Лес

      Мерный стук копыт успокаивает, но мысли сбиваются в нетерпеливую нужду перейти на галоп, чтобы разбросать их по дороге. В пути до места нашего привала я задаюсь лишь одним вопросом.              Когда ты стал так близок?              Когда чувство, что тебя нужно оберегать не только из-за силы титана, начало выжигать грудь паникой и кошмарами по ночам? Когда сердце стало отбивать бешеный ритм, стоит только потерять тебя из виду?              Возможно, когда на тренировочном полигоне твои завораживающе огромные глаза смотрели с хищным вызовом и весельем вместо страха. Ты ведь никогда не боялся меня по-настоящему, заливисто смеясь в ответ на мои грубые подколы.              Или же ты с самого начала вел себя чертовски неуместно? Когда в суде я приставил сапог к твоему лицу, ты не оскалился ненавистью, хотя это было бы намного проще, я заслужил.              Когда однажды в ответ на дерзость я оттягал тебя за волосы, вместо злости увидел блестящий взгляд и дергающийся кадык. Я слишком долго прожил, чтобы не распознать таких явных знаков, но в этом и есть вся проблема. Ты возжелал того, об кого не стоит даже и мараться.              Не удивлюсь, если всему виной вечерние чаепития после отбоя, когда ты рассказывал очередную историю, активно жестикулируя и помогая мимикой, а я мог позволить себе украдкой поднять уголки губ и наблюдать, но ты ведь все замечал. Ты взбалмошен, нетерпелив и брызжешь обостренным чувством справедливости, но не глуп.              В один из таких вечеров ты как-то сказал, что несмотря на пропасть в возрасте и опыте чувствуешь себя комфортно рядом со мной. А потом обнял - с боязливой дрожью по телу, просяще скребя пальцами по спине и не желая отрываться. И я не желал тоже.              Было ли это признанием, Эрен?              Мы похожи, но ты лучше. В тебе столько жизненной энергии, столько завораживающих речей, что мне просто до боли необходимо поддерживать этот огонь. Не дать оскотиниться и залить сердце тоской, когда каждая яркая эмоция кажется неуместной, душащей, неловкой.              Но так страшно привязаться снова. Я же как проклятый, неизменно несу за собой страдания и смерть. Слышишь, как легко я насмешил судьбу? Ловушка захлопнулась, ведь я уже давно привязался.              Может, что-то окончательно предало внутреннее равновесие, когда я спустился в подвал, не увидев тебя на завтраке. А ты лениво потянулся во сне и навсегда впечатал в мою память протяжное и такое просящее «капитан», тихим эхом отлетевшее от каменных стен.              Дьявольское отродье, тем утром ты окончательно извратил мое звание. Любое обращение на службе теперь тянуло ребра желанием услышать снова ту самую интонацию. Тебе же было хорошо в том сне, да?              Ночами я прокручивал это в голове снова и снова, бесстыдным шепотом выдыхая в пространство твое имя и толкаясь в сжатую ладонь. Иногда казалось, что в звенящей тишине даже казарма этажом ниже слышит мой хриплый стон удовольствия, задавленный лишь кулаком у рта.              А если все это — отголоски необходимости оберегать тебя, помноженные на твои ужасно частые попытки быть ближе? О, Леви, нельзя так трусливо лгать самому себе.              Кошмар Шиганшины расставил все на свои места. Металлический вкус крови, оседающий глубоко в глотке, твой распластанный на стене титан и Эрвин, седлающий коня в последний бой, а потом пелена перед глазами в битве за чертову инъекцию.              Сидя на крыше, когда все закончилось, я вдруг осознал, как глупо выматывал себя, отрицая то, на что не могу повлиять, и как бездарно тратил отведенное нам время, которое в любой момент может оборваться.              Из нас двоих именно ты первым все понял и проявил смелость, каждый раз натыкаясь на глухую стену моего упрямства. Я трус, Эрен, а не сильнейший солдат, прошу, скажи, что до сих пор не разочаровался во мне, что все еще готов дать шанс.              * * *              Выездные тренировки необходимы, иначе все напрочь забывают о внимательности, теряются на местности и канючат о неудобствах. После той кровавой бойни присоединилось много добровольцев из гарнизона, и несмотря на опыт службы, полевые условия для них остались в давно забытом кадетском корпусе.              Пролесок, служащий убежищем на ближайшие дни, встречает нас в свете заходящего солнца. Взгляд мельком цепляет знакомые макушки, для пересчета которых даже пальцев рук будет с излишком. Едва ли я когда-то признаю вслух, но эта вчерашняя малышня — наша гордость.              — Ханджи, прижми свой зад и не мельтеши, дай новобранцам хоть шанс разобраться, — ее сложно угомонить, но спустя минуту мы сидим на сухой траве, наблюдая за обустройством лагеря.              Стараюсь следить за всеми, но глаза упорно ищут тебя. И находят, когда уверенно вбиваешь в землю колья для будущей палатки, а потом со знанием дела помогаешь несмышленым детишкам разжечь костер. Мой мальчик, как ты вырос за этот год.              Но ты не мой, Эрен, потому что я идиот. И сейчас вполне заслуженно наблюдаю твою широкую улыбку, обращенную кому угодно, но не мне. Хотя, видеть тебя не по-взрослому задумчивым о судьбе человечества, а искренне веселящимся, уже дорогого стоит.              Погода почти летняя, душащий теплой влагой воздух заставляет одежду неприятно липнуть. Ханджи ведет к озеру девушек, а я уже отсчитываю минуты до момента, когда можно будет стянуть рубашку и окунуться в воду.              Иду к костру, где собралась компания, вскользь цепляя на слух окончание шутки Жана и заливистый смех Конни. Парни шутят похабно и местами мерзковато, но под ребрами приятно щемит мысль, что в их возрасте это самое правильное занятие.              Эрен, ты так забавно кривишься на обсуждения выросшей у девчонок груди, что даже прожженный тупица сразу решит: тебя они либо не интересуют, либо ты настолько неуклюже правильный джентльмен. И моли небеса, чтобы это было второе.              — Капитан, садитесь с нами, — заискивающе предлагаешь место рядом с собой.              Тяжелым мешком падаю на короб, потому что твое обращение в очередной раз заставляет ноги подгибаться. Хочу потянуть за воротник и грубо усадить так, как надо. На свои колени, чтобы почувствовал, как влияешь на меня. Эта слабость злит, но твоя рука протягивает кружку чая, а на лице улыбка, обращенная уже мне.              Передаешь осторожно, чтобы не расплескать, касание подушечек пальцев к моей руке почти невинно, чего не скажешь о пристальном взгляде.              — Спасибо, Эрен, — наклоняюсь к уху, тихо благодаря, и твое имя тянется на выдохе.               Эй, ты что, покраснел? Или закат сыграл с моим зрением злую шутку, бликуя на загорелой коже.              Твоя подружка уже вернулась и кривит губы, синхронно переглядываясь с Армином. А ты для них совсем как открытая книга, я почти нутром чую эту неприкрытую злобу и ревность. Неужто хватило бестолковости поделиться своими мыслями с ней.              Не прожигай во мне дыру, Микаса, я был бы рад за вас, но упрямый лохматый дьяволенок, кажется, уже все для себя решил. А я больше не буду прогонять, если он придет.              Пытаюсь понять, откуда в моей тихой жизни столько громких людей, когда Ханджи подбегает с радостным визгом и треплет волосы влажной рукой. Как мало порой нужно для счастья после дня в дороге.              Парней из гарнизона видно сразу: они неловко скидывают одежду, еще не привыкшие быть раздетыми при других, и влетают в воду по самую шею. Меня интересует только одна конкретная задница, обладателя которой нет среди идущих к берегу разведчиков. Пропажа обнаруживается быстро, когда со стороны лагеря вихрем несется с куском мыла в руках, но не идет к воде, а садится рядом.              — Цветочное, — хитро улыбаешься и тычешь ароматным бруском мне под нос. — Нельзя, чтобы кто-то увидел, я на рынке в Тросте последнее забрал, там какие-то масла добавлены, чтобы кожа не сохла.              — И что, даже не разделишь с боевыми товарищами? — ты смущаешься, ведь это мыло, похоже, для меня.              — Жан сказал, что такое «только для баб», вот пусть его лошадиная морда и пахнет соответствующе, когда пойдет заигрывать с Микасой… — улыбка почти как у шкодливого ребенка, и я имею неосторожность посмеяться, уткнувшись лбом в твое плечо, снова смущая.              — Раз так, то нам обязательно нужно благоухать розами от головы до пят и сверкать мягкой кожей всем назло, как считаешь? Поднимайся, остальные уже заканчивают.              Командиры заходят в воду последними, когда личный состав в целости и сохранности отправляется в лагерь, но ты явно выжидаешь, хотя давно мог искупаться и просто передать это злосчастное мыло. И теперь уже здесь приходится выносить неоднозначные взгляды Армина, пихающего Жана под бок.              — А твои друзья специально глазеют так, будто я тебя на этой поляне разложил?              — Извините, очевидно, они считают забавным что-то подозревать и ставить меня в неловкое положение, — пинаешь ногой какой-то камушек, нервно теребя край рубашки.              Эрен, куда более забавно то, насколько они проницательны. Пусть Ханджи даст мне их личные дела, дополню графу с положительными качествами и попрошу повысить жалование. Какая глупая и театрально наигранная выходит ситуация, когда ты уже отчаялся пытаться и решил, что не нужен мне, а я снова вижу твои чувства как на ладони. Но ты пока этого не понял, погруженный в свои переживания.              Мерными шагами заходишь в воду, и моя тяга пересиливает осторожность, когда иду за твоей спиной и буквально облизываю взглядом мышцы. Кожа погрубевшими полосами уже начала темнеть, больше, чем у других, ты ведь на каждой тренировке готов в лепешку расшибиться, часами не вылезая из УПМ.              Передаешь мне мыло, чтобы я использовал его первым. Мне приятно твое внимание к мелочам, но неужели ты думаешь, что я побрезгую твоим телом? Черт, видимо я и правда грубая холодная глыба в твоих глазах.              Пена окутывает запахом цветов, заставляя приятно жмуриться, промывая пальцами волосы и круговыми движениями намыливая уставшие в дороге плечи. Кидаю скользкий брусок тебе, ловишь неуклюже, почти выпуская из рук. Ладони скользят по груди и спине, и это невыносимо, когда ты спускаешься мыльными руками ниже, выходя из воды почти по колено.              Проплываю небольшой круг, разминая затекшие мышцы, но на самом деле просто боюсь сорваться, видя тебя таким. Мы не одни, вдалеке можно слышать даже гул голосов у костра. А если сюда сунет свой любопытный нос Ханджи, я утоплюсь здесь и сейчас в этом озере.              Рядом раздается оглушительный всплеск, а дальше все переворачивается, когда влетаешь аккурат в меня, и за это нестерпимо хочется надавать по твоей подтянутой заднице.              — Сильнейший из сильнейших повержен! Эх, жаль, нет свидетелей… — улыбка такая невинная, но тебя это не спасет, даже не мечтай.              Пальцы цепко обхватывают лодыжку, и ты падаешь лицом в мутную от мыльных пузырей воду. Смеешься, готовый к реваншу, разгоняешься, чтобы снова сбить меня с ног. Еще немного и на шум сбегутся остальные, наверное, подумают, что ты окончательно допрыгался, и я решил тебя утопить.              На берег выходим совсем уставшие, но ты такой довольный, украдкой глядишь на меня из-под ресниц, и на душе сладкой патокой разливается тепло.              Пятерка неугомонных спутников Эрена высматривают нас на возвышенности. Позже, уже в лагере, слышу восторженный шепот: «Капитана в воду окунул, а вернулся даже не побитый». Что ж, сопляк, твоя взяла, даже свидетели, оказывается, были.              Я подпустил тебя всего на шаг ближе, но вот лежу в своей палатке и блаженно улыбаюсь, потому что слишком давно не ощущал себя настолько счастливым. Ты, наверное, опять не спишь. Знаю, что Армин бормочет во сне, знаю, почему Микасу по итогу поставили перед фактом и отправили в палатку с Сашей. Я и правда чересчур много знаю о тебе для простого командира, а значит, это никогда не было «просто».              На улице подозрительно шумно, надо проверить, не подобрались ли звери к нашим припасам. Нож под подушкой спасал жизнь слишком много раз, так что даже спустя годы на поверхности не изменяю этой привычке.              Когда пальцы ложатся на рукоять, а тело группируется в знакомом напряжении, со стороны палаток раздается глухой стук от удара, шипение и сдавленные ругательства. Не нужно даже высматривать, кто блуждает в ночи. Ну как можно быть таким неуклюжим.              Все же выглядываю, осторожно подходя ближе. Эрен, позволь мне воспользоваться своей смелостью, пока мы не вернулись в штаб и повседневность снова не превратилась в скучный круговорот, позволь продлить момент счастья, жаром костра поднявшийся еще на озере.              — Что, опять Армин тебе ночные лекции по истории устроил? — вздрагиваешь, ведь хожу слишком тихо для твоего беспечного восприятия.              — А у вас снова бессонница? Простите, вы не любите, когда я отвечаю вопросом, — тепло в груди уже почти осязаемо, ты тоже подмечаешь все, что я говорю. — Да, под рассказ о первом короле не особо спится.              — Моя палатка трехместная, но… — в продолжении нет необходимости, и так в курсе, почему они пустеют. — В общем, тащи свою подушку и одеяло.              Кажется, не веришь своему счастью, и будь у тебя хвост, ты бы уже им задорно вилял. Ладонь сама собой впечатывается в лоб, когда снова чуть не влетаешь ногой в злосчастный мешок, в этот раз уже пружинисто отпрыгивая в сторону.              Ты ложишься рядом, и это чертовски необычно. Если не ошибаюсь, существуют какие-то нормативы расположения, но даже не вспомнив цифру по памяти, могу сказать, ты нарушил это расстояние раза в два. Знаешь, твое упорство иногда на руку таким тугодумам как я.              Разведкорпус с недавних пор не жалуется на финансирование, но тот невнятный кусок ткани, который предполагается использовать как одеяло, слабо защищает даже от весенней ночной прохлады. Едва заметно дрожишь, но слух у меня достаточный, чтобы распознать дребезжащее дыхание.              — Иди сюда, мне тоже холодно, — откидываю одеяло и кивком приглашаю лечь рядом. — Давай, решай быстрее, больше предлагать не буду.              Льнешь ближе, когда веду руку за спину, притягивая к своей груди. Слышишь, как яростно стучит? Слышишь, как ты наполняешь меня жизнью?              — И правда теплее, — улыбаешься мягко, поднимая голову и равняясь взглядом с моим.       Ты невозможен, Эрен. В своей красоте, в контрастах своего загадочного характера. И в том, как миловидное лицо оттеняет блеск глаз, окутанный волной возбуждения. Выворачиваешь наизнанку мою душу, молча, но так красноречиво задавая самый насущный из вопросов. Мы оба знаем ответ.       Такой долгожданный поцелуй не может быть нежным. Вгрызаясь в губы, я будто хочу наверстать все то упущенное за месяцы бессмысленного побега. Прости неотесанную грубость моих рук, крепко сжимающих талию, пока ты наваливаешься сверху. И целуешь, кусаешь, зализываешь.              От тебя не оторваться. Цветочный аромат пылающей кожи распространяется по палатке, заполняет все пространство и въедается в память так, что я даже через десять лет вспомню эту ночь и это чертово мыло.              Скидываю с себя, чтобы лечь сверху. Не отрицай, ты даже дышать перестаешь, когда я командую, и сейчас закатываешь глаза лишь от того, что я прижал тебя своим весом.              Смущен внезапной нежностью, когда покрываю поцелуями лицо. Не ожидал? Я тоже, Эрен, но с тобой меня просто накрывает. Шипишь сквозь зубы, когда язык вырисовывает незатейливые фигуры на ухе, спускаясь до мочки и самым кончиком касаясь чувствительной кожи внутри.              Плавать без одежды вдвоем было так легко, но тогда я еще не мог пересчитывать пальцами ребра и вдыхать эту дурманящую смесь запахов с шеи.              — Мыло… — произнести даже несколько слов слишком сложно. — Ты купил его для меня?              Киваешь, в очередной раз широко улыбаясь, большего мне не нужно. Поцелуй снова жжет губы, твои руки оглаживают спину, вжимая все сильнее. Молю судьбу остаться в этом моменте и растворить все воспоминания о стенах, экспедициях и титанах.              Одежда резко становится неудобной и душащей, а реакция на мой торс чересчур будоражащей. Сегодня я хотел затопить тебя удовольствием, но ты так убедителен, когда до мурашек прикусываешь ключицы и скользишь рукой вдоль пресса.              Рывок, чтобы подняться на колени. Второй, чтобы стянуть с тебя штаны. Рука почти тянется к белью, но ты резким шлепком пальцев отбрасываешь ее и поднимаешься сам.              — И что теперь, капитан?              Губы мягко оглаживают под ребрами, пока снимаешь пуговицу моих брюк с петли и за колени тянешь их вниз. Ответ тебя, похоже, не интересует. Но у любого непослушания есть предел, Эрен, и свой ты за сегодня уже перешел.              Хватаю тебя за волосы, так удобно отросшие уже до подбородка. Голова послушно задирается вверх, и ты весь напоминаешь изломанную куклу. Признайся, много раз представлял, как я сожму их до болезненного покалывания, а тебе останется только подчиниться. Знаю, что представлял. Я уже видел этот взгляд.              — Ни одна работница борделя не глядит так похотливо, как ты сейчас, — где же твоя солдатская выдержка, нельзя быть таким и не понимать последствий.              Белье спадает к остальным вещам, даря такое нужное освобождение. Знаешь, хочу забрать свои слова назад. До этого ты был возбужден, но сейчас эта жажда почти смущает. Насколько давно ты готов смотреть на меня вот так?              Головка мажет по высохшим от частого дыхания губам, и, черт, как же цепляет взгляд, когда их обводит кончик языка и ты пробуешь меня на вкус. Ты искуситель, самый настоящий демон, Эрен.              — Никаких зубов. Дыши через нос. Язык вперед.              Терпения хватает лишь на короткие инструкции. В суде я говорил, что лучше всего дисциплинирует боль, но это явно не твой случай. Не переживай, мы испробуем разные способы обуздать твой взрывной нрав.              Держишь губы тугим кольцом, и этого уже слишком много, чтобы поверить в происходящее. Так легко потеряться в ощущениях обводящего вены языка, но я не изменю своему желанию преподать урок. Когда вторая рука симметрично первой вплетается в волосы, ты уже и сам понимаешь, в какой западне оказался, да?              — Я не забыл твои игрища на озере, — резко проталкиваюсь глубже. — Ты слишком…Нетерпелив, — сжатое горло почти выжимает стон, и я запинаюсь, сбавляя темп. — Зовешь меня капитаном, но противишься командам и перечишь.              Каждое столкновение с подбородком липкое от слюны. Даю тебе небольшую передышку, на самом деле просто любуясь послушным видом. Грязно, одуряюще грязно, но картина неполная. Толкаю головкой прозрачную нить по лицу, живописно размазываю по щеке и думаю только об одном: хочешь ли ты вернуться в момент, когда здесь были мои поцелуи, или тебе больше нравится быть перепачканным до самой шеи из-за моего члена в глотке.              — Тебя надо воспитывать, Эрен, — снова толкаюсь на всю длину. — Но поверь, награда за старания тебе понравится.              Во мне не кипит злость, твои детские шалости едва ли тянут на полноценное наказание, но ты дерзишь осознанно, с провокацией и томительным ожиданием расплаты. Эрен, ты ведь понимаешь, что даже сейчас я потакаю тебе, давая ровно то, от чего твои глаза темнеют вожделением. Ты играешь со мной, но я готов принять правила этой игры.              Пальцы дрожат от напряжения, с которым сжимал твои волосы, и теперь выхватывают из стопки одежды шейный платок. Наша страсть такая же контрастная, как и характеры. В несколько быстрых движений избавляю тебя от дорожек слез и слюны, бережно обводя линию подбородка.              Напоминают о произошедшем лишь припухшие ярко-красные губы, не впиться поцелуем в которые было бы преступным упущением. Я говорил о награде, помнишь? Я готов дать ее тебе.              — Капитан, но вы не…              — Не смеши меня формальными обращениями после того, что вытворял, Эрен, и хватит использовать мое звание в настолько неподобающей обстановке, — губы тянутся в ухмылке. — Или так тебе нравится больше?              — Леви, ты же не кончил.       — Я бы не прерывался ни на минуту, но чужие палатки рядом, а ты слишком громко стараешься, — приближаюсь, переходя на шепот. — Мы повторим, обязательно.              Вижу, как в глазах горит предвкушение. Не имею желания больше отвлекаться на этот бессмысленный диалог. Медленно стягивая последнюю вещь и с твоего тела, пытаюсь не застонать. Какого черта ты такой мокрый.               Пальцы пачкаются этой влагой и растирают по длине, но в голову резко приходит другая мысль. Позволишь ли ты мне такую шалость? Указательный обводит по кругу, сжимается с большим, и между ними натягивается тугая нить, когда они разводятся в стороны.              Тяну руку к твоему рту, и ты послушно открываешь его, смотря прямо в глаза. Почти не замечаю секундного смятения, завороженный, когда язык разрывает эту нить и затягивает внутрь. Я окончательно утонул в твоей развязности, ведь ты облизываешь пальцы, пошло причмокивая и улыбаясь. И задыхаюсь от того, что ты такой только для меня.              Теперь и правда послушный, поддаешься моим движениям и ложишься набок, позволяя обнять со спины. Одна рука гладит по груди, а вторая туго сжимает под головкой, давит кончиками пальцев на уздечку, с оттяжкой скользит вниз. Ты все еще насквозь пропахший цветами, громко дышишь, заходишься тихими стонами, такой нуждающийся в разрядке, что скулящие мольбы рвутся наружу.              — Леви!              Свободная рука уже через секунду резким движением, почти пощечиной, припечатывается ко рту. Мычишь то ли от неожиданности, то ли от сжавшихся крепче пальцев. Неважно, мне просто нужно доходчиво объяснить тебе парочку правил.              — Если будешь шуметь, я остановлюсь. Если будешь дергаться и мешать, я остановлюсь. Будь умницей, кивни, если все понял.              Шумно сглатываешь и киваешь, но руку убирать не спешу.              — А когда мы вернемся в штаб, ты придешь ко мне и будешь настолько громким, насколько позволит твоя глубокая глотка. Тебе ведь это по силам?              Киваешь так активно, что хочется уже сейчас седлать лошадь и ехать обратно. Скажи, что я просто ударился головой о камень на дне и сейчас брежу конвульсиями ускользающего разума. Прикусываю изнутри щеку. Больно. Не сон.              Держать твой болтливый рот закрытым — особое удовольствие. Загнанное как в лихорадке дыхание шумом стучит в ушах. Тебе хорошо, но нужно, чтобы стало невыносимо прекрасно.              Быстрее. Крепче. Плевок в ладонь, и становится головокружительно мокро. Потираешься ягодицами в неприлично конкретной просьбе, заставляя пачкать поясницу. Посмотри, как мое тело реагирует на тебя.              — Не здесь, паршивец, не в первый раз.              Вытягиваешься струной, ногти несдержанной хваткой впиваются мне в руку, но я так опьянен твоим безумием, что можешь даже оставить шрамы — не замечу. Потеряй контроль окончательно, Эрен, ты так прекрасен.              — В Тросте я вытрахаю из тебя всю душу, а потом повторю для закрепления. И утром ты стыдливо пойдешь в лазарет, выдумывая всякий бред, чтобы пропустить тренировку.              Шепот на ухо — мое обещание, можешь быть уверен. Ты так испорчен, ведь именно это выбрасывает тебя за грань. Заливаешь кулак горячим и вязким, но разве это достаточная награда. Разве это тот агонизирующий омут, в который я тянул тебя все это время.              Вторую руку щекочет текущая капля, но я никак не ожидаю увидеть кровь. Ты прокусил губу, чтобы исполнить мой приказ быть тихим и не сорваться? Хороший мальчик, Эрен. Самый лучший. Улыбка теперь выглядит немного жуткой, но все равно целую. Осторожно, чтобы не навредить еще больше. Как ты можешь быть таким непослушным, но так отчаянно подчиняться.              Не сразу замечаешь медленные движения, но начинаешь вздрагивать теперь, когда буквально выдавливаю последние капли и тяну большим пальцем вниз, по рельефу вен. Любое прикосновение в разы чувствительнее, но правила никто не отменял. Ты снова твердый, чего же тогда так жалобно глядишь.              — Можешь кусать, — подушечки пальцев ложатся на язык, вталкиваясь наполовину.              Знаю, что постараешься для меня, дыши глубже, Эрен. Первая волна нестерпимо острого удовольствия проходит, больше не нужно бороться с собственным телом. Ты справился идеально, не сорвав ни стона. Только вжатые в пальцы клыки сдерживают от идеи продолжать бесконечно долго, выжать без остатка, несмотря на сведенные ноги, узнать, когда напряжение прольется слезами.              На второй раз всхлипываешь почти в голос, стискивая зубы, утыкаешься лицом в мокрую от слюны подушку, и дрожь по всему телу не успокаивается поразительно долго. Каждая мышца сжимается в ответ на прикосновения, пока платком собираю следы.       — Леви, мне уже страшно возвращаться, если честно, — смеешься всплеском эмоций, слишком ехидно для того, кто не хотел бы повторить.              Спишь у меня под боком, не удосужившись даже одеться. Понимаю, ночь была выматывающей. Уже утро, а растолкать тебя — та еще задача. Недовольно жмуришься и трешь глаза, когда бодаю носом висок, но тебе необходимо вернуться, пока все спят.              Не готов выводить тебя из своей палатки под всеобщие взгляды. Пощади неискушенный молодняк, и главное, избавь меня от расспросов Ханджи. А она ведь спросит, выпытывая грязные подробности, и даже не дрогнет смущением, поверь.              На утренних сборах тебе, конечно, не хватает лишь таблички «Мне сегодня перепало», чтобы окончательно объяснить друзьям довольную физиономию, я же держусь отстраненно, как и всегда, Армин спокоен. Ситуация под контролем, а значит, пошел томительный отсчет до возвращения домой.              И мне абсолютно все равно на сверкнувший злой взгляд твоей прилипчивой подружки.