My regrets look just like texts i shouldn't send

Когда бабушка Хэвон приносит им десерт, Хёнджин внезапно вспоминает о незавершённом противостоянии, начавшемся ещё до выступления. Он бросает на Минхо задумчивый, изучающий взгляд, словно взвешивая: стоит ли возвращаться к теме, которая уже, казалось бы, была исчерпана. Но, оставаясь верным своей натуре, он просто не может устоять. Желание поддразнить старшего, пусть даже совсем немного, оказывается сильнее. — Знаешь, хён, я тут кое о чём вспомнил. Младший начинает говорить с нарочито невинным выражением лица, ковыряя вилкой десерт, который всего минуту назад с жадностью уплетал за обе щёки. Минхо едва заметно напрягается, уловив знакомые нотки в интонации. Это не ускользает от Хёнджина, и уголки его губ тут же поднимаются в едва заметной, но весьма красноречивой усмешке. — Помнишь наш разговор в коридоре перед выступлением? Ты тогда ответил на мой вопрос раздражающе уклончивым «Возможно». Выступление давно позади, а честного ответа я от тебя так и не получил. — Хёнджин, может, это просто неважно? Минхо отводит взгляд в сторону, к тускло освещённой улице за окном, будто надеясь укрыться в её вечерних тенях. Его голос звучит спокойно, непоколебимо, как всегда, когда он стремится сохранить лицо. Но в глубине глаз всего на миг вспыхивает нечто похожее на уязвимость. — Иногда то, что кажется важным в моменте, со временем теряет всякий смысл. Минхо упрямо смотрит в окно, словно в этом внешнем равнодушии можно найти спасение. Но он прекрасно знает: с таким настроем Хёнджин не отступит. Уже сейчас тот ловко прижимает его к стене. Не физически, но эмоционально, ловко вытесняя любую возможность сбежать. Хёнджин тихо хмыкает и склоняется ближе, в упор ловя его взгляд. Минхо чувствует, как под этим пристальным вниманием напрягается каждый его мускул. Хёнджин редко бывает по-настоящему серьёзен, и именно в такие моменты Минхо начинает волноваться. Слишком уж велик риск, что он не сумеет скрыть ни мысли, ни чувства. Особенно те, о которых он предпочёл бы молчать. — А мне кажется, это было важно. Раз ты сказал это вслух, значит, думал. А раз думал, значит, это занимало место в твоих дорогостоящих мыслях. Так кем же я являюсь для моего любимого хёна? Не верю, что всего лишь одним из твоих учеников, Ли. — Ты талантливый, трудолюбивый и, как ты сам любишь напоминать, до безобразия самоуверенный. И да, ты мой ученик. Но если тебя это не устраивает, считай, что ты ещё и моя хроническая головная боль. — Хён, это звучит мило, но ты всё ещё не ответил на главный вопрос. Мы оба знаем, что я для тебя больше, чем просто ученик. Иначе бы ты не возился со мной столько времени. — Хёнджин. Минхо устало выдыхает. Очки с лёгким стуком оказываются небрежно брошенными на стол, а пальцы скользят к переносице и сжимаются, будто там пульсирует невыносимая боль. — Ты удивительный человек, который может довести меня до нервного срыва и в ту же секунду заставить улыбнуться, даже когда я яростно этого не хочу. И, честно говоря, это раздражает. Но, видимо, я смирился с тем, что ты – это просто часть моей жизни, от которой никуда не деться. Как минимум ближайшие три года точно. Пока ты не выпустишься. — Это самое красивое «я рад, что ты есть в моей жизни», которое я когда-либо слышал, хён. Жаль, что в тебе недостаточно смелости, чтобы сказать это прямо. Минхо закатывает глаза, делая вид, будто утомлён. Всё так, как должно быть — по привычному сценарию. Но внутри вдруг возникает ощущение, похожее на то, как будто кто-то подливает мёд в чашку горячего чая. Вязкое, тягучее и неимоверно обжигающее. И это тепло растекается по нему, стремительно проникая в самые уязвимые места. Он наблюдает за тем, как Хёнджин поднимает очередную вилку с десертом, словно собирается произнести тост. Привычная театральность движения вызывает лёгкую усмешку, но в следующий миг Минхо замирает. Он смотрит на изгиб его губ, на то, как мягкий свет лампы ложится на его лицо, смягчая черты, делая их ещё спокойнее. Ещё... домашнее. Такой Хёнджин напоминал о тишине. О тех редких вечерах, когда не нужно было бежать на репетиции, доказывать что-то миру или самому себе. Он вызывал в нём странное, почти неуместное желание завернуться в плед и просто слушать. Слушать его голос, неспешный, немного ленивый, но всегда живой. Позволить ему проникнуть глубже, остаться в памяти, в сердце. Чтобы, может быть, наконец, обрести то самое спокойствие, которого всегда так не хватало. Хёнджин, уловив перемену во взгляде Минхо, на секунду замирает. Тот словно выпал из этого мира. Но спустя мгновение глаза старшего проясняются, тело расслабляется, лицо снова собирается в привычную маску, и он будто возвращается в настоящий момент. Хёнджин уже готов усмехнуться, предвкушая очередную язвительную реплику, но вместо неё слышит ленивый, удивительно спокойный голос: — Перестань смотреть на меня так, словно только что выиграл спор. Это раздражает. — О, но я ведь действительно выиграл. Младший делает нарочито невинное лицо, а затем подаётся вперёд и многозначительно добавляет: — Признайся, хён, ты уже не представляешь свою жизнь без меня. Минхо молчит, с усилием отрывая взгляд от младшего, но едва заметно уголок его губ всё же дрожит в намёке на улыбку. Он делает вид, что сосредоточен на своём телефоне, но пальцы застывают над ним, так и не коснувшись экрана. Хёнджин же наблюдает за ним, не теряя из виду не одной детали, и наслаждается одним из таких редких моментов, когда смог вывести Минхо из равновесия, пусть и на пару секунд. — Перестань сам себе льстить, Хёнджин. — Никогда, хён. Особенно, если это касается тебя. — Ладно. Ты прав. — Что? — Ты больше чем просто мой ученик. Минхо пожимает плечами так, будто только что озвучил нечто незначительное, хотя сам прекрасно знает, насколько весомо эти слова прозвучали. Не давая Хёнджину ни секунды на ответ, он тянется к чайнику. Хёнджин же моргает, сбитый с толку, наблюдая за каждым движением Минхо. За тем, как он неторопливо наливает ему новую чашку чая. За тем, как он ставит её прямо перед ним. Аккуратно, с точностью до сантиметра. За тем, как он будто между делом придвигает к нему тарелку с десертом, точно зная, что Хёнджин любит есть именно в этом порядке. Всё происходит размеренно, обыденно, будто в этом нет ничего особенного. Но каждое движение старшего — это немая забота, уже ставшая привычкой, которую тот, возможно, даже и не осознаёт. У Хёнджина от этого что-то сжимается внутри, но он привычно прячет эмоции за игривой маской. Минхо же, как будто не замечая, что только что сбил его с ног, берёт палочками рисовый пирожок и лениво протягивает его ему. И только в этот момент, когда их взгляды пересекаются, Хёнджин вдруг осознаёт, насколько сложно становится дышать. Вся та лёгкость, с которой Минхо говорит, движется, просто смотрит на него, оказывается невыносимо тяжёлой для его собственного сердца. Словно каждое его слово, каждый жест весят больше, чем должны. Будто в груди что-то начинает ломаться, чтобы тут же сложиться заново, уже в другом порядке. — Ты забыл не только как дышать, но и как есть, Хван? Хёнджин несколько секунд просто смотрит на него, молча, пристально, будто пытается прочесть то, что не было сказано вслух. Затем хмыкает, но, к своему же удивлению, всё же принимает угощение, тут же чувствуя, как тёплая волна подбирается к ушам, к шее, к щекам, но усиленно делает вид, что всё под контролем. Минхо же наблюдает за ним с лёгким прищуром и океаном спокойной, почти невесомой, но всепоглощающей заботы в глазах. Той, что не требует слов и не ищет благодарности. Она просто есть. И для хрупкого, и без того надломленного самообладания Хёнджина это становится последней каплей. — Ты ведёшь себя как заботливый старший брат. — Так кто я для тебя, Хёнджин? Преподаватель? Старший брат? Или всё-таки что-то большее? Ты ведь сам хотел услышать прямой ответ. А получается, что ты просто провокатор, который боится взглянуть правде в глаза. — Ты ведь это специально? Про что-то большее, да? — А что? Минхо медленно, почти лениво подаётся вперёд. Его глаза сверкают едва уловимым весельем. Преподаватель играет с ним. Намеренно выводит на эмоции и наблюдает за результатом проделанной работы. — Не нравится, когда кто-то играет в твои же игры, Хёнджин? Он сокращает расстояние между ними ровно настолько, чтобы это стало ощутимо. Не слишком близко, но достаточно, чтобы воздух вокруг них будто изменился. На его лице нет улыбки, но в глазах сверкают искры, в которых уже даже не прячется то, что это выходит за пределы простой игры. Хёнджин нервно облизывает губы, быстро, почти машинально, и тут же выпрямляется, будто вырастая на глазах. Он не собирается отступать. Их пальцы, лежащих на столе, почти касаются, но ни один из них не предпринимает попытки ни приблизиться, не отстраниться. Напряжение между ними натянулось тугой нитью. Оно пружинит в воздухе, как разряд, готовый вспыхнуть при малейшем движении, и дрожит, будто электрический ток, пробегающий под кожей. — Осторожнее, хён. Ты можешь не заметить, как сам окажешься загнанным в угол. — Посмотрим, кто кого, Хёнджин. Минхо усмехается. Неторопливо берёт палочки, возвращаясь к десерту так, словно ничего не случилось. Будто даёт Хёнджину фору или дополнительное время, чтобы прийти в себя. Только вот сам Хёнджин пользуется добротой преподавателя по-своему. Его сознание вновь уносится куда-то далеко за пределы ресторанчика Хэвон. Гораздо дальше, чем находился их с Минхо столик. Мысленно он снова оказывается на крыше. В том самом месте, куда уходил, когда желание сбежать от людей и суровой реальности становилось невыносимым. Там, где ветер хлещет по щекам так, что кожа горит. Где дыхание сбивается не от усталости, а от злости. Там, где единственным напоминанием о том, что он ещё жив, был гул города под ногами. Там, где одиночество хоть и сжигало изнутри, но было привычным. Волна воспоминаний накрывает его с головой. Он делает глоток чая, но не чувствует ни тепла, ни вкуса. Пальцы сжимают чашку слишком сильно, будто в этом тонком фарфоре можно найти хоть какую-то опору. Он зажмуривает глаза, силясь прогнать чужие тени, голоса, собственные воспоминания и страхи. Но они всегда рядом. Не исчезают, только замирают в ожидании, пульсируя где-то у самой границы сознания. Шепчут: ты никому не нужен, всё снова развалится, всё, к чему ты прикасаешься, необратимо ломается. Он не двигается, только палец продолжает медленно, упрямо водить по краю чашки круг за кругом. Словно этот монотонный жест способен заякорить его в настоящем. Не потеряться. Не сдаться. Не позволить себе сорваться, как уже бывало. А потом его взгляд скользит к Минхо. И это срабатывает лучше любого лекарства, лучше дыхательных практик, лучше всех слов поддержки, которые он когда-либо слышал. Минхо всё ещё здесь. Настоящий. Спокойный. Неподвижный, как якорь посреди штормового моря. Не сдерживающий бурю, но позволяющий не утонуть. Он не вторгается в личное пространство, не задаёт ненужных вопросов, не тянет на разговор, когда не время. Но он и не уходит. Не отворачивается. Просто остаётся рядом. И впервые в этом полном безмятежности лице Хёнджин находит умиротворение. Он не верит, что такое возможно. Что кто-то может быть настолько… безопасным. Не осуждающим. Не требующим ничего взамен. Он ловит себя на мысли, что хочет задержаться в этом моменте. Вцепиться в него, как утопающий цепляется за хрупкую доску, даже если знает, что та может не выдержать. Его внутренний голос так и кричит ему: справляйся сам, тебе никто не нужен, слабость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Но рядом с Минхо ему не хочется строить из себя сильного. Хочется просто быть собой. — Ты выглядишь так, будто проиграл битву, но пытаешься сделать вид, что это было частью плана. Минхо произносит это негромко, нарочито небрежно, но в каждом его слове скользит бережная внимательность. Осторожное присутствие. Признание боли, которую Хёнджин не выносит в свет, но которую тот всё равно видит. — Вообще-то это победа, просто не все могут понять мой гениальный замысел. Хёнджин старается звучать дерзко, привычно легкомысленно, но его голос чуть дрожит на последних словах. Минхо замечает это. Конечно, замечает, но не говорит ни слова. Он просто наблюдает, как младший делает очередной глоток чая и морщится: напиток стал терпким, почти горьким от остывших заварочных листьев. Минхо хмыкает. Чёткие линии скул и резкие тени на его лице из-за полумрака так ярко контрастируют с тёплым и внимательным взглядом, который Хёнджин просто не может долго выдерживать. Старший смотрит на него так, как смотрят на одного из тех непослушных котят, что надуваются при виде лекарства вместо лакомства. С заботой, которую он всегда так старательно прячет под маской безразличия. Минхо медленно подхватывает кусочек пирожного и, прежде чем отправить его в рот, бросает на Хёнджина взгляд. Ждёт, когда младший обратит на него внимание. — Победа, говоришь? Ну-ну. Ты хотя бы живой после неё? — А тебе разве не должно быть всё равно, хён? Слова звучат неожиданно резко. Слишком устало. Это не похоже на шутку. И уж точно не на их привычный обмен колкостями, где поддразнивания — проверенный способ держать дистанцию и не дать близости пробиться сквозь тщательно выстроенные стены. В его голосе нет привычной насмешки, а в глазах ни тени игривого света. Он откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову и глубоко вздыхает. С виду его поза выглядит расслабленной, почти вызывающей, но за ней пустота. Тягучая и вязкая усталость. Минхо замирает. Он смотрит на него молча, вглядывается. И внезапно осознаёт: все трещины, которые Хёнджин так упорно прятал, вдруг становятся явными. Выходят на поверхность, как рисунок на стекле, когда по нему проходит мороз. Всё, что раньше угадывалось лишь по едва заметным деталям, теперь будто лежит перед ним на ладони. — Ну, если бы ты умер на крыше в одиночестве, а я оказался единственным, кто нашёл бы твоё тело, мне бы пришлось остаться в универе на сверхурочные. А я это ненавижу. Так что нет. Мне не всё равно. — То есть моя смерть тебе ещё и неудобства доставит? Какая печаль. — У тебя случайно нет книжки с заголовком «Самый драматичный способ сказать о том, что у меня всё хреново»? Минхо вздыхает, отставляя тарелку с десертом в сторону. В его словах нет раздражения, только скрытая забота, завуалированная под лёгкую иронию. Слишком очевидную, если знать, куда смотреть. Хёнджин же не поднимает глаз. Он продолжает смотреть в тёмную поверхность чая, словно надеется увидеть там отражение не столько своего лица, сколько себя прежнего. Того, кем был до. До разочарований. До срывов. До того, как усталость стала постоянным спутником, живущим под кожей и дышащим с ним в унисон. Его пальцы замирают на краю чашки, а губы приоткрываются, словно он хочет что-то сказать. Но он лишь коротко смеётся. И этот смех уже не звучит так, как раньше. Он глухой, пустой и безжизненный. Как тяжёлое эхо, отзвуком отскакивающее от стен его памяти. Оттуда, где было слишком холодно и больно. — Знаешь, что самое странное я заметил в жизни, Минхо? Его голос был тихим, еле различимым в стенах ресторанчика. — Это когда ты выкладываешься на все сто, а в ответ получаешь только разочарованные взгляды. Или это вежливое молчание, знаешь? Такое, от которого становится только хуже. Такое, в котором слишком много слов, чтобы их произносить. Он произносит это таким тоном, будто рассказывает о ком-то другом. Словно это чужая история. Легко. Почти равнодушно. Но пальцы предают его. Они продолжают нервно постукивать по чашке, рисуя на поверхности чая зыбкие круги. Они бегут и расходятся, один за другим, появляясь и тут же сливаясь с гладью. Но он не останавливается. Как будто боится, что если остановится, тишина станет невыносимой. Минхо смотрит на своего ученика с болью в груди. Перед ним сейчас не просто студент, уставший от учёбы или рутинных обязанностей. Не капризный подросток и не раздражённый взрослый. Перед ним мальчишка, который слишком рано научился быть «нормальным». «Хорошим». «Успешным». Тот, кто считал, что любовь надо заслуживать, и стирал себя в пыль, чтобы услышать: «молодец, но…» — и вновь остаться с пустыми руками. Теперь он сидит здесь, в тусклом свете лампы, со ссутуленными плечами и незащищённым взглядом. И, кажется, впервые действительно говорит о том, что болит. — Хотя, знаешь, для меня это уже как спорт. Интересно, сколько ещё раз я смогу разочаровать людей, прежде чем стану чемпионом? Он усмехается, но усмешка выходит кривой. Не та, что сверкает в глазах во время дерзких побед. Не та, что бросается в лицо, чтобы спрятать уязвимость. Это усмешка человека, давно привыкшего проигрывать. Та, что врастает в кожу, становится привычной, как шрам, который уже не болит, но всё ещё тянет при каждом движении. Минхо медленно отрывает взгляд от чашки, наклоняет голову, внимательно изучая младшего. Несколько секунд он молчит, будто что-то обдумывает. А потом с самым непроницаемым выражением лица выдаёт: — Ну, если будешь идти на рекорд, хотя бы предупреди меня заранее. Я поставлю на тебя ставку. Хёнджин резко поднимает взгляд и непонимающе смотрит на Минхо, будто не ожидал такого ответа. Его пальцы замирают на чашке, а затем медленно, с усилием сжимают её край до побелевших костяшек. И… он неожиданно улыбается. Не той игривой, уверенной улыбкой, которой он привык встречать мир. Не той, за которой удобно скрываться. Нет. Эта улыбка почти робкая. Слабая, уставшая, но от этого по-настоящему живая и тёплая. Он был готов к чему угодно. К раздражённому вздоху, к отстранённому кивку, к желанию Минхо прекратить этот разговор и даже к скуке в глазах старшего, будто он говорит о чём-то неважном. Но ничего из этого он не увидел. В глазах Минхо спокойствие. Искреннее немое понимание. Ни капли усталости. Ни раздражения. Ни намёка на то, что этот разговор ему в тягость. Только ровное, непоколебимое внимание. Такой взгляд опасен. В нём можно утонуть, если позволить себе смотреть слишком долго. И, может быть, впервые в жизни Хёнджин не боится утонуть. И может, именно поэтому Хёнджин находит в себе силы продолжить. Он нервно сглатывает, чувствуя, как горло пересохло от напряжения. Пальцы всё ещё дрожат, сжимая чашку, но он больше не прячет взгляд. Слова вырываются рваными, как и его сбивчивое дыхание. Он сбивается, срывается на паузы, то и дело прокашливается. Но он не позволяет себе замолчать, подумать, как это звучит. Он просто говорит. А Минхо просто слушает. Молча. Без попыток дать совет или отвести разговор в сторону. Просто оставаясь рядом. — Ты знаешь, хён, я до сих пор не могу забыть конкурс.  Из глубины его души рвётся признание, которое он слишком долго держал внутри, но слова будто тонут в полумраке между ними, гаснут, не успев толком прозвучать. — Но если честно… он просто обнажил старые трещины. Те, которые я годами замазывал, делая вид, что всё в порядке. Он переводит взгляд в чашку, будто там, в колеблющейся тёмной поверхности, можно найти ответы на все его вопросы. — Когда ты с детства слышишь, что можешь лучше. Что «гордиться собой рано». Что «успех — это нормально, а не повод для похвалы». Когда любовь кажется чем-то, что нужно заслужить хорошими оценками, первым местом, молчанием вместо истерики. Когда тебя не спрашивают о том, как ты, а только о том, что ты сделал. Хёнджин коротко выдыхает, нервно потирая пальцами висок. Оказывается, говорить о чём-то столь личном и сокровенном было сложнее, чем он думал. Но он оставался непоколебим в своём решении. Он должен перестать убегать и прятаться как от самого себя, так и от других людей. Только так он действительно сможет стать сильнее. — Я... Я почти научился быть «удобным», «хорошим» и «правильным». Только вот так и не понял, как быть собой. Потому что каждый раз, когда я пытался, мне давали понять, что «настоящий я» это просто ошибка. Хёнджин резко смеётся, глухо, будто задыхаясь от собственной иронии. — А потом ты стоишь на сцене, выложившись до последней капли, и слышишь всё то же самое: «Молодец, но…». Всегда это чёртово «но». Дыхание сбивается. Плечи снова опускаются. Как когда-то и у того мальчика, что слишком рано понял, что его усилия — это валюта, за которую он так и не смог купить право быть любимым. — Тебе же тяжело об этом говорить. Зачем ты мучаешь себя? Ты не обязан... не должен вытаскивать это наружу, если оно тебя ранит. Хёнджин потупил взгляд, замерев в недоумении. Минхо останавливал его, несмотря на то, что сам предлагал выслушать. И Хёнджину, правда, хотелось быть с ним откровенным. Даже если рассказывать о своих ранах было сложнее, чем он думал. — Ты же сам сказал, что готов выслушать. Слова прозвучали тихо и неуверенно. Обида из-за реакции Минхо норовила накрыть его мягкими волнами. — Хёнджин, не нужно переступать через себя. — Но я правда... хочу рассказать. Он выдыхает эти слова медленно, как будто вместе с ними сбрасывает с плеч груз, который нёс слишком долго. Воздух в комнате становится плотнее, и на мгновение всё вокруг будто замирает. Минхо поднимает глаза, быстро, как будто боится, что если задержит взгляд, то утонет в том, что увидит. Он пробегается по лицу младшего, по слегка подрагивающим ресницам, по напряжённой линии челюсти, по глазам, словно пытаясь разглядеть искренность его слов. Взгляд Хёнджина обнажённый. До боли уязвимый, но непоколебимый в своей решимости. И это окончательно обезоруживает преподавателя. — Ты был первым человеком, кто заступился за меня перед ними. — Хёнджин… — Это правда, Минхо. Преподаватель по предмету, который я на дух не переносил, вступился за меня. Ты не обязан был делать это. Не должен был меня прикрывать. Но вмешался. Потому что… просто счёл это правильным. Его голос звучал ровно и уверенно. Не с безразличием, как могло показаться кому-то со стороны, а с искренней признательностью и благодарностью, которые он вынашивал с того самого момента. Но смелости произнести это вслух хватило только сейчас. — Я не понимаю, почему ты решил рассказать об этом мне? — Потому что доверяю тебе так же, как себе. А может, даже больше. Он замолкает. Слова повисают в воздухе, постепенно оседая в груди преподавателя и с каждой секундой становясь всё ощутимее. Он чувствует их почти физически, как выверенный удар под рёбра. Медленный, беззвучный, но точный. — Я устал. Устал носить это в себе. Устал притворяться, что всё в порядке. Устал убегать. Но рядом с тобой я чувствую, что мне это и не нужно. Последние слова младшего нокаутируют Минхо. Он густо краснеет и поспешно отводит взгляд, стараясь взять себя в руки и здраво оценить сказанные младшим слова. Это не признание. Просто… откровение, которому Хёнджин позволил случиться. Ему просто нужно с кем-то поговорить, и Минхо не хочет ему в этом отказывать. Но всё же сказанное Хёнджином не может так просто уложиться в его голове. Доверие не так-то просто заработать, но вот потерять его можно в одно мгновение. И Минхо знает об этом лучше всех. — Я думаю, каждое их неосторожное слово, каждый их холодный, высокомерный взгляд, направленный в твою сторону, скрывает за собой куда больше, чем кажется. Голос Минхо оставался спокойным, но в нём чувствовалась твёрдая уверенность. — Твои родители боятся того, что ты становишься сильнее с каждым днём. Ты уже вырос настолько, что можешь бросить им вызов, и они не могут просто так это проигнорировать. Они понимают, что теряют над тобой контроль и, конечно же, предпримут попытку вернуть его. Хёнджин усмехается, но в этой усмешке нет и намёка на веселье. Это больше похоже на жест отчаяния, на инстинктивную попытку хоть как-то удержать равновесие, когда всё внутри трещит по швам. Он прикрывает глаза и запрокидывает голову назад, словно пытается вытолкнуть боль сквозь затылок, дать ей уйти вместе с напряжением в шее и плечах. Будто хочет стряхнуть с себя мысли, которые уже въелись под кожу. Надеется хоть на миг сбежать из собственной головы. — Мне не нравится, как это звучит. И как это чувствуется тоже. Я не могу избавиться от ощущения, что они не верят ни единому моему слову. Словно мои слова для них не больше, чем набор красивых фраз, не имеющих никакого веса. Он делает паузу. Слова застревают в горле, так и не решаясь выйти наружу. Но стоит тёплой ладони старшего осторожно скользнуть по его кисти, ободряюще поглаживая, как мысли в голове тут же приходят в порядок, а ком в горле исчезает. — Я слишком часто оказывался в ситуациях, где нужно было доказывать, что я чего-то стою. Утомительная и бессмысленная борьба за признание. Только я не уверен, что сегодня хоть что-то изменилось. Я не чувствую, что стал хоть на шаг ближе к признанию. Он с горьким смешком качает головой, вновь опуская взгляд на свою кисть. Ту, на которой всё ещё покоилась рука Минхо. — Если честно, я даже не понимаю, зачем я это делаю. Может, я действительно ничего не заслуживаю, и вся эта бесконечная гонка за успехом — просто маска, чтобы скрыть собственные страхи и недостатки. Маска, за которой я выгляжу менее никчёмным и жалким. Сердце глухо стучало в груди, отмеряя секунды, пока тишина окутывала их мягким успокаивающим коконом. Коконом, в котором Хёнджин мог быть в безопасности. И это всё, что ему сейчас было нужно. Минхо молчал. Он не торопил, не требовал от Хёнджина продолжать, не задавал ненужных вопросов, не комментировал, не пытался сгладить ситуацию шуткой. Он делал то, чего никто для него прежде не делал. Просто слушал. Слушал внимательно и по-настоящему, не отвлекаясь, не перебивая, не осуждая. Просто сидел рядом, даря Хёнджину всё время и пространство, что только мог, чтобы тот смог выплеснуть всё, что так долго копилось: страх, усталость, боль. Комната тоже словно затаила дыхание вместе с ними, и даже настенные часы, до этого громко отсчитывающие минуты, будто замерли, подчеркивая, насколько хрупок и важен был этот момент. Были только они двое, погружённые в мягкую тишину, наполненную невысказанными словами и приглушёнными эмоциями. И именно это, наверное, позволило Хёнджину выдохнуть пусть и дрожащим, но облегчённым вздохом. Его губы тронула мимолётная, почти неуверенная улыбка, прежде чем он снова опустил взгляд на собственные руки. Его голос, прозвучавший вновь, был тише, уязвимее. Настолько, что у Минхо по спине пробежала холодная дрожь. — Когда я был маленьким, я часто ощущал, что никто не ждал от меня чего-то великого. Моё детство… оно было полным одиночества. Рука Минхо сжалась на кисти младшего, а большой палец не прекращал поглаживать нежную кожу. Он старался держать Хёнджина в настоящем, напоминать, что это всего лишь воспоминания. Что сейчас всё иначе. — Несмотря на очевидные трудности, я пытался соответствовать их ожиданиям с самого раннего возраста. Только им всегда чего-то не хватало. Я всегда был для них разочарованием. На его лице словно застыла безэмоциональная маска, когда он взглянул Минхо в глаза и натянуто улыбнулся. — Несколько десятков раз я пытался, но так и не смог вписаться в их идеальный мир. Всё, чего я смог добиться — это косых взглядов, невысказанных претензий и озвученных пожеланий, чтобы я в очередной раз изменился. Что я могу стать лучше, если буду тише. Буду умнее. Если стану кем-то другим. Хёнджин сглатывает, до боли сжимая пальцы. Он чувствует, как в груди поднимается тяжесть. Она слишком стара и до отвращения знакома, но от этого не менее болезненна. — Чувство, что я недостаточно хорош, въелось в меня так глубоко, что стало неотъемлемой частью моего естества. И даже когда мне кажется, что я сделал с десяток шагов вперёд, стоит мне снова столкнуться с ними, как всё рушится. В одно мгновение я снова чувствую себя беспомощным, раздавленным. Я снова доказываю, снова стараюсь, снова пытаюсь быть тем, кого хотят видеть они… но не тем, кого вижу я сам. И это пугает. Хёнджин замирает, боясь даже взглянуть на Минхо. Ему кажется, что если он посмотрит, то увидит в его взгляде те же самые разочарование, усталость и непонимание. Но когда он, наконец, решается поднять глаза, то встречается с чем-то совершенно другим. С чем-то, что пробирает его до мурашек. Заставляет захлебнуться в эмоциях и позволить горьким слезам выйти наружу. — Хёнджин. Не смей думать, что ты можешь быть чьим-то разочарованием. Минхо говорит спокойно, но резкость фраз предательски выдаёт его внутреннее напряжение, срывающееся в интонации. В глазах всё те же мягкость и забота, но где-то глубже вспыхивает ярость. Нет, не на Хёнджина, а на всё то, через что ему пришлось пройти. — Люди, которые говорят тебе такие вещи, боятся. Боятся, что однажды ты станешь сильнее их. Лучше. Честнее. Ярче. Они не готовы это признать ни себе, ни другим. Но ты уже стал сильнее, даже если не осознаёшь это в полной мере. Поэтому, может, стоит перестать искать подтверждение своей ценности в их глазах? Минхо смотрит прямо, не отводя взгляда. Его слова звучат уверенно, с такой твердостью, в которой невозможно усомниться. И именно это заставляет Хёнджина замереть. Его словно окатывает волной, и каждое слово Минхо будто проникает под кожу, оставляя на ней тонкий звенящий след. — Если в твоей жизни и есть голос, который действительно должен иметь значение, так это твой собственный. Если тебе самому не нравится то, что ты делаешь или кем становишься, тогда да, это повод что-то изменить. Но если ты живёшь, ориентируясь только на чужие взгляды, ты никогда не увидишь, сколько уже прошёл. Ты не должен быть тем, кого хотят видеть они. Ты должен быть тем, кого хочешь увидеть ты сам. И даже если кажется, что выдуманный образ лучше, сильнее, увереннее… Поверь, никто не может быть ценнее, чем тот Хван Хёнджин, что уже есть внутри тебя. Голос преподавателя звучит твёрдо. В каждом сказанном им слове чувствуется внутренняя уверенность, как будто он и сам был когда-то на этом месте и знает, как из этого выбраться. Но взгляд его при этом всё такой же мягкий, осторожный, словно он боится задеть внутри Хёнджина что-то хрупкое. Хёнджин же хмурится и вновь пытается спрятаться взглядом в кружке с чаем. Пальцы его нервно скользят по краю фарфора, снова и снова, выдавая его с головой. — Да, может быть, ты прав. Его голос звучит тихо, почти неслышно и больше похож на размышление, адресованное самому себе и неосознанно прошёптанное вслух, чем на ответ собеседнику. — Но я всё равно чувствую, что внутри меня есть какая-то пустота, и я не могу заполнить её только самим собой. Мне до боли хочется доказать, что я тоже могу сиять. Что могу дотянуться до вершин, может быть, даже более высоких, чем кто-то когда-то осмелился бы представить. Но вместо этого я просто грациозно избегаю провалов. Топчусь на месте. И даже не знаю, куда ведёт следующий поворот. Минхо опирается локтем на стол, не сводя с Хёнджина взгляда. И Хёнджин смотрит в ответ. Небольшой выдох и дрожащая улыбка, будто насмехающаяся над самим собой, выдают, что он ждёт ответа Минхо больше, чем когда-либо ещё. — Ты не просто парень, который изящно уклоняется от провалов, Хёнджин. Наконец говорит Минхо, наклоняясь чуть ближе. — Ты человек, который всегда шёл наперекор обстоятельствам и каждый раз выходил из них победителем. Даже если сам себе в этом ещё не признался. Хёнджин фыркает, и в этом коротком, почти неосознанном звуке больше тепла, чем иронии. В его глазах вспыхивает знакомый живой огонёк, и он ненадолго замирает, словно что-то прикидывая в уме, а затем прищуривается, и уголки его губ начинают подрагивать. Серьёзность начинает отступать, трескаясь, как лёд под первыми лучами солнца. — Ты всегда был таким самоуверенным или это твоё фирменное преподавательское обаяние в действии? Даже не пытаешься спрятать мысли за угрюмой миной и вечным фырканьем. Хотя, если учесть моё благородное влияние на твою личность, это неудивительно. Я тронут. Минхо качает головой, уже не сдерживая усмешку. — И всё же, несмотря на весь твой драматизм, ты стал тем самым Хван Хёнджином, который может часами вещать о собственной неотразимости. Впечатляющее развитие событий. Только вот не могу понять, куда делся тот скромный мальчишка из прошлого? Или он всё ещё живёт в тебе, глубоко спрятанный под слоем театральных выходов, ядовитых шуточек и нескончаемого флирта? — Знаешь, хён… я думаю, тот мальчишка всё ещё где-то там. Просто его слегка потеснили жизненные потрясения, душевные раны и, конечно же, внезапное осознание, что я настоящее произведение искусства. Что поделать, люди меняются. Кому-то суждено стать гением. А кому-то — любопытным преподавателем, который лезет не в своё дело и задаёт слишком много вопросов. Хёнджин ухмыляется, гордо вздёргивая подбородок, на что Минхо только закатывает глаза, медленно поднося почти пустую чашку к губам. — Невыносимый.  Бросает он с напускным раздражением. — Очаровательный.    Немедленно парирует Хёнджин, подмигивая. Он будто бы старается выразить благодарность в привычной для себя форме. Но когда Минхо, несмотря на показное фырканье, мягко улыбается и ловит его взгляд, внутри что-то невольно сжимается. И тогда он почти неслышно, но искренне говорит: — Спасибо. И этого достаточно. Где-то за окном гудит город, но здесь, в их маленьком, будто отдельно существующем уголке, время словно замерло. Они в комфортном молчании доедают десерт, допивают ароматный ягодный чай, а потом, не сговариваясь, встают и вместе начинают убирать за собой посуду, давая пожилой женщине редкую возможность просто посидеть и понаблюдать за ними со стороны, не скрывая тёплой широкой улыбки.

***

Город окончательно сдался во власть ночи, когда Минхо и Хёнджин, наконец, покинули заведение Хэвон, оставив за спиной уютное тепло и запах ароматного чая. Они проводили старушку до дверей её квартиры, выслушав её привычные напутствия и пообещав добраться до своих домов в целости и сохранности. Перед тем, как скрыться за дверью, она бросила на Минхо особо проницательный взгляд с тем ласковым прищуром, который не терпел возражений, и, разумеется, настояла, чтобы он проводил Хёнджина. На всякий случай. Спорить никто не стал. И теперь они брели бок о бок, плечом к плечу, шагая в такт друг другу по ещё влажным от дождя улочкам. Воздух стал свежее и лёгкий, почти ласковый ветер пробегал по проспектам, цепляя подолы пальто, играя с капюшонами случайных прохожих. Влага от недавнего дождя всё ещё витала в воздухе, оседая на ресницах и одежде тонкой, почти невесомой пылью. А на тротуарах блестели лужи, отражая неоновые вывески, что вспыхивали и гасли, переливались всеми цветами, будто сам город говорил с людьми на своём языке. Где-то вдали звучал разнобойный гул: приглушённый рёв моторов, обрывки фраз, смех, музыка, чьи-то шаги. Но здесь, в этих полупустых переулках, словно само время решило замедлиться, затаить дыхание. Даже свет фонарей казался сонным. Он лениво скользил по мокрому асфальту, расплываясь золотистыми пятнами, не спеша разгонять тени. Минхо шагал рядом с Хёнджином, засунув руки в карманы пальто. Его шаги были неспешными, размеренными, как будто он полностью расслаблен и никуда не спешит, но Хёнджин знал, что это всего лишь маска. Его выдавали напряжённый взгляд, устремлённый прямо перед собой, и едва заметная скованность в походке. Когда мимо с шумом пронёсся велосипедист, задев колесом лужу и взметнув в воздух холодные капли, Минхо инстинктивно сделал полшага вбок. Без слов, почти неуловимым движением он прикрыл Хёнджина собой, заслонил от брызг, как что-то само собой разумеющееся. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Мысли одна за другой пронеслись в голове, но одна зацепилась особенно крепко. Так же, как и его взгляд, невольно задержавшийся на профиле старшего. «Он всегда старается казаться тем, кто всё контролирует. Абсолютно всё. Но рядом со мной… он иногда позволяет себе отпустить этот контроль. И мне это нравится». — Ты всегда такой рыцарственный, или это бонусный сервис только для меня? — Ты опять слишком много думаешь, Хёнджин. Минхо даже не посмотрел на него, но уголки его губ предательски дёрнулись в лёгкой усмешке. В этот момент порыв ветра заставил Хёнджина поёжиться. Он на автомате подтянул воротник пальто повыше, но Минхо, как всегда, заметил это быстрее, чем он сам успел осознать. Не говоря ни слова, преподаватель остановился, снял свой шарф и бережно, с тем самым выражением лица, от которого у Хёнджина каждый раз пересыхало в горле, обмотал им шею младшего. Хёнджин закатил глаза, но даже не подумал протестовать. Мягкая ткань пахла знакомым парфюмом, тёплым, чуть терпким, с нотками любимого кофе старшего и чего-то неосязаемо знакомого. В этом запахе было что-то родное, неосознанно вызывающее желание прижаться поближе. Ему и правда приятно было ощущать заботу и внимание, которыми Минхо окружал его весь этот день. В груди было тепло, несмотря на ночную прохладу, и эта мелочь — незначительное движение, лёгкий жест — почему-то значила для него куда больше, чем он готов был признать. — Ты так заботишься обо мне, хён. Если я сейчас расплачусь от твоих действий, ты меня не осудишь? — Только если это будет красиво. Хёнджин фыркает, но пальцы сжимают тёплую ткань чуть крепче. Они продолжают идти, шаги их гулко отдаются в пустых переулках. Молчание тянется чуть дольше, чем обычно, но оно не кажется неловким. Скорее это естественное проявление поддержки и взаимопонимания между ними. Минхо идёт ближе, чем нужно, но это тоже кажется естественным. Всё их общение кажется естественным. Хотя наверняка найдётся масса людей, которые могут увидеть в их связи что-то непозволительное. Но сейчас Хёнджин мог думать только о том, что по какой-то причине ему не хотелось, чтобы их путь до его дома заканчивался. В груди вновь вспыхнуло непонятное тепло, но он не даёт себе времени разобраться в этом. Он бросает на Минхо лукавый взгляд, решая, что разрушить момент — лучший способ справиться с этими странными чувствами. — Хён, если ты когда-нибудь устанешь от меня, просто скажи. Хотя нет, ты должен пообещать, что будешь терпеть меня до конца своей жизни, верно? — Тебе не нужно спрашивать о том, что и так очевидно, Хёнджин. Эти слова заставляют по спине младшего пробежать едва ощутимый холодок. Минхо усмехается, но так и не поворачивается к нему. Он лишь качает головой, как будто этот вопрос действительно не требовал ответа. Он начинает сбавлять темп, и только тогда Хёнджин, наконец, замечает, что они почти пришли. Он тоже замедляется, позволяя им обоим дойти до подъезда, прежде чем остановиться и посмотреть друг другу в глаза. Хёнджин сам не понимает, почему не торопится войти внутрь. Ему просто хочется продлить их время ещё хотя бы на пару минут, прежде чем он будет готов расстаться с этим непонятным чувством тёплой защищённости. Минхо тем временем прислоняется плечом к стене у входа, наклоняет голову вбок и лениво смотрит на младшего. — Всё, теперь ты дома, можешь идти. Минхо произносит это, но не отходит. Не делает ни шага назад. Он остаётся, как будто выжидает, не торопит, не рушит хрупкую тишину, натянутую между ними. Его взгляд становится чуть глубже, внимательнее, и Хёнджин чувствует, как тот будто заглядывает внутрь него. Не просто смотрит — видит. Как всегда, будто читает его мысли. Или, может, чувствует интуитивно, что Хёнджину хочется ещё немного задержать момент. Рука Минхо поднимается медленно, почти лениво, и пальцы едва касаются волос младшего, взъерошивая пряди с такой небрежной мягкостью. Но это движение не кажется случайностью. Скорее, это жест, ставший привычкой, частью их общения. Простое непринуждённое касание, за которым скрывается больше, чем можно позволить сказать вслух. — Постараешься не скучать без меня? — Как-нибудь справлюсь, можешь не переживать. Минхо нехотя разворачивается, словно решая, что пора уходить, но Хёнджин замечает, как его губы дрогнули. Почти незаметное движение, но его достаточно, чтобы понять, что игра продолжается. У Хёнджина перехватывает дыхание, а сердце делает лишний торопливый скачок. Он не хочет отпускать его так просто. Не сейчас. Он делает шаг вперёд, и рука мгновенно находит запястье Минхо, хватая его мягко, но достаточно требовательно, чтобы остановить его. Минхо замирает, не двигаясь, и взгляд, которым они обмениваются, словно пропускает электрический заряд между ними. Хёнджину хочется отдёрнуть руку. Но он просто не может сделать это. — Хён, ты точно уверен, что справишься без меня до завтра? Минхо медленно разворачивается всем корпусом. Его движения ленивы, но взгляд — сосредоточенный, цепкий, слишком внимательный. Словно он старается разглядеть больше, чем просто выражение лица Хёнджина. Словно пытается проникнуть в самую суть. Секунды тянутся почти мучительно. И в этой затянувшейся паузе Хёнджин вдруг чувствует, как сердце начинает колотиться ещё быстрее, как в животе поднимается лёгкое, щекочущее, почти невыносимое волнение. Он вскидывает на Минхо взгляд, и на его лице появляется хитрая игривая улыбка. Всё вокруг будто замирает. Затихает. Минхо не отводит глаз. Он продолжает скользить по лицу Хёнджина внимательным взглядом, медленно, выверено, будто ищя ответы на вопросы, которые так и остаются неозвученными. — А ты точно хочешь узнать ответ? Или это приглашение для чего-то большего? Хёнджин ощущает, как сбивается его дыхание, и растерянно отпускает запястье Минхо, тут же жалея об этом. Место касания обжигает, будто эта короткая близость оставила горящий след на его коже. Минхо же улыбается, и в глазах у него вспыхивает узнаваемый блеск. Не то насмешка, не то что-то более игривое, опасно непредсказуемое. Щёки Хёнджина мгновенно заливает румянец. Волна тепла пробегает от ушей к шее, и он опускает взгляд, будто это может спрятать его смущение. Минхо наблюдает за ним с тем самым беззаботным, чуть насмешливым выражением лица, которое сразу заставляет Хёнджина понять, что теперь их игра началась по-настоящему. Старший не собирался отступать от выбранного в общении с ним пути. — Не пытайся поставить меня в тупик, Ли Минхо. Это моя работа. Минхо лишь хмыкает в ответ. Он ничего не говорит, только едва касается плеча Хёнджина, так естественно и привычно. А затем, не бросив ни слова, разворачивается и уходит. Его шаги гулко отдаются в ночной тишине, и Хёнджин остаётся стоять один, провожая взглядом его силуэт, пока тот окончательно не растворяется в темноте. Хёнджин медленно возвращается в свою квартиру и, не торопясь, закрывает за собой дверь. Внутри всегда было тихо и темно, и, казалось бы, он привык к ощущению одиночества, находясь в квартире. Но сегодня что-то в этом ощущении было не так. Может, это шарф Минхо, который тот не забрал и который теперь согревал его. Может, это то тепло, что ещё оставалось на его пальцах от их прикосновения. Всё было так быстро, что Хёнджин сам не понял, почему почувствовал, будто потерял что-то важное, стоило ему отпустить кисть старшего. Он торопливо разувается, сбрасывает одежду и принимает душ. Вернувшись в спальню, он падает в постель, усталый, но с каким-то странным ощущением внутри. Он просто лежит в темноте, глядя в потолок и позволяя мыслям свободно течь. Все они всё так же кружат вокруг одного человека. В голове всплывает лицо Минхо, интонации его голоса, лёгкий жест руки, случайная улыбка. Он тоже улыбается. Сегодня ему не хочется думать ни о делах, ни о завтрашнем дне. Хочется просто забыться, уснуть без посторонних мыслей и переживаний. Он закрывает глаза, снова в мыслях благодаря Минхо за то, что тот появился в его жизни, и погружается в сон, не обращая внимания на вибрирующий телефон, который оповещает его о новых сообщения.