Игра начнётся с начала

      Бездна ненасытна.       Она поглощает бесконечно, но вечно алкает большего, ибо Амбиция — её суть, и Интенция её вечна.       Бездна не знает радости — лишь удовлетворение, которое никогда не наступит. Она — словно люди: потребляет и потребляет — вечный желудок — пищеварительный perpetuum mobile, гадкая в своей телесности, воплощённая в своей отвратительности метафора. Не зря Принца Знаний называют ещё и Садовником людей; в своём Саду он — даритель, но и главный пожинатель плодов.       Бездна не сортирует, но собирает; не делает различий, не систематизирует, но хранит. Ей, отвергнутой и обделённой, нужен весь мир с потрохами — и она его получает, удовлетворённо прося добавки.       Воды Апокрифа — едкие, будто чернила, попавшие в глаз, будто желудочный сок — расщепляют, перерабатывают всё, что в них попадает. Стоит только оступиться, слишком долго простоять на краю, смотря вниз, в Бездну, как она поглотит тебя — проглотит целиком и не подавится. Коготок увяз — всей птичке пропасть; маленькие глупые мудрости смертных для Бездны— одно из любимых блюд.       В своей ненасытности подобна она самому мерзкому обжоре; неукротимому пламени; чумным струпьям и язвам. От неё нет спасения — эти язвы гнойными дырами зияют в каждой душе.       Она жаждет всего и ни от чего не откажется; глаза её видят всё, а щупла её дотянутся до самого сокровенного, как хорошо ни прячь — перепрячет в Апокриф, будто малое дитя, собирающее камушки в материн старый сундук.       Некоторые умельцы силились создать нечто такое, что было бы не по нраву Хермеусу Море, но лишь расписывались раз за разом в собственном бессилии. Они не понимали правил игры, а потому обречены были проиграть; понимали бы — не стали бы даже пытаться выиграть, ибо Бездна играет столь же грязно и отвратительно, сколь грязна и отвратительна она сама.       Бездна не умеет не-поглощать. У неё есть всё, чего она когда-либо желала — желает — будет желать — ей не важно время глагола — и Время вообще тоже не важно — но нет самого вожделенного. Книги о мире — не есть сам мир, так лелеемый Бездной лакомый кусочек. Равны ли Знания о божественном творении самому творению? Бездна будет алкать, пока не узнает наверняка, ибо, отринутая и забытая, она жаждет целого мира.       Она наблюдает на периферии. Ждёт — и жаждет. Она получает всё, чего хочет — и ничего из того, что ей действительно нужно.       Такова её ненасытность.       Она хочет знать всё, чтобы всегда быть готовой напасть, поглотить, реализовать Амбицию — никто ведь не пробует незнакомую пищу прежде, чем убедится, что знает обо всех её свойствах. У мира свои свойства, и Хермеусу Море они ведомы. Все смертные помыслы — в его власти.       Ибо врага нужно знать в лицо — и любить так, как голодный любит долгожданную сытную пищу; как безумец любит навязчивую идею; любить так, как убийца одержим своей жертвой; как остервенелый мститель, перерезающий горло врагу; как вечная зима, находящая свою суть в смерти всего живого.       «Породи бессловесную безумную любовь к тому, кто терзает силой своей любви, и зажги небо над теми, кто осмелится выступить против нас. Ибо мы те, кто владеет ночью, и все живущие без нас опускаются; мы пьём виноград их разумов, выращенный из их мыслей и стонов смятения на стенах. Чтобы помчаться…»       ...помчаться навстречу реализованной Интенции и своей погибели.       Ибо для Бездны, хоть и поглоти она однажды целый мир без остатка, всегда останется неуловимая добыча — она сама. Остаток мира, шлак божественной мысли, неперевариваемая дрянь.       Бездна обладает всем и хочет всего.       Настанет день — месяц — год — век — тысячелетие — бесконечность — Пожиратель Мира суть Время, а Бездна суть Безвременье, ничуть не менее страшное в своём желании поглощать — и ей останется расщепить разве что самое себя.       И тогда игра начнётся сначала.