Штаб

      — М-хм, Эрен, подбери слюни, мы не за тарелкой лапши в столовой.              Все верно. Мы на конюшне, потому что у тебя наряд, а я вроде как должен проверить результат уборки. За какие нити внутри меня ты дергаешь, что я опять повелся на твои заигрывания и стою, уткнувшись затылком в дощатую стену какой-то кладовой и пытаясь держать стоны за хриплыми выдохами. А ты глядишь так пьяно и работаешь ртом с таким рвением, что мое напускное недовольство поистине смешно. Плевать, что даже не пытаешься делать это тихо, и мокро хлюпаешь своими губами. Плевать на все, пока улыбаешься одними глазами, смотря снизу вверх.              — Но свой положенный обед за старания я все же получил, — нагло и бесцеремонно, но я уже понял, что еще в лесу ты потерял стыд окончательно.       Разум не обволакивает туманом настолько, как в твои неугомонные годы, но мне и в страшном сне не приснится отвести взгляд, когда влажно обводишь языком, насаживаешься горлом и, кажется, таким изощренным способом высасываешь мою душу. Носками тверже упираюсь в пол, потому что уже ведет, а пальцы рук скребут по стоящему за спиной коробу.              Втягиваешь воздух, одновременно сильнее сжимая пальцы, и я сдаюсь. Ты устраиваешь целое представление: выпускаешь изо рта почти полностью, высовывая язык и оставляя на нем головку. Хочется восстановить дыхание, но от вида того, как с каждым сокращением мышц новая капля течет по языку в глотку, оно сбивается к чертям, как и пульс. И где ты понабрался такой грязи.       

* * *

      Вылазка закончилась почти неделю назад, но отчеты по новобранцам ситуацию не спасают, все больше отдаляя от того заветного, чего неудержимо хочется обоим. Я вижу, как ты места себе не находишь и скачешь словно заяц, стоит мне появиться в поле твоего зрения.              Каждый день выуживаешь любые минуты уединения и тащишь в какие-то богом забытые места, чтобы пристать с поцелуями, а если повезет со временем, то падаешь на колени, даже не спрашивая. Неужели настолько сильно задело самолюбие, когда остановил тебя в палатке?              Уподобляюсь тебе и чувствую себя по меньшей мере юнцом, которому заливает мозги. Не знаю, что ты сотворил, но это не так уж и далеко от правды. Поэтому на тренировке по рукопашке, когда заваливаемся на землю и ты внаглую как бы невзначай прижимаешься бедром, давая почувствовать уже наполовину оформившееся возбуждение, объявляю о перерыве и иду умывать лицо холодной водой.              К Ханджи после всех приготовлений и ужина влетаю даже без стука, держа в руках стопку готовых документов. Форменное издевательство — давать столько бумажной работы, когда днем нужно проверять боевую подготовку зеленых сопляков, а по вечерам до красноты в глазах писать отчеты.              — Очкастая, ты либо находишь еще кого-то, кто будет разгребать это дерьмо, либо я такими темпами скоро вздернусь на тросе от УПМ.              Небольшого диалога с весьма убедительными ругательствами хватает, чтобы Ханджи устало кивнула и забрала документы. Теперь мне жизненно необходим душ. Горячий и расслабляющий мышцы, которым сегодня еще предстоит забиться.              Сложности возникают с поиском каштановой макушки, обычно обивающей пороги столовой или этажа с кабинетами офицеров. Едва завидев знакомую рубашку в коридоре хозяйственного блока, хватаю тебя за руку и резко тяну на себя, заставляя встать рядом.              — Ключ от душевой. Идешь сразу после отбоя, своим скажешь, что хреново убрался, и я поставил тебя в ночное дежурство.              На твоем лице широкая улыбка вперемешку с нескрываемым волнением, но быстро берешь себя в руки, оставляешь беглый поцелуй в углу челюсти и ехидно поглядываешь из-за плеча, уже готовый нестись в казарму.              — Намоюсь до скрипа во всех стратегических местах, сэр! — угораздило же на шутников.              — Я тебе сейчас по одному из них пинок отвешу, не ерничай.              И кого только пытаюсь запугать. Твой удаляющийся в полумраке коридора хохот теплой вуалью накрывает что-то в груди. Больше не оборачиваешься, ускоряя шаг, и я даю себе слабину — улыбаюсь как дурак, потирая ладонями лицо от переизбытка эмоций. Эрен, неведомым образом ты умудряешься вызывать внутри столько всего противоречивого.              Работать больше не выходит: взгляд невольно падает на кровать, и рисуемые воображением картины слишком заманчивы, чтобы вчитываться в документы. Глухой стук в дверь растворяет фантазии, но ночной посетитель лавиной обрушивает их с новой силой осторожным «Капитан, можно?». Тебе можно все, разве ты еще не осознал?       Стоишь у письменного стола, уже не такой смелый, как днем. Какие адские муки, должно быть, ждут после смерти, ведь меня до дрожи возбуждает твой беспомощный вид. Хочу, чтобы ты так же растерялся от удовольствия, чтобы распахивал глаза в непонимании новых ощущений. Но ты же не настолько робкий, Эрен, я знаю.              И ты оправдываешь мои ожидания, когда тяжестью юношеского тела вдавливаешь в стул и располагаешься на коленях. Немного разморенный после активных тренировок и вечернего душа, но так же неугомонно желающий всего и сразу. Поцелуй глубокий до головокружения, руки на плечах сминают мышцы почти болезненно, но от этого так хорошо. Черт, не оторви мне язык, засасывая его с таким усердием.              Хочется подняться вместе с тобой и опрокинуть, как загнанную в угол добычу, но тело подводит, пуская дрожь в ставших ватными ногах.              — На кровать, быстро, — пальцы сами собой смыкаются вокруг подбородка тянущим давлением на челюсть, когда тихо хриплю это прямо в лицо.              Теперь изумрудные омуты залиты ничем не скрываемой похотью. Ты так переменчив. Стоит только приказать, проявить силу, и ты уже послушно внимаешь каждому слову, будто дрессированный. Что ж, я буду отличным хозяином, Эрен.              Перевести дыхание. Унять дрожь в конечностях. Хотя бы на малую долю включить мозг. Такие привычные действия сейчас кажутся почти невозможными. Никому не позволяю вить из себя веревки, но ты ведь во всех смыслах особенный. И наглый. В том, как снимаешь рубашку и ведешь захмелевшим от желания взглядом и как оголяешь бедра, открывая тазобедренные косточки. Накатывающее волнами возбуждение просится наружу, и член болезненно прижимается к ширинке.              Лампа освещает комнату ненавязчиво, но контраст с лесными сумерками просто ошеломляющий. В палатке я изучал тебя руками, но сейчас за тобой хочется наблюдать и разглядывать, словно картину в галерее. Целую грязно и мокро, до судорог в челюсти и стекающей слюны, пытаюсь насытиться и забрать каждую каплю, но это невозможно.       — Мой, — агрессивный рык рвется наружу, пока пальцы до белеющих полос сжимают бедро.              Жмешься ближе, сбитое дыхание щекочет плечо, а звук, похожий на всхлип, заставляет плавно отстраниться и посмотреть в глаза. В них столько невыраженных чувств. Вижу, что готов наговорить всяких неловких глупостей, но одергиваешь себя и киваешь, в скромной улыбке поднимая уголок губ.              — Только попробуй сдохнуть, паршивец, — крышу сносит основательно, и страхи обнажаются вместе с желаниями.              Задыхаешься предвкушением, когда губы мокрой полосой обводят упругие мышцы пресса все ниже. Цепляю выпирающие косточки зубами и ощущаю, как быстро ты начал дрожать. Твоя кожа пахнет чем-то неуловимо теплым и пряным, больше нет запаха цветов, и ничего не мешает чувствовать именно тебя, без заглушающих примесей.              Всю неделю я млел от твоего горячего рта, но разве могу быть настолько невоспитанным эгоистом, чтобы не вернуть тебе все и даже больше. Приподнимаешься на локтях в каком-то неверии, что я вообще способен на такое, и растерянно кривишь брови, когда языком плашмя веду от поджавшихся яиц к головке. На кончике языка ощущаю твой вкус. Терпко, сладко и хочется еще. В этом весь ты, Эрен.              Думаешь, что я повернутый на чистоте. Возможно, так и есть, но к тебе у меня нет ни капли брезгливости. Поза не самая удобная, чтобы брать до конца, но так даже интереснее. Выгибаешься и дергаешь тазом, едва почувствовав скольжение по небу, и тихим стоном складываешь губы в круглую «о», стоит только двинуться вглубь до рефлекторного спазма.              Губы изнутри печет от напряжения, язык немеет в ритмичном трении об уздечку, но как можно думать о себе, когда ты с каждой минутой дышишь все чаще, беспорядочно гладишь волосы и робкими вскриками реагируешь на особо приятные движения. Сжатые пальцы спиралью скользят по длине, и краем глаза замечаю, как напряжены руки, цепляющие простынь. Ты близко, но взгляд слишком жалобный, и я, кажется, понимаю, из-за чего.              — Не думай, Эрен, все хорошо, — все это время будто ждешь разрешения и откидываешь голову назад, расслабляя тело. — Молодец.              Ты наконец-то стонешь в голос. Кончаешь горячо, сладко и, черт возьми, очень много. Несколько капель вязкими потеками летят на скулу и подбородок, потому что я слишком сильно на тебя засмотрелся. Остальное обволакивающе течет в горло, как и хотелось. Тело еще не слушается, но явно торопишься что-то сказать и садишься, покачиваясь от легкого головокружения. Опять твои глупости?              — Прости! Я сейчас найду платок, тебе, наверное, неприятно, я не хотел… — бормочешь и активно машешь руками.              — Приятно, — хватаю запястье и смотрю в глаза, пальцем проводя по щеке и опуская остатки на язык. — Я наслаждаюсь тобой, это не грязно, ты не грязный.              Твое стеснение так необычно. Но в этом тоже есть свой шарм, хочу увидеть, как ты осознаешь всю свободу своих действий, прощупаешь грани удовольствия и, наконец, поймешь, как много правил и устоев рушишь одним своим присутствием. Это мое откровение, мое обнажение перед тобой. Смотри, как выворачиваю наизнанку свои слабости.       Обхватываешь мое лицо ладонями, довольный до одури, целуешь сначала почти не раскрытыми губами, но быстро теряешь терпение и толкаешься языком, наверняка слизывая и свой вкус. Не замечаю, как ладонь успевает скользнуть под белье и начать невесомо оглаживать пальцами. Но даже осторожных прикосновений хватает, чтобы дернуться в тянущем желании.              Мысленно возвращаюсь к началу вечера, когда ты точно так же ловко забрался на колени. Только сейчас я обезоружен не напором, а касаниями к открытой коже. Садишься выше и пропускаешь мой болезненно стоящий член за себя, заставляя его влажно упираться в мягкую кожу.              Смотрю в глаза, ладонями оглаживая ягодицы все ближе к центру. Два пальца быстрым движением проходятся между и скользят легким давлением, пока не претендуя вторгаться внутрь, лишь разогреть. И ты вздрагиваешь от возбуждения, но на лице отчетливо вижу страх.              — Леви… — так тихо и растерянно, что чувствую укол вины. — А больно будет?              В очередной раз неисправимо совмещаешь в себе какую-то гремучую смесь из упертости, желания и волнения. Почему тебя так беспокоит боль сейчас, если ты буквально прокусываешь руку в мясо, чтобы превратиться. Но свою ошибку осознаю тут же, твоя натура по-обидному быстро вынуждает забыть, что ты все еще обычный парень, переживающий новый опыт.              — Вспомни разминки, когда тянешь мышцы. Сначала немного жжет, но если делать все постепенно, это ощущение проходит, так? — киваешь, явно успокаиваясь. — Принцип тот же.              — А ты проб-              — Да, — нахмурив брови, пресекаю любые расспросы на эту тему. — Так что не выедай мозг и расслабься. Куда пропало это ходячее недоразумение, ежедневно стягивающее с меня штаны?              Ловлю все возмущения поцелуями и опрокидываю на спину. Недоволен, дуешь губы, которые уже и без этого припухли. Обязательно усажу тебя так еще раз, но позже, и ты покажешь, как сильно старался на тренировках по верховой езде. Сейчас же понимаю, что лежа тебе будет проще расслабиться, но ничего не говорю, чтобы не вспыхнул неуместным геройством и желанием что-то доказать.              У ножки кровати сиротливо стоит бутылек масла, купленный сразу после возвращения. Могу ли я сказать, что это ответный подарок? Открытый флакон распространяет по комнате цветочный аромат, очень похожий на тот, что был у мыла. Ты тоже осознаешь это, возбуждаясь еще более явно. Свободной рукой отвожу согнутую в колене ногу немного вверх и киваю в сторону второй. Выполняешь молчаливую просьбу и сам разводишь бедра шире. Густо краснеешь, жмуришься и кусаешь губы, но вот податливое тело с тобой не согласно. Картина горячее всего, что я только мог представить в самых смелых фантазиях.              — Это смущает, и ты так пристально смотришь… — бегаешь взглядом то на лицо, то куда-то вдаль, сводишь колени и начинаешь часто моргать, скрывая влагу в уголках.       — Эрен, — тон требовательный, но мягкий. — Ты сейчас либо осознаешь, что в этом нет ничего стыдного, либо мы прекращаем до лучших времен, когда ты не будешь накручивать себя до слез и разыгрывать жертву, хорошо? Мы можем подождать.              Видно, что пытаешься совладать с собой, медленно киваешь и переводишь дух, а пальцы на собственных бедрах уже не сжимаются с такой яростной силой. Острую коленку, маячащую перед лицом, хочется укусить, и сдерживаться нет никакой причины.        — Я смотрю, потому что мне нравится твое тело. Будь хорошим мальчиком и позволь доказать тебе это.              Усмиряю шквал твоих переживаний, совсем не раздражаясь. Ты юн, а голова подростка всегда занята чем-то неуместно отрицательным. Знаю, что еще успеешь оборзеть и проявить характер, предвкушаю, какого ненасытного дьяволенка выращу своими наставлениями.              Лежишь более расслабленно и наконец не выглядишь принудительно распятым. Заинтересованным взглядом следишь за движениями щедро облитых маслом пальцев. Хочу впитывать каждую твою эмоцию и наклоняюсь к лицу, пока указательный палец кружит, смазывая, и входит лишь на одну фалангу, чтобы дать привыкнуть.              — С непривычки будешь зажиматься, это нормально, — чтобы уткнуться костяшками, не хватает пары сантиметров. — Старайся расслабить мышцы и не молчи, если больно.              — Пока что просто странно, — принимаешь первый палец до конца, так легко, что почти не приходится останавливаться.              На втором корчишь забавное выражение лица, но послушно пытаешься не сжимать в тиски. Масло со своей задачей справляется идеально, и я в очередной раз хвалю свою выдержку за то, что не сдался под твоим напором в палатке. Прокручиваю пальцы внутри, растягивая немного шире, и целую в висок. Зная, какой ты нервный, предполагал что угодно, но не такую податливость.              Какие-то высшие силы держат в узде, чтобы не поиметь тебя уже сейчас, потому что ты явно забыл прошлое волнение и абсолютно бесстыдно подаешься на пальцы, слабо отталкиваясь руками от спинки кровати. Немного растягиваю у входа, и масло тонкой струйкой льется внутрь, пачкая и бедра, и белье под тобой.              Третий палец принимаешь дольше, поджимая мышцы с тихим шипением. Ты ведь еще не знаешь, какие ощущения ждут потом, и как только влажный звук дает понять, что сопротивления нет, правильное давление полусогнутых пальцев вырывает из тебя удивленный выдох, больше похожий на стон. Довольно жмурюсь, потому что длины на осторожные толчки хватает просто идеально. А твоего голоса так же идеально хватает на искренние звуки удовольствия.              Вдоволь насмотревшись на сведенные брови и приоткрытый рот, отстраняюсь и сажусь рядом, второй ладонью оглаживая блестящую головку и невольно сгибая пальцы внутри сильнее.              — Черт, — болтающаяся в воздухе стопа судорожно дергается. — Я готов, Леви, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…              От таких искренних просьб пересыхает во рту и отдает резью при каждом вдохе, хочется что-то сказать, но голова гудит пустотой. В руку льется еще одна порция масла, тут же размазанная по длине. Смотришь тепло и доверительно, киваешь, когда тяну согнутые ноги выше, немного приподнимая бедра. Толчок легкий, но твое лицо искрит отнюдь не от приятных ощущений.              — Больно…              — Потерпи еще немного, ты молодец, — поцелуи летят на скулы и подрагивающие веки в надежде хотя бы немного помочь.              Мешая движения с поцелуями, получается войти наполовину. Теряешь уверенность, чувствую это по тому, как начинаешь сжимать, а не расслабляться, и с этим нужно что-то делать.              — Упрись в изголовье и зацепи ногами спину, — разжимаю ладони, спуская подрагивающие конечности на кровать и обвивая вокруг себя. — Вот так, толкайся по ощущениям, как тебе комфортно.              Раздавая ценные указания, упускаю один очень важный момент — твое упрямство. И поэтому, когда несколько мелких движений рисуют на лице довольно странное раздражение, совершенно не ожидаю резкого давления навстречу до упора. Ты высоко вскрикиваешь и распахиваешь глаза, уже блеснувшие непрошенными слезами. Нашел, где все-таки сыграть в героя.              — Ты мне сейчас член оторвешь, расслабь задницу хотя бы немного, — легкий шлепок по бедру возвращает твое внимание. — Эй, солдат, ты там живой?              Неуверенный кивок и тянущиеся навстречу, чтобы обнять, руки уводят на второй план то, что и самому больно от такого давления. Отвлекаю беглыми ласками, перебирая губами ключицы и нежную кожу на шее, пока руки оглаживают торс и бедра. Топлю несвойственной себе нежностью, лишь бы для тебя этот вечер не омрачился неприятными воспоминаниями.              — Я начну двигаться, — наклоняюсь к лицу и говорю на грани с шепотом. — Смотри мне в глаза.              Уже не шипишь, прислушиваешься к ощущениям внимательно и почти бесстрашно. Позволяю себе выйти буквально на треть и мягко толкнуться обратно. И все меняется, ты проясняешь взгляд и выдыхаешь с легкой ухмылкой на лице. Тебе приятно. Это заставляет глупо улыбаться и вжиматься глубже, набирая амплитуду, потому что узко и обжигающе горячо.              Толчок на всю длину, медленный и тягучий, дает каждым сантиметром ощутить сладко подрагивающие мышцы. Тяну на себя чуть сильнее, завершая его глухим хлопком о бедра. И твоим протяжным стоном, теперь уже точно от удовольствия.              — Хочу, чтобы ты исполнил, — делаешь паузу, когда выхожу почти полностью. — То обеща-…Н-ха… — издеваюсь и толкаюсь резче под другим углом.              — Обязательно, Эрен, — на пробу повторяю размашистые движения и удовлетворенно ловлю перед собой поплывший взгляд. — Надеюсь, ты достаточно разогрел связки, чтобы исполнить свое.        Теперь без лишних просьб разводишь ноги, демонстрируя всю гибкость упругого тела. Предлагаешь себя так, будто в этой жизни для тебя нет ничего важнее. Раскрытая поза, нетерпеливо сжимающие простынь пальцы и легкая пульсация внутри — все такое просящее о продолжении. В какой-то прострации вновь обхватываю сухие мышцы под коленями, почти прижимая ноги к груди, и часть меня даже скучает по тем смущенным вздохам. Что-то жадное и неудержимое пропахивает грудину насквозь, когда настолько близко выставлен напоказ и можно видеть натяжение кожи по краям при каждом движении назад.              Знаешь, я не музыкант, и никогда не играл на чем-то сложнее губной гармошки. Но сейчас ты — изысканная скрипка, звучащая во всех тональностях. Стонешь мелодично и с надрывом, еще не до конца сломавшимся голосом. Гнешься сильнее, хотя куда еще больше, вскидываешь бедра, украдкой ловишь вспышки, когда получается попасть правильно.              Одеяло небрежно комкается валиком под твой непонимающий взгляд. Какой же ты все-таки еще неискушенный. И поэтому с таким искренним удивлением выстанываешь неразборчивый бред, когда скрученная ткань под поясницей меняет высоту и каждое движение искрит тем наслаждением, за которым ты так рвался.              Это лишь первый раз, но я уже вижу, что тебе нравится, когда всего чересчур. Жесткие удары о бедра, от которых мышцы наверняка будут болеть, толчки до предела, когда дух захватывает аж в желудке, а из члена течет на живот, вязко оседая прозрачными каплями.              Крикливый и пластичный, буквально заставляешь долбить до состояния, пока твой мозг не превратится в бесполезный сгусток. Поджимаешь пальцы ног, а значит, нужно замедлиться. Было бы обидно завершить все так быстро, не правда ли? Чувствуй, тони в эмоциях, изнывай от ощущения, когда головка лишь оглаживает мягкие стенки и не доходит до самого интересного.              Хнычешь в поцелуй, сыплешь на ухо просьбы уже немного севшим голосом и, не получив желаемого, ощутимо кусаешь за губу. Строптивый даже сейчас. Рывок за щиколотку быстро дает понять, что нужно перевернуться. Ладонь направляет тебя, пальцы оглаживают позвоночник. Ты проявляешь сообразительность и утыкаешься грудью в кровать, ноги разъезжаются уже даже без твоей воли.       Толкаюсь внутрь сразу до конца, отвешивая шлепок. Хлесткий, жгучий, вырывающий гортанный стон из выгнутого дугой тела. Рассекающая воздух ладонь дарит то самое запретное и волнующее наслаждение, о котором вряд ли будешь говорить вслух. Ты беспомощен именно в тот момент, когда я строг, и это уже не просто субординация на службе. Рисунок на пылающих острым жаром ягодицах расплывается краснотой, проявляя контуры пальцев. Спустя несколько ударов уже срываешься на крик, перемешивая его с моим именем, и до мурашек сжимаешь внутри.              — Скажи, если хватит, — соглашаешься между всхлипами, но все еще прогибаешься так, чтобы мне было удобно.              Но ты не говоришь и открываешь рот только для очередного восторженного стона. Кожу покрывает россыпь полопавшихся капилляров, но даже спустя не один десяток шлепков ты лишь вертляво подаешься задницей. Вернувшаяся на изгиб талии ладонь ощутимо горит. Ты так ненасытен в желании принимать и подчиняться, что даже моя бледная физиономия скоро покроется румянцем. И почему-то это злит, злит и возбуждает то, каким ведомым ты меня делаешь.              — Капитан!              Срываешься на прежнее обращение неосознанно, но и без того ускорившийся темп хочется довести до невозможно быстрого. Интонация такая же просящая, как и тогда в подвале. Ты уже почти не держишься на ногах, все твое обмякшее тело поддерживается моими ладонями, лишь мышцы внутри давят приятным сжатием все чаще. Рука скользит вниз и пальцы крепко хватают у основания в кольцо. Ты продержишься на грани ровно столько, сколько захочу я.              — Ты будешь кричать на моем члене всю ночь, Эрен, — наклоняюсь, дразня шею прерывистым дыханием. — А когда мы проснемся, даже не стану тебя тянуть и снова заполню по самые яйца, потому что ты все еще будешь раскрыт, для меня и под меня, — рычу это рядом с ухом.              Подушка пропитана вытекающей из уголка губ слюной, мягкая кожа теперь еще более ярко пестрит следами руки. Пытаешься что-то ответить, но только потерянно хватаешь ртом воздух, не забывая прогибаться и выставлять задницу навстречу.              — Д-да! Я согласен… — наконец, берешь себя в руки. — Леви, я больше не выдержу, дай мне кон-… Ч-черт! Пожалуйста, прошу, — близок к истерике, поворачиваешь лицо, красное от напряжения, и я понимаю, что это правда предел.              Разжимаю кулак и даже не успеваю убрать руку, когда чувствую, как кончаешь на белье под собой. Твои ноги разъезжаются еще шире, пульсация мышц мешает держать темп, практически выталкивая. Хнычешь, сжимаешь так, что перед глазами звезды, и это утягивает вслед за тобой последним стоном и ровным рядом капель вдоль поясницы.              Прячешь лицо, но разве ты можешь держать на меня обиду. Подбородок поворачиваю почти насильно и натыкаюсь на соленые капли, рассекающие скулы.              — Все хорошо, все просто прекрасно, — на мокром лице сияет улыбка. — Так хорошо, что реветь охота, я это не контролирую… — растерянно льнешь к ладони и переворачиваешься на спину, как только протираю ее платком.              Чувствительное тело хочется гладить и получать отклик, в глубине мутно-зеленых глаз виднеется что-то новое, чему ты еще только ищешь название.              — А мы, ну, вместе? — подбираешься к вопросу осторожно, будто боясь спугнуть. И он настолько по-наивному правильный для кого-то вроде тебя.              — Если думаешь, что у меня тут проходной двор…Шучу, не дуйся, — смотришь, не отрываясь, чтобы не упустить ни слова. — Прогуливаться по штабу, держась за руки, и петь серенады под окном не надейся, но да, Эрен, вместе, насколько это вообще позволяет Разведкорпус и все происходящее.              Наверное, в твоем возрасте ждешь другого. Более открытой влюбленности, когда хочется кричать в лицо всем и каждому, насколько ты счастлив, ведь так?              — Ты можешь поделиться, я же понимаю, что для тебя это важно, — прикрыв глаза, вспоминаю один важный нюанс. — Но твоя сестренка меня окончательно возненавидит.              — Я не могу ответить взаимностью, а остальное на ее совести, — глядишь в потолок, задумчиво изучая узор потрескавшейся краски. — Она когда-то спрашивала, чего ей не хватает, но мне и сказать сложно, просто не то.              — Очевидно, что крепкого члена, — слышу над ухом твой смех, пока зубами цепляю тонкую кожу на плече. — Передохнешь, и я наглядно покажу тебе еще раз.