I'm always on your mind

Каждое утро Хёнджина начиналось одинаково. С насилия. Насилия будильника над его нервной системой, насилия расписания над его свободой и насилия необходимости вставать и делать вид, будто он готов к новому дню. Хёнджин ненавидел утро. Ненавидел всей душой. Особенно ту его часть, где приходилось просыпаться. Глаза, едва приоткрывшись, тут же предательски закрывались снова, а тело упорно отказывалось признавать, что кровать больше не его законное убежище. Единственное, что заставляло его подняться, это осознание того, что если он не встанет сейчас, то впереди его ждёт наказание куда более жестокое. В виде пропущенных пар, несданных работ и укоризненного взгляда Джисона. Того самого Джисона, который умудрялся каждое утро выглядеть собранным и бодрым, как будто жил не в том же аду. Хёнджин добирался до университета в полубреду. Он мог бы поклясться, что дорога менялась каждый день. То она становилась длиннее, то подъёмы круче, а солнце, словно издеваясь, било в глаза с особым азартом. И как только он добирался до корпуса, на пути вставала новая, почти непреодолимая преграда — лестницы. Кто вообще решил, что студенты должны взбираться на этот Олимп знаний на голодный желудок и после трёх часов сна? А дальше начинался совсем мрак. Пары сменяли друг друга так, будто кто-то намеренно выстроил их в идеальную последовательность пыток. Первыми парами шло что-то сухое и теоретическое, где лектор вёл монолог с выражением полной обречённости на лице, словно сам до конца не верил в сказанное. Затем занятия поживее, где требовалось отвечать, строить умное лицо и изо всех сил делать вид, будто он хоть что-то понимает. В какой-то момент Хёнджин начинал терять ориентиры: где он находится, что делает и зачем. Каждый новый предмет был словно новая стадия выгорания. Сначала он пытался конспектировать, потом записывал отдельные слова, а к концу дня и вовсе ограничивался корявыми значками, которые, возможно, через неделю он расшифрует как «почему я всё ещё жив?». Но хуже всего были даже не сами пары. Хуже всего были моменты между ними. Это время не позволяло отдохнуть, а скорее наоборот, именно тогда усталость обрушивалась с новой силой, оглушая осознанием собственной измождённости. С осеннего фестиваля прошла всего неделя, но ощущалось, будто с того дня пронеслась целая жизнь. Хёнджин не успел оправиться от пережитого стресса и плотного, забитого под завязку графика, как на него обрушилась новая напасть — долгожданная, как проклятие, сессия. Казалось, она не щадит никого, кто оказался в стенах университета. Коридоры превратились в зону стихийного бедствия: повсюду суета, топот, бессвязные разговоры и нервный смех. Все эти звуки сливались в один бесконечный гул, от которого Хёнджину хотелось просто упасть на пол и капитулировать без лишнего пафоса. И даже поход в кафетерий не мог хоть чуточку скрасить это состояние. Там будто специально предлагали либо пережаренные булочки, либо нечто странное, происхождение чего никто не отваживался выяснять. А очередь к кофе-машине была длиннее, чем список его несбывшихся надежд на хороший сон, покой и хоть немного тишины. Дни проходили в этом бесконечном цикле учёбы, ожидания конца дня и неутолимой жажды свободы. Иногда, в моменты особого отчаяния, Хёнджин мечтал просто встать, выйти из аудитории и больше никогда не возвращаться. Но потом вспоминал, сколько сил уже вложено, сколько нервов потрачено, и с тяжёлым вздохом снова открывал ноутбук, снова писал, снова слушал, снова отвечал. Учёба не убивала его сразу. Она делала это медленно, методично, по кусочкам разбирая его нервную систему. Делала это тихо и осторожно, чтобы не вызывать подозрений сразу же, но всё равно наносила ощутимые удары по его психике, которых юноша просто не мог не заметить. Хёнджин чувствовал, как с каждым днём становится всё более нервным, раздражительным и рассеянным. Он только и делал, что бегал из одной аудитории в другую, а после окончания учёбы летел на очередную смену в кофейню. В отличии от того же Джисона, который выпросил себе отпуск на время сессии, Хёнджин согласился за небольшую доплату работать за двоих. И теперь жалел об этом всем существом. После завершения пары по музыкальной литературе Хёнджин сверился с расписанием. Джисон, у которого он обычно узнавал следующие пары, уже успел ускакать в неизвестном направлении, оставив после себя лишь лёгкий шлейф организованности и бодрости, и теперь Хёнджину предстояло самому выяснить, где именно его страдания на этой неделе подойдут к концу. Аудитория постепенно пустела. Студенты расходились, переговариваясь между собой. Кто-то хвалил лекцию, кто-то жаловался на сложность материала, но в целом все выглядели вполне удовлетворёнными. Все, кроме Хёнджина, который по-прежнему сидел за своей партой, ощущая себя живым мертвецом. Он лениво наблюдал за тем, как преподаватель что-то неспешно записывает в журнал. В его движениях было нечто удивительно умиротворяющее. И пока Хёнджин витал в своих мыслях, Минхо вдруг поднял голову, поймав взгляд младшего. Тут же опомнившись, Хёнджин отвёл взгляд, словно его застали за чем-то постыдным. Уголки губ преподавателя дёрнулись в лёгкой усмешке, но он ничего не сказал, молча вернувшись к тому, чем занимался всё это время. С того самого вечера они с Минхо больше не разговаривали. Разве что обменялись парочкой сообщений на следующее утро, но на этом всё. Хёнджин вдруг понял, что совершенно не представляет, как ему вообще стоит общаться со своим преподавателем, а потому решил занять привычную позицию стороннего наблюдателя. У Минхо был завал из-за приближающейся сессии, и он воспользовался этим как поводом держаться в тени и не напоминать о себе. Однако, кроме внезапных сложностей в общении, парень начал чувствовал себя так, словно по нему на ежедневной основе проезжало несколько поездов. Не обычных пассажирских, а каких-нибудь товарных, до отказа загруженных его собственной усталостью, раздражением и хроническим недосыпом. Он чувствовал это в мышцах, в коже, в замутнённом сознании. Словно усталость стала его новой оболочкой. И выхода из неё не было видно. Он лёг на опустевшую парту, уткнулся лбом в холодную поверхность и тихо застонал. Этот день был бесконечным. Если бы его спросили, о чём вообще была сегодняшняя лекция, он бы, скорее всего, ничего не ответил. Разве что выдал бы какой-нибудь саркастичный комментарий про то, как Минхо сегодня был подозрительно бодр и разговорчив. Вообще, преподаватель музыкальной литературы редко позволял себе столько эмоций. Обычно он вёл пары спокойно, сдержанно, иногда, когда кто-то выдавал особенно нелепый ответ, в его голосе можно было услышать насмешку, но не более. Сегодня же Минхо был не просто в хорошем настроении, он буквально сиял, разбрасываясь шутками, закидывая студентов каверзными вопросами и как будто нарочно пытаясь подловить их на чём-то. Это было необычно. И немного раздражало. — Я умираю. Кто-нибудь, вынесите меня отсюда. — Я бы помог, но, боюсь, мне за это не заплатят. Знакомый голос раздался где-то над ним. Хёнджин медленно приподнял голову и увидел Минхо, который стоял рядом с его партой, хитро прищурившись. Глаза преподавателя сверкали, а скромная улыбочка на его губах делала его ещё более раздражающим. Хёнджин недовольно нахмурился. Его голова шумно плюхнулась обратно на парту, и очередной обречённый стон вырвался из его груди. — Почему Вы сегодня такой бодрый? У нас всех был один и тот же день, но только у вас хватило сил быть невыносимым. Хёнджин взъерошил волосы на своей голове, ещё сильнее прижимаясь щекой к парте. Будто если бы он смог слиться с окружением, ему бы не пришлось идти и страдать ещё несколько пар подряд. Минхо усмехнулся. Он наклонился ближе и, замерев в паре миллиметров от уха младшего, словно собираясь рассказать какую-то страшную тайну, тихо засмеялся, пуская мурашки по телу Хёнджина. — Может, я просто наслаждаюсь твоими страданиями? — О, ну в этом я ни секунды не сомневался. Преподаватель Ли, можете вызвать похоронное бюро? Ваш оптимистичный настрой вот-вот добьёт моё бездыханное тело. — Ты слишком пессимистичен для студента на первом курсе. — Потому что кое-кто продолжает заваливать нас заданиями для самостоятельного изучения дома, вместо того, чтобы дать время хоть на какой-то сон. — Единственное задание, которое я вам дал, — это прослушать симфонию до следующей пятницы. — Всё равно бесит. Даже на выходных этот долбанный универ из головы не выходит. — Разве у тебя нет планов на сегодняшний вечер? Твои однокурсники во всю обсуждали бурные планы на эти выходные, я думал, ты будешь с ними. Минхо задал этот вопрос ненавязчиво, будто ему действительно было любопытно, но не слишком заботил ответ, который даст ему младший. Хёнджин приподнял голову и бросил на него усталый взгляд. — Единственные мои планы на вечер — это дойти до кровати и больше никогда с неё не вставать. На секунду Минхо замешкался. Он неловко провёл рукой по затылку, будто хотел сказать или спросить что-то ещё. Но после ответа младшего, он, словно что-то решив для себя, лишь чуть отвёл взгляд в сторону, усмехнулся и понимающе закивал. — Отдых — это, конечно, важно. Но знаешь, молодость проходит быстро, и если всё потратить на сон, можно многое упустить. Хёнджин фыркнул, закатив глаза. Минхо легко рассуждать о проходящей мимо прекрасной молодости, когда он сам уже закончил этот ад, состоящий из вечного обучения, домашних заданий, групповых работ, сессий и промежуточных зачётов. Он выглядит довольным и отдохнувшим. Наверняка, и сам собирается куда-то сегодня вечером, вот и надоедает теперь Хёнджину, нарочно ещё больше портя ему настроение. — Спасибо за мудрость, дедушка, но я думаю, что моя молодость переживёт одну ночь без вечеринок. — Что ж, студент Хван. В таком случае, не смею Вас задерживать. Желаю Вам приятного свидания с подушкой. И надеюсь, что Вы не забыли подготовить финальный вариант вашей групповой работы. Я заеду за Вами завтра после шести вечера. Надеюсь увидеть Вас бодрым и отдохнувшим. — Ох, как великодушно с Вашей стороны, преподаватель. Я сейчас просто разорвусь от переполняющего меня чувства благодарности. Минхо улыбнулся и, пожелав хорошего вечера, направился к выходу из аудитории, прихватив с собой бумаги, лежавшие аккуратной стопкой на его столе. Хёнджин же остался сидеть на своём месте, лишь нахмурившись пуще прежнего. Что-то в этом разговоре его слегка зацепило. Минхо никогда не подходил к нему так открыто сразу после занятий и не заводил светских разговоров. Такие внезапные изменения настораживали. Но Хёнджин был слишком уставшим, чтобы копаться в этом. Ему хотелось лишь поесть, пожаловаться друзьям на жизнь и провалиться в долгожданный сон. Он медленно встал и начал собирать вещи, зевая так широко, что казалось, ещё немного и его челюсть просто отвалится. Вставать с пригретого места было мучительно, но перспектива наконец набить свой живот манила сильнее, чем желание зависнуть здесь ещё на несколько минут. Он уже ощущал, как желудок начинает требовательно урчать, напоминая о том, что за весь день в нём успел побывать только утренний кофе. Оказавшись в коридоре, он мгновенно очутился в гущe хаоса. Студенты мелькали туда-сюда, громко обсуждая лекции, пересказывая друг другу шутки преподавателей и строя планы на вечер. Кто-то уже перебрасывался сообщениями в групповых чатах, договариваясь о встречах. Кто-то с уставшими лицами брёл в сторону библиотеки, а кто-то, наоборот, бодро обсуждал, в какой клуб они собираются заглянуть сегодня ночью. Хёнджин же, привычно лавируя среди всей этой суматохи, направился прямо в столовую. Ему не нужно было ни с кем списываться, чтобы знать, где сейчас Джисон и Феликс. Они всегда были там в это время, будто их внутренняя навигационная система работала строго по расписанию обеденного перерыва. Как только он шагнул внутрь, его обдало смесью запахов свежей выпечки, специй, не слишком аппетитных соусов и чего-то непонятного, но явно популярного, судя по тому, как быстро студенты разбирали порции. Среди гула голосов он тут же услышал знакомый заливистый смех Джисона и невозмутимые реплики Феликса, подмечающего каждую его бурную реакцию. Судя по контексту их разговора, они очень увлечённо обсуждали какую-то новую университетскую сплетню, которая Хёнджина не интересовала от слова совсем, а потому его не особо заботило то, что он прервёт их, когда он без особого энтузиазма подошёл к их столику и буквально рухнул на свободный стул. Его друзья весело переглянулись, прежде чем придвинуться к нему поближе и буквально облепить его со всех сторон. Хёнджин бы пожалел о том, что пришёл в столовую, если бы у него оставались хоть какие-то силы на сожаления. — О, достопочтенный господин наконец-то снизошёл до нас, смертных, и даже явился на обед. Хван Хёнджин, расскажите нам, каково это быть жертвой образовательной системы? — Ты и сам в ней находишься, дубина, так что не строй из себя важную шишку. Проворчал Хёнджин, отбирая у Джисона стакан с каким-то напитком и делая жадный глоток. Это было что-то приторно-сладкое, от чего у Хёнджина сморщилось лицо, а зубы отреагировали моментальной болью. Идеальный напиток, чтобы лишится зубов всего за пару месяцев. Феликс, наблюдая за этим безмолвным актом воровства и последующих мучений, лишь покачал головой. — Судя по твоему лицу, ты только что вышел с поля боя. — Почти. Минхо сегодня был в ударе. За эту пару меня будто трижды нокаутировали. А после того, как он начал затирать про Аппендицитический оборот, я уже всерьёз обдумывал выход в окно. — Вообще-то оборот называет Автентическим. — У меня сейчас от твоих слов случится Автентический обморок. Хватит душнить, твоего любимого преподавателя сейчас тут нет. Хёнджин раздражённо выдохнул, тяжело опускаясь на стол и прислоняясь лбом к прохладной столешнице. Холод приятно обжигал кожу, отзываясь в висках ноющей пульсацией, но в этот момент он казался почти утешительным. Как же он хочет поскорее оказаться дома и забыть об этом дне. — Что, Минхо опять давил на студентов своими музыкальными познаниями? Усмехнулся Феликс, устроившись рядом и откидываясь на спинку пластмассового стула, который со скрипом проскользил по полу. — Хуже. Глухо отозвался Хёнджин, не поднимая головы. —Он был слишком весёлый. Жизнерадостный. Чрезмерно энергичный. Будто бы специально измывался надо мной, заваливая глупыми вопросами. — Господи, ты говоришь так, будто он лично следит за тем, чтобы твоя жизнь была несчастной. Хохотнул Джисон, поудобнее устраивая поднос с едой перед собой и отбирая у Хёнджина свой стакан с соком. — А я уверен, что так и есть. Буркнул Хёнджин, наконец, поднимая голову и лениво потягиваясь. Его взгляд скользнул к подносу Джисона, чтобы изучить унылый выбор сегодняшнего меню. Жидкое картофельное пюре, сероватое мясо и подозрительно блестящий соус. Аппетит тут же испарился. — Он ещё и философствовать пытался. О молодости, о том, как надо ценить момент, жить здесь и сейчас. Я чуть не задохнулся от этого потока вдохновения. — Ну, в этом же он прав. Вставил Феликс, пожимая плечами. Он лениво вертел в руках пластиковую ложку, явно интересуясь разговором больше, чем едой. — Да-да, конечно. Язвительно протянул Хёнджин, хватая вилку и поднимая её на уровень глаз, как если бы она была не столовым прибором, а оружием. — Если ты сейчас скажешь что-то вроде «Ты молод, пользуйся моментом, живи здесь и сейчас», я тебя этим подносом ударю. Он наколол на вилку кусок мяса и с решимостью бросил его в рот. Спустя пару секунд его лицо перекосилось. Такой жуткой смеси переваренного картона и вонючей половой тряпки он ещё не пробовал. Он недовольно застонал и откинулся на спинку стула, словно переживая личную трагедию. — Что за пытка? Кто вообще решил, что это безопасно подавать людям? Простонал он, вытягивая ноги и трагично смотря в потолок, как будто надеялся, что оттуда снизойдёт спасение. Джисон только закатил глаза, забрал свою вилку у скрюченного в отчаянии Хвана и резко хлопнул в ладоши. — Всё, хватит ныть. Это просто еда. Если ты не будешь, то мне больше достанется. Кстати, раз уж мы заговорили о Минхо! Все же в курсе, что у него на выходных день рождения? Хёнджин замер, словно его внезапно превратили в статую. Ворованный пирожок так и завис в воздухе в опасной близости от рта. — Что? — Ну, ты знаешь, день рождения. День, когда кто-то появился на свет. Все радуются, устраивают вечеринки, дарят подарки там. Слишком уж сладко протянул Джисон, растягивая слова, будто нарочно смаковал реакцию Хёнджина. Уголки его губ дёрнулись в самодовольной ухмылке. — Спасибо, Джисон, а то я и не знал, что это за день-то такой. Буркнул Хёнджин, откусив небольшой кусочек от пирожка, но жуя с такой злостью, будто это был не десерт, а главный источник всех его бед. — Я, конечно, и не ожидал, что ты запомнишь, но это единственное, о чём говорил Джисон уже несколько недель.  Феликс прищурился, будто пытаясь разглядеть что-то большее в реакции Хёнджина. Тот же закатил глаза и с почти демонстративной наглостью придвинул к себе тарелку Джисона. — Не правда. Со мной Джисон и словом об этом не обмолвился! Медленно проговорил Хёнджин, вертя пирожок в своей руке. Он говорил это с нажимом, словно был готов уже идти в суд и выдвигать против Джисона обвинения в сокрытии информации. — Потому что кто-то сразу убегал, стоило мне начать говорить что-то о преподавателе Ли! Укоризненно вскинул бровь Джисон, скрестив руки на груди. — Но так или иначе, мы подготовили для него небольшой сюрприз. Джисон говорил с такой гордостью, будто речь шла не о небольшом сюрпризе, а как минимум о государственном перевороте. Хёнджин хмыкнул, не в силах сдержать короткий смешок. Джисон был умилительным в такие моменты. — И что вы собираетесь делать? — О, у нас уже всё распланировано! Торжественно заявил Джисон и тут же, как по команде, выудил телефон из кармана. Экран осветил его лицо голубоватым светом, отражаясь в блеске глаз. — Соберёмся с ребятами после занятий, вручим ему подарок, пожелаем всякого хорошего. Джисон листал чат с горящими глазами, с энтузиазмом демонстрируя какие-то картинки, переписки, даже мемы, посвящённые Минхо. Было ясно, что над этим планом корпели, как над секретной операцией: с обсуждениями, голосовалками и, судя по всему, мемами из 2012-го. Джисон всегда был странным. Хёнджин откинулся на спинку стула и закусил губу, глядя на телефон через плечо друга. Что-то тревожно шевельнулось у него внутри, как будто весь разговор, отыгранный в полушутливом тоне, задевал нечто более глубокое. «Минхо. День рождения. Подарок.». Слова звучали как пощёчина. Не из-за значения, а из-за того, как внезапно они вызывали ощущение глубокой отстранённости. Будто все уже нашли себе роль в этой истории. Джисон с нелепым подарком, Феликс с громкими хлопками и заразительным смехом. Да даже пирожок с кремом, прилипший к краю тарелки, казался частью чего-то общего. А он? Он снова оказался где-то на обочине. — А потом Минхо попросит тебя задержаться. Ваши взгляды встретятся. Он, наконец, посмотрит на тебя другими глазами. Искра. Буря. И вот мы уже получаем приглашение на свадьбу. Хёнджин поднял взгляд к потолку и произнёс это с напускной ленцой, будто перечитывая реплики из дешёвого любовного романа. На деле он знал, что эти слова точно заденут Джисона за живое. Его особенное отношение к их преподавателю было слишком очевидным даже для самого Ли. — Очень смешно, Хёнджин. Мы просто хотим сделать преподавателю Ли приятное. Джисон отмахнулся, но щеки его действительно немного порозовели. Феликс же одобрительно кивнул, подперев подбородок кулаком и глядя на друзей с выражением искреннего веселья. — Ага, охотно верю твоим покрасневшим щекам. А когда это, говоришь, будет происходить? — Минхо после пар всегда задерживается, пока проверяет работы. Мы как раз застанем его, когда он будет уходить домой после лекций. Голос Джисона стал чуть серьёзнее. В нём чувствовалась гордость за то, как он всё продумал и организовал. Было понятно, что они хотят быть первыми, кто поздравит Минхо, не дожидаясь начала новой учебной недели, и тем самым удивить преподавателя ещё сильнее. Хёнджин кивнул, сжав губы в тонкую линию, и вновь погрузился в собственные мысли. Пальцы на автомате крутили ложку, пока его взгляд рассеянно скользил по столу, ни на чём не задерживаясь. Что-то в этом плане его цепляло и беспокоило. — Подожди-ка… Ты чего это вдруг интересуешься? Джисон прищурился, явно подозревая что-то неладное. Хёнджин же едва заметно вздрогнул, пойманный с поличным. Опомнившись, он тут же выпрямился и бросил на друга самый невинный взгляд, какой только смог изобразить. — Да так. Просто стало интересно, как ваше фанатское сообщество планирует портить человеку жизнь в его день рождения. — Ага, конечно. Лукаво протянул Джисон, переглянувшись с Феликсом. На лицах обоих читалась безмолвная насмешка и очевидное недоверие. — Да я серьёзно! Вспылил Хёнджин, хватая стакан Джисона и делая демонстративный глоток. Напиток всё ещё был невыносимо сладким, приторным, как ложные заверения в безразличии, которые он сам пытался себе внушить. Но он смог это стерпеть. Поведение преподавателя вдруг начало обретать смысл. А что, если Ли хотел пригласить его на празднование? В конце концов, он сам говорил, что не считает Хёнджина только своим студентом. Возможно, его собственная отстранённость сбила Минхо с толку. Хотя… нельзя утверждать этого наверняка. Минхо любит его дразнить. Может, он и сейчас просто всё надумывает. Но тогда почему, чёрт побери, ему так резко захотелось сделать для него что-то особенное? Ли почти ничего не рассказывал о себе. В основном он слушал о проблемах Хёнджина, помогал ему, водил его на выставки, угощал ужином. Он выслушивал Хёнджина, но свою жизнь за пределами университета скрывал как тайну. До сегодняшнего дня эта дистанция казалась Хёнджину естественной, даже удобной. А теперь… он вдруг понял, насколько сильно заблуждался всё это время. Он не мог вспомнить ни одного факта, ни одной мелочи, которая могла бы подсказать ему, что подарить этому человеку. Что Минхо любит делать в свободное время? Какая еда ему нравится? Какую музыку он любит слушать больше всего? Какой у него, в конце концов, любимый цвет? Есть ли у него аллергии? Столько важных мелочей, и он не знал ни одной. Целый ворох вопросов крутился в голове студента. Но спрашивать об этом напрямую было неловко, особенно в преддверии дня рождения. Минхо поймёт, что Хёнджин не стал бы спрашивать об этом просто так. Да и Хёнджин не был уверен, что тот вообще станет что-то говорить. Его преподаватель всегда умел избегать неудобных вопросов. Значит, придётся действовать, исходя из информации, которой он всё же владел. Пусть её и мало, но она тоже может быть полезной! Однако неприятный голос на границе его сознания так и заставлял сомневаться в принятии решения. Он был слишком громким и бил по его самообладанию на поражение, подводя его к единственной болезненной мысли: Если я и правда ничего не сделаю, может, он даже не заметит.

***

Яркие вспышки мелькали перед глазами, будто кто-то безжалостно в полной темноте щёлкал фотоаппаратом прямо перед его лицом. Дышать становилось всё труднее. Чьи-то пальцы сжимали его горло с такой силой, что шея гудела от напряжения, а в ушах уже звенело от нехватки кислорода. Обзор расплывался, но сквозь яркие пятна и дрожащие контуры он всё ещё различал очертания силуэта, который всего несколько минут назад склонялся над ним с такой бережностью, будто боялся даже дотронуться лишний раз. Тот самый человек, что выцеловывал каждую родинку на его лице, будто считал их священными. Тот, чьи ладони скользили по телу с восхищённым благоговением, вызывая мурашки и заставляя кожу гореть в точках касания. Тот, чей голос ещё недавно звучал мягко, шепча нежности и тихие комплименты, настолько искренние, что казалось, будто весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Тот, кому он доверял больше всего, тот, кто ещё недавно касался его кожи с трепетом, теперь сжимал его горло так, будто хотел стереть его существование. Его дыхание било в ухо, тяжёлое, прерывистое, почти одержимое, и каждое новое усилие в этой хватке отзывалось резкой болью в груди и учащающимся пульсом в висках. Глаза застилала тёмная пелена, но даже сквозь неё он продолжал видеть этот хищный, пугающе спокойный, ледяной взгляд. И ту самую улыбку… широкую, кривую, но дьявольски удовлетворённую. Он наслаждался его болью, тем, как тело подрагивало от нехватки воздуха, тем, как он пытался цепляться за жизнь. В этом взгляде не было любви, только самозабвенное наслаждение властью. Он играл роль бога в его маленьком мире. Решал, когда ослабить хватку, когда позволить глотнуть воздуха. Когда позволить чувствовать, жить и надеяться, что завтра всё поменяется. Минхо глупо и покорно продолжал искать в этом жестоком обмене чувствами ту самую любовь, которую ему обещали. Всё, что нужно было сделать — это просто перетерпеть. Боль — это цена. Цена за нежные прикосновения, за красивые комплименты и похвалу. Цена за то, чтобы быть рядом. Он повторял это часто. И если он так говорил, значит, это было правдой. Минхо не мог усомниться в его словах. Не смел даже допустить такой глупой мысли. И именно поэтому всё ещё оставался живым.

***