреле 1808 года шведские войска под командованием генерала Густава Армфельта вторглись в Норвегию (находившуюся тогда под властью Дании). Однако шведское наступление сразу наткнулось на ожесточённое сопротивление норвежских войск во главе с принцем Кристианом Августом Августенбургским. После серии неудач шведы столкнулись с острой нехваткой продовольствия и суровыми погодными условиями (как, в общем-то, и норвежцы). Уже к началу лета норвежская армия полностью перехватила инициативу и вытеснила шведские отряды обратно за границу. Зачем шведы совершили вторжение, – надеялись ли они компенсировать территориальные потери в Финляндии, или же хотели нанести упреждающий удар (как говорит в отрывке Бервальд) – я так и не разобрала, потому что разные источники говорили разные, поэтому можете считать это моим личным просчётом. 3) Вместе с флотом английский экспедиционный корпус прибыл – указание им было дано Гётеборг защищать – В мае 1808 года на помощь Стокгольму прибыл 14-тысячный английский экспедиционный корпус под командованием генерала Джона Мура, однако этот мощный союзный резерв так и не был задействован. Отношения между британским командующим и шведским королём Густавом IV сразу переросли в дипломатический тупик: эксцентричный и упрямый монарх категорически отказался разрешить англичанам сойти на берег в Гётеборге. Король требовал использовать британские войска для авантюрного наступления на Зеландию, Норвегию или Финляндию, тогда как у Мура не было разрешения на какие-либо действия, кроме обороны Гётеборга. Вспыльчивый Густав IV в ходе личного спора дошёл до того, что попытался арестовать английского генерала, но тот тайно бежал на свой флагманский корабль. В июле 1808 года британский флот поднял якоря и увёз корпус обратно, перенаправив войска на Пиренейский полуостров. 4) И… и помнишь, как мы в газете одной сравнение между нами увидели – словно между мужем да женой – Финляндия официально не считалась колонией или подчиненной территорией, она была равноправной восточной половиной (hälft) королевства. В публицистике «Эпохи свобод» (1718–1772) шведские авторы постоянно использовали аргумент о том, что Швеция и Финляндия соединены «вечными и неразрывными узами». В прессе (например, в статьях влиятельного еженедельника The Sedolärande Mercurius) писали, что благополучие Швеции невозможно без ее «второй половины» точно так же, как муж не может быть счастлив, если его супруга страдает от набегов врагов. Вообще, у меня такое ощущение, что я должна извиниться перед evuetht, потому что изначально я хотела высмеять канонный троп о Финляндии-жене-Швеции (что мы даже обсуждали), но в итоге сцена получилась даже трогательной… Я этого не планировала. 5) Причиной планы короля явились масштабные… – в Або десант высадить, в тыл русским ударить да заставить бежать их панически – таков замысел был его – летом 1808 года шведский король Густав IV Адольф лично прибыл на Аландские острова, чтобы превратить архипелаг в главный штаб для координации морских десантов, однако его амбициозное руководство обернулось катастрофой. Лишенный военного таланта, монарх вмешивался в тактические решения командиров и отдавал взаимоисключающие приказы. Вместо концентрации сил он дробил войска на мелкие отряды, отправляя их на заведомо провальные десантные операции у побережья Финляндии (например, под Ваза и Або), где шведов без труда окружали и громили превосходящие силы русской армии. Практически на следующий день после поражения армии под Оровайсом (см. ниже) Густав вновь отправил пятитысячный десант под Або, где он вновь был разбит. Некомпетентное командование Густава IV Адольфа с Аландов окончательно подорвало веру армии в своего короля. 6) Надежды слабые… словно домик карточный рухнули, когда в сентябре русские, подкреплений дождавшись, под Оровайсом поражение им нанесли – сражение при Оровайсе, состоявшееся 14 сентября 1808 года, стало самым кровопролитным и переломным столкновением Финской войны, заслужившим в шведской истории горькое имя «Кровавый день при Оровайсе». Шведская армия под командованием генерала Адлеркройца сошлась в яростном бою с русскими войсками генерала Каменского; позиции несколько раз переходили из рук в руки, а исход битвы решился лишь глубокой ночью, когда шведы были вынуждены в беспорядке отступить. Исход сражения окончательно похоронил надежды Швеции на возвращение Финляндии. Летнее контрнаступление шведов захлебнулось, а стратегическая инициатива перешла к России. 7) Вскоре с Наполеоном война предстоит, что всех сил моих до единой крупицы потребует – не могу на другое размениваться – уже в 1808 году в русском командовании назревало понимание, что столкновение России и Франции неизбежно. Поэтому Александр I и военное министерство использовали Финскую войну 1808-1809 годов в том числе как полигон для модернизации армии. 8) Ведь иногда кажется мне… Что не ошиблась она, – а в делах сих она была сведущей – если намёк на эту таинственную персону оказался недостаточно прозрачным, сообщите мне в комментариях.