Воющая кошка

      — Ах, какая трагедия! Малышка Гай из Дистрикта-7 выбыла из дальнейшей борьбы. Упасть в расщелину — должно быть это было невыносимо больно. Что ж, у нас осталось девять трибутов.       Тигрис отворачивается от экрана и выходит из студии, громко цокая каблуками по полу. Если она останется там еще дольше, то просто оторвет «маленькое счастье» этого старого пердуна Лаки Фликермана, зажарит на сковороде и запихнет это ему в глотку.       Тигрис двигалась грациозно и плавно, но звуковая сила стучащих каблуков никого не могла обмануть. Она была в ярости, а чертов Лаки Фликерман просто выбесил ее. Нет, она не останется там больше ни на секунду.       Она открыла свой ридикюль и осмотрела его содержимое. Чертов морфлинг тоже закончился. От досады ей хотелось выть. Нужно было выпить хотя бы шампанское, но она ни за что не вернется в студию. Вечером она пойдет в бар и напьется. Да, план хороший, нет, просто восхитительный.       Пока Тигрис шла на выход из здания телевещания Капитолия, перед ее глазами то и дело вставало уставшее лицо Гай. Девочке четырнадцать, но такое ощущение, что она живет на свете не меньше шестидесяти и готова хоть сейчас распрощаться со своей жизнью, лишь бы больше не видеть всего этого. Мешки под глазами Гай могли сгодиться для хранения картошки, руки были тонкие, как ветви молодых, чахлых деревьев ее Дистрикта, она весила очень мало даже для своего возраста. Тигрис плакала, смотря на нее, но ее слезы терялись на оранжево-черных щеках, незамеченными падая вниз, лишь только на ее голубой блузке расцветали темно-синие мокрые георгины.       — Это я должна плакать, — тихо сказала Гай, чтобы другие стилисты ее не услышали. Голос девочки шелестел как сухие листья по россыпи сосновых иголок.       — Извини, — неловко произнесла Тигрис, немного растягивая слова.       После многочисленных операций ее голос претерпел значительные изменения. Не сказать, что это ей особо нравилось, но было значительно лучше, чем хрипеть всю оставшуюся жизнь. Но приставленным трибутам ее речь не нравилась, они потешались над ней, и Тигрис предпочитала большую часть времени молчать. Она все равно ничем не могла их обрадовать, хотя раньше и пыталась это сделать, чем еще больше раздражала своих трибутов.       — Как бессмысленно, — тускло произнесла Гай, садясь на стол, без стеснения сбросив с себя всю одежду. Тигрис видела разное, но такое количество шрамов на бледном тощем теле — впервые. Она замечает взгляд Тигрис и говорит: — Мои татуировки не такие симпатичные как на твоем лице. Я бы тоже хотела окрасить их в черный цвет — было бы не так противно.       А потом устало отворачивается, предоставляя Тигрис делать все, что той захочется.       — Я хочу покрасить твои волосы в сосновый цвет. Ты позволишь? — она может не спрашивать, ибо трибут принимает все, что стилист захочет с ним сделать, но Тигрис хотелось, чтобы Гай ответила.       Девочка не выказывает интереса, но все же говорит:       — Валяйте.       Тигрис также вытаскивает из саквояжа очаровательное, соснового цвета платье. Девочка смотрит на платье с небольшой толикой интереса.       Она протягивает руку к нему, ощущая под кожей гладкость вытянутых пайеток.       — Так значит будет лес, — еле слышно шепчет Гай. Тигрис оглядывается по сторонам. — Мы с родителями наблюдали за играми последние два года, как раз с моего двенадцатилетия, и пришли к выводу, что вы подсказываете трибутам локацию арены через их одежду. Вы еще ни разу не ошиблись.       Тигрис почти мурчит себе под нос, чтобы никто не услышал:       — Твоя семья наблюдательна.       Они молчат какое-то время, пока Гай не произносит:       — В лесу у меня есть шанс, я из Седьмого Дистрикта. Есть возможность протянуть немного дольше.       Протянуть.       Тигрис шумно сглатывает.       — На меня сделали ставки и, если я смогу задержаться подольше, у родителей будет неплохая сумма денег, они смогут купить больше дров к зиме, — рассуждала Гай, зачарованно играя с пайетками.       — А твои братья, сестры?       — Господи, нет, мои родители не настолько сумасшедшие и ограничились только мной. Я не спрашивала, залет ли это или просто они рассчитывали, что я буду удачливой, но, когда я умру, они точно не станут стругать еще одного ребенка.       Стругать.       Тигрис тянет руку и мягко помогает Гай слезть со стола, чтобы надеть на нее это платье. Несмотря на наличие пайеток, оно не утяжеляет ее образ, не делает ее старше — с этим очень хорошо справляются ее собственные глаза.       — Ты не боишься говорить мне такое? — тихо спрашивает Тигрис.       — А должна? Я без пяти минут мертвец, что мне могут сделать? Причинить боль, пытать? О, так я знаю о боли все, вы сами видели. Так что, мисс Стилист, мне все равно. Я вам больше скажу, — Гай подалась вперед, чтобы Тигрис расслышала каждое слово, — я знаю, что Распорядители следят за самоубийцами, но, если будет совсем худо, я положу всему конец самостоятельно. Моя жизнь до последнего останется в моих руках. Если хотите, можете передать это кому угодно. Но я не думаю, что вы это сделаете. Вы подсказываете, а, значит, бунтуете.       Гай откинулась назад и впервые с небольшой искоркой интереса посмотрела на себя в зеркало, а после, когда камуфляжный сосновый цвет засиял на ее волосах, Гай даже приободрилась, продолжая рассуждать о количестве дров, которое приобретут ее родители.       Тигрис сжала ридикюль, вспоминая тот разговор с Гай. Это было самоубийство, она знала. Среди трибутов образовалась группа каннибалов, а Гай осталась без топора, без веревки, чтобы сделать ловушки и без камуфляжных волос, потому что с нее чуть не содрали скальп. Ее безволосый затылок истекал кровью, она была мишенью для каннибалов и диких зверей, чуявших ее кровь. Ей пришлось измазать голову землей, но началось заражение и плоть начала быстро подгнивать. У нее были головные боли и кошмары, последние двое суток она была на ногах и совсем не спала. Гай была рада этой расщелине — Тигрис это видела. Она бросилась к ней, воспарив как птица, словно белый чистый снег кружась над черной мглой, одерживая над ней победу. Тигрис была готова спорить на что угодно, что последней мыслью Гай в ее свободном падении было количество дров, которое получат ее родители после ее смерти.       Изо рта Тигрис выходит странный звук: полуплач, полувопль. Она опускается на корточки прямо посреди улицы, пряча в коленях свое лицо. Ее грудная клетка горит, словно внутри разгорелся пожар и все охвачено огнем, а глаза болят, будто их пепелит дым. На ее благо никто на нее не смотрит — все собрались на Круглой площади с наслаждением смотря Игры.       — Долбанные Игры! — громко рычит она в оборки своей юбки, собравшейся в неэлегантный ком на бедрах.       Это так Сноу всегда одерживают победу, верно, Кориолан?       Она перестала его умолять отменить Игры много лет назад, когда поняла, что он ни за что этого не сделает. Сначала он прикрывался тем, что Волумния Галл слишком хитра и безумна, чтобы ею как-то помыкать. Позже, когда ее не стало, а Распорядителем стал Кориолан, он прикрывался тем, что у него нет такой власти. Еще позже, когда он конец-то стал президентом, он перестал как-либо прикрываться.       — Игры продолжатся, сестрица, — сказал он как-то, когда она в очередной раз пришла с ним поговорить об этом. — Укрась должным образом трибутов, у нас должно быть грандиозное шоу.       — Шоу? — Тигрис сморщила губы в пренебрежении. — Видимо ты забыл, Кориолан, как когда-то и сам был участником шоу в загоне для животных в городском зоопарке, когда весь Панем смотрел на тебя, трясущегося от страха и только та девчонка из Двенадцатого, Люси Грей, смогла привести тебя в чувство. Тебе же было страшно, не так ли, Кориолан?       Губы ее кузена растягиваются в неприятном оскале, обнажая идеально ровные белые зубы.       — Думаю у тебя будет уйма времени, чтобы приготовить костюмы каждой паре трибутов из шести Дистриков. Давай поможем самым нуждающимся, как считаешь, сестрица? — Тигрис открыла было рот, но Кориолан не позволил ей себя прервать. — А если у тебя вновь будет много свободного времени на размышления, я найду чем тебя занять, и поверь мне, ты будешь умолять, чтобы тебе позволили шить одежду вместо того, чем ты будешь занята.       Белоснежный оскал исчезает с его лица и Кориолан нажимает на коммуникатор, предлагая одному из миротворцев сопроводить его кузину до ее апартаментов.       Больше Тигрис никогда не обращалась к нему с этим разговором и больше никогда она не оставалась с ним наедине. Этот человек уже давно не был ее маленьким Корио, которого она обещала защищать Мадам-Бабушке, он был кем-то другим, с кем ей больше никогда не хотелось делить ничего общего: ни приятного разговора, ни вкусного обеда.       Сноу всегда берут верх? Ха! Мы упали на самое дно и посыпает нас не снегом, а пеплом.       Тигрис с трудом поднимается на ноги, стирая с оранжево-черных щек невидимые слезы. Ей все еще тяжело дышать, каждый шаг на высоких каблуках дается с трудом, несмотря на видимую грацию. Если ей нужен морфлинг, она знает, где может его достать.       Так, ее ноги приводят Тигрис к своему пластическому хирургу. Блаженный идиот и гений в области пластики, с неограниченным запасом морфлинга. Ей это подходит как нельзя лучше.       — Ох, дорогая Тигрис, — причитает он, заключая ее в неуклюжие объятия, — я видел, что твой трибут умер. Как печально, ты так пыталась сделать ее хоть немного красивей! — увидев ее взгляд, идиот неправильно его истолковал. — У тебя конечно получилось сделать ее красивой! Это платье в пайетках! Великолепно! Свежо!       Тигрис тошнит: от него, от глупости, от мира в целом. Но ей нужен морфлинг, чтобы она смогла сегодня — или вообще когда-нибудь — заснуть.       — Что мы будем делать в этот раз, дорогая? — уточняет хирург, усаживая ее в кресло.       Тигрис думает какое-то время. Какая ей разница, она пришла сюда за морфлингом. Теперь она целый год будет слушать, как ей расточают комплименты за наряд Гай, а потом ей снова дадут трибута, который снова умрет. И так по кругу. Шоу продолжается, пока есть звери в клетках. Но звери не трибуты, это они — звери. Они допускают все это и никто ничего не делает. Неужели все согласны? Она помнит, хоть и была ребенком, что были люди среди капитолийцев, поддерживающих Восстание Дистриктов. Должны же быть те, кто не поддерживает Игры, кто не поддерживает политический строй в целом?       Тигрис садится ровнее, хотя, казалось бы, ровнее уже некуда.       Должна быть оппозиция, но где ее искать? Это не салонный разговор, так где такие люди могут встречаться?       Тигрис выдыхает громче положенного. Она правда всерьез думает об этом? Думает о свержении режима? Она? То, что построил ее брат. Она хочет, чтобы это было разрушено?       — Да, хочу, — произносит она вслух из-за чего хирург вопросительно качает головой.       — Дорогая моя Тигрис, я совершенно не понял, что ты желаешь сделать сегодня?       Чтобы весь этот мир рухнул, думает она про себя.       Она не хочет жить в мире, населенном животными. Даже звери не отдают своих детенышей на заклание. Как Дистрикты могут это делать? Как родители Гай могут спать спокойно в теплом доме зная, что его непродолжительное тепло получено из-за жертвы маленькой тощей девочки, постель которой теперь навсегда останется сыра и холодна? Почему никто не пытается бунтовать из-за своих детей?       Тигрис качает головой то ли из-за своих мыслей, то ли отвечая на вопрос своего хирурга.       Ей нужен морфлинг. Сначала нужно сосредоточиться на этом.       — Усы, — отвечает она хирургу, из-за чего он снова корчит растерянное выражение на и без того глупом лице.       — Дорогая Тигрис, каждый раз после своего проигрыша ты приходишь ко мне и делаешь что-то со своим телом. Я не против, — машет он рукой, словно боясь, что она сейчас передумает и уйдет. — Просто Игры продолжатся, а чистых кусочков твоего тела становится все меньше. Может быть тебе повезет и на следующий год твой трибут выиграет? Надо верить в лучшее!       — Да, — тупо бормочет она, — надо верить в лучшее, — думая совершенно не о мнимой «победе трибута» на следующий год, а о чем-то более глобальном, что должно когда-нибудь произойти с Панемом. — Я хочу усы, мой дорогой, — более громко и уверенно произносит она.       — Но Тигрис, почему усы?       Она смотрит на его озадаченное лицо и отвечает:       — Потому что усы помогают лучше охотиться и выслеживать добычу, — прорычала сквозь зубы Тигрис.       Хирург энергично хлопает в ладоши, думая, что это очень эффектная постановка с ее стороны.       — О, именно этого я ждал от Непревзойденной Тигрис, затейницы на всех Играх! Молодое поколение стилистов будет молиться на тебя, моя дорогая!       Надеюсь, этого никогда не произойдет, думает Тигрис.       Хирург колдует над своим столом, готовя все к операции, но тут спохватывается.       — Ах, моя дорогая, запасы морфлинга закончились!       Глаза Тигрис печально закрываются.       Проклятье, она пришла сюда за ударной дозой морфлинга. Куда еще ей пойти, чтобы достать его легально? Она даже не имела понятия откуда люди достают его нелегально. Конечно должна быть сеть, но где найти концы? Она не знает. Она всегда воспитывалась как леди, откуда ей знать, как обстоят дела в «темном» Капитолии, а таковой, она уверена, точно существовал, нужно было только знать, где искать.       — Ты можешь прийти сюда завтра, и мы продолжим начатое.       Тигрис цепко хватает его за руку. Она не будет ждать до завтра. От сильной боли тоже можно отключиться. Она знает, такое с ней было в детстве, во время войны. Если она сегодня естественным — или не совсем естественным — образом сможет заснуть, то будет уже одному только этому рада.       — Сделай без морфлинга.       Лицо хирурга вытягивается.       — Что?       — Сделай все без морфлинга, — повторяет Тигрис.       — Но моя дорогая, это будет чудовищно больно, мы же не звери в конце концов…       — Мы не звери, мы гораздо хуже их, — говорит она, спокойно откидываясь на спинку кресла. — Мы чудовища, дорогой, и чудовища должны познать то, что чувствуют звери, загнанные в клетку.       Тигрис смотрит как после долгих колебаний ничего не понимающий в ее речах хирург берет в руки нитки с иголкой и склоняется над ней, и тогда она абсолютно безмятежно закрывает глаза, представляя свой долгий полет среди снежинок в бесконечную пустоту.