Слова

      Нет ничего прекрасней запаха тушеной капусты — Люси Грей знает об этом не понаслышке. Он ассоциировался у нее с летним зноем, или с расколкой ядер грецкого ореха на покосившемся крыльце, или с песнями о прекрасных, канувших в небытие, временах. Люси Грей мягко улыбается, вдыхая аромат тушившегося на огне блюда, и думает, что Роуз уж точно с ней не согласилась бы. Хоть она и учила ее ценить вкус каждого блюда, каждого проглоченного кусочка, эта девчонка упрямилась и всегда поступала по-своему, не слушая ее. Ну что ж, Люси Грей не настаивает. Она никогда бы не пожелала Роуз познать то, что суждено было узнать ей.       Люси Грей следит за паром, который поднимается вверх из-под приоткрытой крышки и это тоже вызывает у нее ассоциации, но не очень хорошие. Поезд, перевозящий скот, загноившаяся рана парня, лежащего на сене и раскаленный металл в его руке, чтобы остановить заражение, и запах горелой плоти, заполняющий изолированный вагон. Люси Грей с шумом захлопывает крышку и отходит от готовящегося блюда — мягкая улыбка исчезла с ее лица.       А потом она слышит то, что не слышала очень много лет. Эта речь отличалась от той, к которой она привыкла за многие десятилетия жизни здесь. Эти слова. Они были такими знакомыми, но Люси Грей казалось, что она не понимает их значения. Она пробует произнести их вполголоса, но язык не хочет поворачиваться. Он сопротивляется, словно напоминает ей, что этим словам, которые были в ее прошлом, давно забытом мире, нет места в ее нынешнем мире. И все же Люси Грей идет на шум слов и заходит в комнату.       Роуз развалилась на кресле, удобно подвесив ногу в гипсе на специальный каркас и с интересом смотря на видеограф, который транслировал репортаж с места событий. Люси Грей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это трансляция не из их мест, и еще несколько мгновений на то, чтобы понять, что она знает это место. Огромные белые стены амфитеатра, уходящего далеко в небо, а на стене флаг с символикой места, о котором Люси Грей никогда бы не хотела вспоминать. Она тяжело опирается на дверной косяк, чем привлекает внимание Роуз. Та поднимает бровь вверх, не понимая почему лицо Люси Грей побледнело.       — Что ты смотришь, детка? — выдыхает она, не отрывая взгляда от видеографа и отгоняя от себя слово, которое она похоронила далеко в своей голове, но оно как стая назойливых и опасных ос роилась над ее головой жужжа это слово снова и снова. Панем. Панем. Панем. Панем.       Роуз пожимает плечами.       — Мне было так скучно, что я разбирала видеограф снова и снова, ловя разные сигналы и попала на какой-то канал, где говорят на непонятном языке. Там показывали двадцать человек, которые должны достать оружие и убить друг друга. Выжить должен только один. Победитель получает приз.       — Какой приз? — тихо спрашивает Люси Грей, не выпуская дверной косяк из рук. Кажется, если она его выпустит, то без сил рухнет на пол и никогда больше не поднимется.       Роуз неопределенно цокает, нажимая на кнопку, чтобы специальный аппарат почесал ногу около кромки гипса.       — Не знаю, они говорят на неизвестном языке, но знаешь, шоу очень классно снято. Натурально. И актеры так естественно играют, будто действительно им приходится биться за свою жизнь.       Люси Грей в секунде от того, чтобы закрыть лицо ладонями и кричать, пока не сорвет свой голос и не лопнут барабанные перепонки. Но вместо этого ее голос на удивление спокойно спрашивает:       — Но как такое возможно — поймать другой сигнал? — Ее пугает перспектива, что кто-то еще мог это увидеть.       Панем изолирован, об их существовании здесь никто не знает. Люси Грей, пока она прокладывала свой путь через леса, горы и глубокие расщелины, встретила лишь небольшую группу перебежчиков, которые все как один утверждали, что до севера дойти невозможно и самое лучшее, что она может сделать, это остаться в лесах или давно покинутых городах. Люси Грей и сама не знает почему не осталась с ними и продолжила дорогу в полном одиночестве. Возможно памятуя о словах Тэма Эмбера о том, что на севере есть люди, или просто доказать всем перебежчикам как они ошибаются. Доказала. Она действительно их нашла. Возможно, единственная, кто добрался до этих мест. А если это не так, и есть кто-то еще, кто смог сбежать из Дистриков, никто не подавал виду, теряясь среди местных. Никто, кто сбежал из Панема, не захочет нести свое кошмарное прошлое в новый мир.       — Не знаю. Наверное, я просто очень умная, — хихикнула Роуз.       «Нет, дитя, ты такая глупышка», — думает Люси Грей и замечает, что камера меняется и со стен амфитеатра зрителя переносят на длинную дорогу, по которой идет девушка с луком в руке и с колчаном полным стрел за спиной.       Люси Грей отошла от первоначального шока и попыталась сосредоточиться на словах из далекого прошлого, которые произносил диктор. Понимание давалось ей нелегко. Спустя шестьдесят лет она большую часть своего прошлого либо забыла, либо игнорировала, либо, как с запахами, с чем-то ассоциировала. Язык она подзабыла, но не настолько, чтобы не понимать, что ей говорят с видеографа.       — …участница 74-х и 75-х Голодных игр…       Люси Грей смотрит на девушку примерно шестнадцати лет и видит такую боль в ее глазах, что она мысленно переносится в свои шестнадцать лет, когда она жила в Дистрикте-12 и это выражение боли было ее ежесекундным спутником. Только в моменты, когда она пела, Люси Грей ощущала свободу в каждой частичке своего тела, которой у нее не было.       75-е Игры… Она участвовала в 10-х Играх и не забыла о них даже спустя полвека. Она до сих пор реагирует на внезапный скрип половиц, или громкий звук в тишине, а иногда, хоть и не так часто как раньше, она просыпается от ночных кошмаров. Даже абсолютная безопасность этого места не позволяет ей забыть, что с ней происходило на Арене. На самом деле, как бы далеко она не ушла, Арену она унесла с собой. Та не сгинула в густых лесах, не замерзла в горах, не разбилась в ущельях, не утонула в болотах. Арена выбралась вместе с ней, не отставая ни на шаг. Люси Грей раньше задумывалась, а не благодаря ли Арене она смогла зайти так далеко и добраться до мест, до которых не доходили другие перебежчики, но одергивала себя раньше, предпочитая об этом не думать.       Тем временем девушка с луком шла по длинной дороге, вымощенной идеальным по форме белым камнем, глядя прямо перед собой. Камера сфокусировалась на броши, которая была приколота к ее черному костюму и Люси Грей узнала того, кто на ней. Диктор уже называл это слово.       — С-сойка-пересмешница, — неуверенно, вполголоса, с трудом поворачивая язык произносит Люси Грей.       В ее воспоминаниях сойки-пересмешницы — это ее ансамбль, голос для публики, рассказчики-аккомпаниаторы. Они сопровождали их в лесах, когда Люси Грей и Мод Айвори могли, не таясь, петь о чем угодно. Например, запрещенные песни, или, как им говорили, бунтарские песни. Те, что сеют зерно сомнения. Видимо с ее уходом больше не стало бунтарских песен, не было тех, кто хоть как-то показывал свое недовольство, потому что Игры продолжаются до сих пор. Дети умирали все шестьдесят пять лет, что ее там нет.       «Смирение». Люси Грей вспоминает слово на языке прошлого. Одно из самых страшных слов, что есть в ее жизни, и только на этой новой земле она перестала его применять. Смирение ведет к беспомощности и страху, а Люси Грей не понаслышке знает, что со страхом тяжело жить, ведь он таится в глубинах.       Девушка с луком доходит до Круглой площади, останавливаясь почти в центре. Камера сосредотачивается на ее глазах в последний раз, потом объектив переводят на седовласую женщину на трибуне, одетую в серый раскидистый плащ. Она возводит руки к небу и горячо произносит речь. Женщина с привлекательным, располагающим к себе лицом, но Люси Грей живет на свете слишком долго, чтобы знать, что людям с раскидистыми руками, произносящими высокопарные слова, верить нельзя. Здесь говорят лишь глаза, а ее глаза пусты и холодны. Обещаниям, которые она дает своими раскидистыми руками и холодным взглядом, верить нельзя.       Люси Грей сосредотачивается на ее словах.       — …пусть ее стрела символизирует конец тирании…       «Кто-то действительно может поверить в эту чушь?» — думает про себя Люси Грей, когда камера снова переключается и на экране показывается лицо седовласого мужчины.       Люси Грей с шумом выдохнула, вцепляясь еще сильнее, чем прежде в дверной косяк.       Когда-то она не любила зиму. Это означало замерзшие трубы, растопку снега для получения воды, отсутствие еды на Луговине и грязно-серый вместо девственно-белого. Но однажды у нее появились хорошие ассоциации со снегом.       «Ты чист, словно белый снег».       Слова так легко всплыли в ее памяти, будто она написала эту песню только вчера, а между тем с ее последнего исполнения прошло шестьдесят пять лет.       Они произносят имя одновременно с диктором: он уверенно, со свойственной капитолийцам жеманностью, а она с трудом волоча языком по буквам, но оба сложили их в два слова.       Люси Грей Бэйрд, трибут из Дистрикта-12, выиграла 10-е Голодные игры благодаря своему ментору…       — Кориолан Сноу.       Роуз с любопытством смотрит на нее, услышав ее неразборчивый бубнеж.       — Может прибавить громкость? Хотя ничего не понятно, но, когда слышишь звуки на фоне, чувствуешь себя вовлеченной. Как думаешь?       Меньше всего на свете Люси Грей хотелось быть вовлеченной. Она больше никогда не хотела быть вовлеченной во что-то, что касалось Панема.       Люси Грей качает головой. Ей бы хотелось выключить звук, выключить видеограф, вернуться на кухню и продолжить готовить блюдо, словно ее мир не вернулся назад в прошлое. Но она продолжала стоять, цепляясь за дверной косяк и смотреть в голубые глаза седовласого мужчины, улыбка которого растянулась на всю ширину видеографа.       Значит вот кем он стал. Тот юноша со светлыми кудрями, который говорил, как она важна для него, который смотрел так по-доброму на Мод Айвори, которому она пела свои песни, отдавая через них всю себя, который сказал, что сбежит с ней, который убил трех человек…       Его голубые глаза не отличались от глаз женщины с разведенными руками на трибуне. В этом взгляде совсем ничего не осталось от того человека, которого она когда-то любила. Люси Грей слышит слова диктора «бывший президент» и ей хочется удивленно присвистнуть как раньше, но она только тяжело качает головой. Не сказать, что она сильно удивлена. Власть для него оказалась сильнее любви, в то время как для нее сильнее любви оказалась свобода.       Перед глазами Люси Грей встает тот последний день в лесу, у озера, где ее задела выпущенная наугад шальная пуля, а сойки-пересмешницы перехватывают ее песню «Дерево висельника», разнося ее по всей лесной чаще, а им вторят крики Кориолана: «Люси Грей!»       Этот лес стал для них Ареной, и ей было гораздо страшнее столкнуться в нем один на один с Кориоланом, чем биться против двадцати трех вооруженных до зубов трибутов. Власть против свободы. И самым страшным для нее было — сделать неверный выбор, и, что в нужный момент ее рука дрогнет. Но там, где дрогнет рука, там есть выпущенная из тайника змея. Они оба выигрывают свои Голодные игры, получая то, чего они хотели, отдавая взамен свою человечность и свою семью. Голодные игры всегда тебя чего-то лишают, и если это не жизнь, то приличный кусок твоей души.       Девушка на видеографе поднимает свой лук и целится в Кориолана. Он спокоен, изящен, даром что пристегнут кандалами к столбу. Он это всегда умел: сохранять лицо в самых тупиковых ситуациях. Когда вскрылось, что они обманывали на Играх, когда он застрелил дочку мэра, когда из-за него повесили Сеяна… Люси Грей даже не может представить, сколько таких «когда» было, когда они с ним были вместе, и когда были уже далеко друг от друга. Наверное, точную цифру не скажет даже сам Кориолан.       Она замечает на лацкане первоклассного костюма приколотую белую розу и Люси Грей вспоминает юношу в наглаженной школьной форме, который протягивает ей розу в качестве приветствия. Люси Грей пахнет немытым телом и сеном, а живот урчит так, словно готов проглотить самого себя, но он смотрит на нее как на равную, словно она леди из высшего общества, и их не окружают еле живые трибуты. Она не раз ему говорила, что для нее доверие гораздо важнее любви. Она не влюбилась в него с первого взгляда. Она ему доверилась. Но потерянное доверие никакая любовь не спасет.       Лицо девушки с луком крупным планом, тетива натянута, она смотрит только на Кориолана. Она стоит прямо, стойко, ее рука не дрожит.       Люси Грей переводит взгляд на Роуз. Та с таким интересом наблюдает за происходящим, что ни одна назойливая муха не сможет ее отвлечь. Она все еще считает, что это шоу, постановка, очень реалистичное представление. Хотелось бы Люси Грей быть в этом также убежденной, но она все еще не забыла, каким может быть Панем. Люси Грей тяжело сглатывает. Ей противно думать, что на протяжении семидесяти лет многие люди Панема с таким же больным интересом как у Роуз наблюдали за кровавыми убийствами детей с экранов, делали ставки, решали, присылать ли им продовольственную помощь или пусть сожрут друг друга на потеху публике... Люси Грей трясет головой, отгоняя прочь кровавые кадры живо представшие перед ней, и вспоминает о Кориолане.       Кориолан сошел с правильного пути много лет назад, и думать сейчас о том, что он мог сделать и за что его казнят не имело особого смысла. Раз Голодные игры до сих пор продолжаются, значит Кориолан продолжал их эксплуатировать все это время, возможно даже сделал их еще более жестокими и кровопролитными, чем раньше. Он тогда был на перепутье. Она помнила, что он какой-то частью себя был не согласен с правительством и его мерами воздействия, но, видимо, эта часть не желала бороться и взять верх, путь разрушения был более легок и приятен. Люси Грей видела людей, которые его окружают, о многих он рассказывал ей сам, и их влияние было гораздо убедительнее и авторитетнее, чем влияние девушки из Дистрикта-12. Все-таки она вовсе не леди.       Девушка с луком целится, и тут Люси Грей немного подается вперед, так как заметила перемену во взгляде этой девушки. За одно мгновение до выстрела она смещает свой взор с Кориолана.       «Она выстрелит в нее», — успела подумать Люси Грей и девушка действительно выпускает стрелу прямо в сердце женщины на трибуне. Она падает с высоты, застывая с открытыми глазами.       Толпа позади девушки безумствует, по площади разносится гул, а потом ревущая толпа начинает бежать на девушку. Камера сосредотачивается на ней, но Люси Грей ничего не видит. Она слышит безумный смех Кориолана.       «Он знал, что девушка это сделает?» — предполагает Люси Грей, ожидая, когда покажут его лицо.       Камера, словно слыша ее, показывает Кориолана, закрепленного на столбе. Теперь она не узнает даже его глаза. Он выглядит безумцем, потерявшим голову, изо рта брызжет кровь, стекая по подбородку. Толпа подбегает к столбу, окружая его. Люси Грей слышит звук. Она узнает его по военным годам, когда дикие полуголодные собаки искали любую пищу, лишь бы выжить. Звук раздираемой плоти. Люси Грей, наконец, отпускает дверной косяк, чтобы зажать свои уши, чтобы не слышать его в своих кошмарах, но она прекрасно понимает, что теперь это неизбежно. Арена пришла вместе с ней и будет преследовать ее до конца дней.       Она хочет закричать, чтобы Роуз это выключила, но не может произнести ни слова. Люси Грей с трудом поднимает глаза к видеографу, но там уже пустой экран. Видимо трансляцию прервали. Роуз что-то недовольно ворчит и только тогда Люси Грей смогла отпустить с ушей ладони.       — …ну что за люди! Сами снимают, сами не показывают!       Глупая девчонка, думает Люси Грей, борясь с желанием дать ей оплеуху. Она не знает. Она просто ничего не знает. И никогда не узнает.       Люси Грей медленно отталкивается от дверного косяка и делает неуверенный шаг. Потом еще один. И еще. Так она доходит до кухни. В кастрюле томится готовое блюдо, но Люси Грей чувствует рвотный позыв, готовый в любое мгновение прийти в действие. Она открывает окно, высовывает в него голову и дышит быстро-быстро, словно ни с кем не желая делиться таким чистым воздухом. Она приходит в себя через некоторое время и решается открыть глаза. Люси Грей оглядывает оживленную улицу, людей, озабоченных не голодом или тем, что их могут в любой момент казнить за измену, а просто тем, что бы приготовить на ужин или в какой ресторан наведаться с семьей, чтобы отпраздновать повышение по службе. Это место свободных людей, которые никогда не видели Голодные игры.       Ночью, когда Роуз засыпает, Люси Грей берет видеограф и забирает его с собой, заменяя старый аппарат новым бесшовным видеографом, который невозможно разобрать, и, если он сломается, то сразу отправляется на утилизацию.       Она поднимается на балкон и садится в кресло-качалку, осматривая спящий в тиши город. Вдалеке в маленьких окошках виднеются огни неспящих людей, но их так мало, что тьма вокруг поглощает все пространство. Сидя на балконе, в темноте, она наконец-то чувствует себя безмятежно и, почему-то, ощущает себя в безопасности.       Когда Люси Грей была на Арене, она думала, что у них с Кориоланом сильная связь. Что он наблюдал за ней, пока она лежала во тьме тоннелей и думала о пудренице, лежащей в кармане ее платья, и о ее содержимом, ожидающем своего часа. Что он телепатически пытался сказать, что он рядом и она может на него положиться, он сделает всё, что в его силах, чтобы она выжила (если это "всё" заключалось только в отправке на Арену воды и еды). И сейчас ей казалось, что увиденное днем было тоже своего рода связью, о которой они давно забыли. Словно Кориолан вспомнил об этом и решил с ней попрощаться напоследок.       На самом деле Люси Грей злится из-за этого. Она отпустила Кориолана, которого любила, шестьдесят лет назад. Сегодня она убедилась, что сделала правильный для себя выбор. Даже если бы они тогда вместе сбежали, она не смогла бы жить в лесах с человеком, которому не доверяет, еженощно ожидая удара в спину или крысиный яд в своем супе. Хотя жители Панема не смогли бы с ней согласиться и были бы счастливы уйди он с ней тогда в леса. Возможно жизнь была бы совсем другой, а, возможно, место Кориолана занял кто-то другой (кто-то вроде доктора Галл) и стало еще хуже. На этот вопрос теперь уже никто никогда не ответит.       Люси Грей отхлебнула из кружки козьего молока и положила в рот грецкий орешек.       — С освобождением вас, жители Панема. Надеюсь, вы сможете сохранить этот хрупкий мир не повторяя наших ошибок.       Она не хотела говорить: «Покойся с миром, Кориолан Сноу». Такой человек как он не мог заслужить ни мира, ни покоя, и все же ей хотелось поставить точку, на этот раз окончательную.       Она положила старый видеограф, из которого изобретательная Роуз сделала для нее «портал в прошлое» сама того не сознавая, под ножку кресла-качалки, откинулась назад и со скрипом по буквам, но спокойствием в душе запела песню на языке из своего прошлого:       И тихо падал снег,       Укрывая мостовую…       А ножка кресла-качалки находит лежащий на полу видеограф, разламывая его на части.