On the first day of Christmas...

Рождество — это время, когда любовь говорит громче, чем весь мир.

Над головой кружится первый в этом году снег. Он застал город так же внезапно, как и надвигающиеся праздники. Все знали, что это должно было произойти, но из года в год всё равно удивлялись, как в первый раз. Среди этого потока радостных, изумлённых лиц был и Хёнджин. Парень задрал голову к самому небу, наблюдая за парящими пушистыми хлопьями, и в его глазах светилась почти детская радость. Странно для человека, ненавидящего все праздники на этой Земле? Определённо. Но в этом году праздничная атмосфера ощущалась иначе. Особенной. Желанной. Хёнджин отсчитывал дни в календаре и томился в ожидании праздников по одной простой причине. В этом году он знал, с кем хотел разделить этот день. Долой одинокие вечера дома и заедание собственного негодования ведёрком мороженого. Впервые за долгое время он ждал праздников с нетерпением. Он даже придумал план идеального первого свидания, настолько был заряжен и взволнован! Что-то в сердце сделало неопределённый кульбит, стоило ему вспомнить тот самый вечер в клубе. Тёмное помещение, музыка, растворяющаяся в воздухе, пластинка в дрожащих руках и случайное, или совсем не случайное соприкосновение мягких губ… На следующее утро Хёнджин был уверен, что всё, что произошло, было лишь фантазией его больного разума. Однако красноречивый запах чужого парфюма на всём, включая его собственную кожу, говорил куда громче любых попыток убедить себя в обратном. Осознание накрыло резко и бесповоротно. Хёнджин был готов провалиться под землю, когда наконец принял произошедшее как факт. К счастью, Джисон достаточно быстро сумел убедить его в том, что музыкант был настроен серьёзно. Соджун постоянно расспрашивал Джисона о мелочах — крошечных, на первый взгляд ничего не значащих деталях, связанных с Хёнджином. Интересовался привычками, настроением, расписанием. А ещё не раз приглашал прийти на репетиции или выступления. Но Хёнджин упорно держал дистанцию, опасаясь окончательно сойти с ума от переизбытка эмоций и чувств. Соджун не врал о своих намерениях. Он и правда хотел ухаживать за ним, и Хёнджин не понимал, как избавиться от дурацкой улыбки, дрожащих коленок и окончательно перестающего работать мозга всякий раз, когда представлял их первую встречу после признания. Хёнджин не должен был отвечать ему на чувства сразу. Ему бы хотелось понаблюдать за действиями музыканта подольше, убедиться, что всё это не мимолётный порыв. Но беда заключалась в том, что его собственные чувства были написаны на лице большими, жирными буквами. Хорошо, что сейчас всё это можно было празднично приукрасить и выдать за чрезмерную любовь к светлому празднику Рождества. В ином случае Хёнджину пришлось бы придумать что-то ещё, чтобы скрываться от музыканта как можно дольше. Единственной проблемой оставалось отыскать самого музыканта. На время праздника свои двери закрыли не только учебные учреждения, но и многие увеселительные места, включая клуб, в котором и выступал музыкант. Чан устроил всем работникам праздничные выходные, так что поиски Соджуна превращались в задачу со звёздочкой, но Хёнджин не был готов так просто терять надежду. Всё ещё оставался парк. Их с музыкантом тихий, почти тайный уголок, который они когда-то негласно застолбили за собой ранее. И почему-то Хёнджин чувствовал, что сможет отыскать его именно там. Снег шёл тише, спокойнее, словно устал ярко сиять и теперь медленно укрывал улицы ровным одеялом. Хёнджин шагал по тротуару, слыша, как под подошвами мягко хрустит свежий снег, и наблюдал, как на ровной поверхности остаются его аккуратные следы. Свет фонарей становился ярче. Тёплые круги света лежали на земле, и каждый прохожий, попадая в них, словно на мгновение превращался в персонажа старого фильма: влюблённые пары, несущие домой пакеты с подарками; родители с детьми, запутавшимися в слишком длинных шарфах; молодые ребята, смеющиеся на фоне витрин, где рождественские игрушки отражали огни города. Все спешили домой — туда, где их ждут родные и близкие, где пахнет корицей и мандаринами, где уже горят свечи на накрытых праздничных столах. Хёнджин чувствовал себя немного выбившимся из общего потока. Все торопились к своим близким, а он шёл к человеку, который только мог стать для него тем самым “близким”. И от этого внутри него что-то тихо трепыхалось. Магазины один за другим зажигали огни. На стеклянных дверях сиял искусственный иней, на окнах мерцали яркие светящиеся надписи с поздравлениями. Внутри продавцы завязывали пёстрые ленты и перевязывали последние коробки с подарками для тех, кто, как всегда, вспомнил о них в последний момент. У кого-то из прохожих открытка торчала прямо из кармана. У кого-то из пакета выглядывали уши плюшевого зайца. Снег становился плотнее. Он оседал на волосы Хёнджина, цеплялся за ресницы, тонкой пудрой ложился на воротник пальто. Холодный воздух щипал щёки, но это было приятно, город будто слегка тормошил его, напоминая, что нужно торопиться. Он свернул на боковую улицу, где гирлянды были натянуты так низко, что казалось, они вот-вот коснутся его плеч. Лампочки мерцали медленно, как будто подстраивались под его шаги. И чем ближе был парк, тем тише становился город. Шум растворялся, уступая место вечернему зимнему таинству, тому самому, что появляется лишь перед праздниками, когда время будто делает паузу. Вдалеке уже виднелись высокие чёрные ветви деревьев, чьи контуры терялись в снегопаде. Фонари в парке горели мягче, чем на улицах города, словно подстраиваясь под настроение тех, кто приходил сюда не за весельем, а за умиротворение. Или за чем-то ещё более личным. Хёнджин остановился на секунду перед входом в парк и встрепенулся от запаха, ударившего в замёрзший нос. Хвоя смешивалась с ароматом мокрого снега и яркими, тёплыми нотами горячих напитков и свежей выпечки, которые охотно продавались на маленькой городской ярмарке. Где-то неподалёку звучали голоса, но всё это оставалось лишь фоном. Потому что в его мире сейчас был только один человек, и только его голос он хотел услышать. Несмотря на предложения друзей поехать в центр города, где находился куда более масштабный рождественский рынок, Хёнджин настоял на том, чтобы отправиться именно сюда. Он руководствовался тем, что нелюдимому Джисону должно было быть комфортнее в месте с куда меньшим количеством народа. Ну и, возможно, решил умолчать о настоящей значимости этого места для него самого. Он всё ещё старался держать при друзьях некую отстранённость в отношении музыканта. Хотя все и так всё понимали. Даже преподаватель Ли заметил перемены в своём студенте, подмечал их с каким-то особенным рвением. Он то и дело присылая саркастичные сообщения даже во время собственных пар, стоило Хёнджину на секунду мечтательно улыбнуться своим мыслям. Правда, карма не заставила себя долго ждать, обрушившись на преподавателя с оглушительно силой. Минхо свалился с температурой прямо в канун праздников, из-за чего даже отменил последние пары в семестре. И Хёнджин, пускай и переживал за его состояние, всё же ликовал внутри, что не услышит новых издёвок вплоть до начала следующего семестра. А ещё ему не придётся видеть лицо Ли и вспоминать, как его воспалённое сознание обрисовало его образ во время первого поцелуя с другим человеком. Этот факт нависал над ним чёрным пятном, о котором хотелось забыть как можно скорее. Хёнджин шёл вдоль ряда небольших киосков, словно пробираясь по узкой тропинке между двумя мирами: миром людей, разлетающихся по домам с пакетами сладостей и подарков, и миром собственных мыслей, где каждый шаг отдавался тихим эхом в груди. Воздух был густым от запахов корицы, горячего шоколада и рождественского глинтвейна. Низкие гирлянды, протянутые от киоска к киоску, покачивались под лёгким ветром, отбрасывая на снег золотистые блики, будто кто-то обронил по дороге крошечных солнечных зайчиков. Он двигался медленно, боясь спугнуть это редкое чувство умиротворения. Семьи с детьми заливисто смеялись, пытаясь выиграть призы в испытаниях на ловкость. Подростки спорили, кто кого одолеет в снежки или построит снеговика выше. Торговцы выкрикивали праздничные предложения и заманчивые скидки добродушными голосами. Всё вокруг напоминало старые рождественские фильмы, где мир живёт в тепле даже тогда, когда мороз болезненно впивается в щёки. Хёнджин собирался пройти мимо очередного киоска, украшенного сосновыми ветками и маленькими свечами в стеклянных фонариках, но что-то вдруг зацепило его взгляд. На прилавке, среди десятков побрякушек и подвесок, стояла маленькая фигурка кота. Он горделиво восседал, высоко задрав хвост, а на голове у него красовался нелепый крошечный рождественский колпачок. И, что было особенно смешно, на шее висел миниатюрный медный колокольчик, который едва слышно позвякивал на ветру. Хёнджин остановился. В этой игрушке было что-то нежно-несовершенное, искреннее, по-настоящему согревающее сердце. Он улыбнулся, невольно вспоминая образ ещё одного ушлого чёрного кота, которому точно пошёл бы такой же нелепо-милый колпачок и колокольчик. Недолго думая, Хёнджин обратился к продавцу с просьбой красиво упаковать статуэтку. Он медленно протянул руку к внутреннему карману пальто, чтобы достать деньги, но в этот момент почувствовал, как на его ладонь легли чьи-то тёплые, чуть шершавые пальцы. Рука накрыла его мягко и осторожно, особенно бережно. Лёгкая тень закрыла собой часть прилавка, и Хёнджин почувствовал знакомый хвойный запах, чуть более горьковатый из-за яркого аромата глинтвейна и кофе. Соджун появился тихо, почти незаметно — как всегда, внезапно вырастая из сумерек позади него. Его ладонь мягко сжалась, а в следующую секунду другой рукой он протянул купюру продавцу, не позволив Хёнджину даже пикнуть. Продавец хитро улыбнулся и одобрительно кивнул, принимаясь упаковывать покупку. Хёнджин застыл. Он не сразу смог даже повернуть голову, лишь почувствовал, как Соджун слегка прижался к нему, обнимая одной рукой со спины так естественно, словно делал это всю жизнь. Тёплое дыхание коснулось его уха. — Хотел бы сказать, что встретил тебя случайно…— прошептал Соджун низко, едва касаясь мочки уха носом, но с такой уверенной наглостью, от которой сердце Хёнджина сорвалось куда-то в пятки, а затем подскочило обратно к горлу. — Но мы оба знаем, что светлячки всегда летят на свет. Хёнджин вздрогнул. Тепло ладони Соджуна на его руке растеклось по всей коже, расползалось по плечам, спине, ударило в позвоночник. Мозг, казалось, попытался выдать протест, но утонул где-то между горячим дыханием у уха и запахом знакомого парфюма, который врезался в память ещё в тот самый роковой вечер. Продавец улыбнулся так, словно видел подобные сцены ежедневно, взял протянутую купюру и аккуратно сложил покупку в маленький бумажный пакетик с золотой звездой. — С наступающими. — Cказал продавец задорным голосом, но Хёнджин не услышал. Всё, что он слышал, был звук собственного сердца, которое колотилось так, будто его пытались выбить из грудной клетки. Соджун чуть сильнее сжал его руку, как бы напоминая, что он находится рядом, а Хёнджину стоит забрать протянутый ему пакет. Его грудь прижималась к спине Хёнджина, и тот чувствовал, как ровно и спокойно дышит музыкант, тогда как его собственное дыхание с трудом складывалось в какие-то жалкие обрывки. — Ты… — Хёнджин сглотнул, пытаясь вновь обрести голос. — Ты… что ты тут делаешь? Он готов был проклясть себя за то, как нелепо прозвучал этот вопрос. Соджун тихо усмехнулся, нежно подтрунивая над младшим, явно смакуя всю неловкость и нервозность, которую вызывала у Хёнджина их близость. — Я? — он наклонил голову, прикасаясь носом к сбившимся от дыхания волоскам на виске Хёнджина. — Да вот искал кое-кого, кто прятался от меня целых два месяца. Представляешь, он думал, что я не смогу найти его. Слова ложились на кожу так же мягко, как снег, падающий на землю за их спинами. Хёнджин понял, что перестал дышать. Просто забыл, как это делается. Стоял столбом, сжимая пакетик с нелепым котиком, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Музыкант перехватил его ладонь, переплетая пальцы, и поместил их руки в карман собственного пальто. Хёнджин старался подстроиться под чужой ритм, но пару раз неловко споткнулся и густо краснел от каждого тихого смешка Соджуна. Они остановились у просторного киоска, где дети и влюблённые пары бросали мячики по пирамидкам стаканчиков, мечтая выбить себе улыбчивую игрушку. Хёнджин задержал взгляд на огромном плюшевом хорьке, настолько нелепо милом, что хотелось сжать его плюшевые щёчки. Соджун ничего не сказал. Он просто заметил взгляд Хёнджина, протянул продавцу нужную сумму и получил три увесистых шарика. Им предстояло сбить три колонны стаканчиков на разных платформах — испытание, с которым до этого безуспешно пытались справиться и взрослые, и дети. Парень повернулся к недоумевающему Хёнджину и улыбнулся уголками глаз. Хёнджин наблюдал, как на лице музыканта сменяются эмоции, когда взгляд возвращается к стаканчикам. Сосредоточенный, как будто весь шум ярмарки растворился, оставив только его и эти три платформы. Брови слегка нахмурились, плечи расслабились. Соджун не торопился, прицеливался, выверяя силу и траекторию, словно просчитывал сложную ноту в мелодии, которую слышал только он один. Первый шарик взлетел в воздух, сбивая колонну с сухим щелчком. Второй прилетел точно в центр колонны, уверенно отправляя все стаканчики вниз. Третий шарик завис на долю секунды в руке, и Хёнджин задержал дыхание, сжимая кулаки в томительном ожидании. Дети и взрослые, что до этого предпринимали десятки безуспешных попыток выбить приз, застыли с удивлёнными лицами. Хёнджин взорвался неподдельной радостью. Запрыгал на месте, хлопнул в ладоши и громко поздравил Соджуна, словно тот только что выиграл финал мирового чемпионата. Музыкант повернулся к нему и скромно улыбнулся, наблюдая за искренней радостью Хёнджина. Казалось, именно эта улыбка была для него главным призом, за который он боролся. Улыбчивый мужчина за прилавком вежливо попросил Соджуна выбрать сразу несколько игрушек в подарок. Музыкант, первый кто справился с заданием с первого раза, был искренне впечатлён этим фактом и решил сделать исключение. Соджун уверенно указал на длинного хорька, на которого с вожделением смотрел Хёнджин, и на толстого рыжего котика в костюме акулы. Хёнджин тихо хихикнул, получая в руки хорька, и тут же прижал его к груди, словно боялся, что кто-то отнимет. Щёки его порозовели, а глаза засияли так искренне, что продавец невольно улыбнулся ещё шире. Соджун взял котика и развернулся к одному из маленьких детей, тихо хныкавших от происходящего. Музыкант присел на корточки возле самого младшего ребёнка, который крепко сжимал большой палец мамы в своей маленькой ручке и стеснительно прятался за её ногой. Соджун аккуратно погладил котика по голове, убирая с ткани лишний снег, и протянул его малышу. Ребёнок боялся выглядывать из-под своего укрытия и мялся на месте, то и дело кидая заинтересованные взгляды на игрушку. Женщина присела рядом с музыкантом и мягко подтолкнула сына, шепча успокаивающие слова и сияя лучезарной улыбкой. Мальчик сделал несколько неуверенных шагов к Соджуну и замер, протянув ручки к котику. — Держи крепче. — Прошептал Соджун почти заговорщицки, мягко показывая жестом прижать игрушку к груди. Мальчик крепко обнял котика и расплылся в смущённо-счастливой улыбке, от которой мама тихо рассмеялась и подняла его на руки. Малыш спрятал лицо в её плечо, но игрушку сжимал только сильнее. Хёнджин наблюдал за этой картиной с каким-то странным, тёплым, непрошибаемым чувством в груди и внезапно понял: кажется, он действительно влюбился. Он неловко переминался с ноги на ногу, прижимая хорька к груди и почти уткнувшись носом в мягкую мордочку. В этот момент Соджун поднялся, слегка похрустывая коленями от долгого приседа, и стряхнул снежные крошки с плеч. Музыкант медленно подошёл ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки. Его пальцы легко скользнули по пушистой спине хорька, а затем кончиками коснулись руки Хёнджина. Лёгкое, почти мимолётное касание — и под кожей будто пробежал огонёк. — Ты так смотришь, будто я только что спас мир. — Ты так легко успокоил ребёнка, Соджун…— хрипло ответил Хёнджин. — Ты был бы хорошим отцом. — Я просто подарил ему игрушку, чтобы поднять настроение. — Артист приподнял бровь и усмехнулся. — Но ты ведь знаешь, что я это сделал не только ради него? Хёнджин моргнул, в горле стало сухо. Соджун наклонился чуть ближе, так, что снежинки с его ресниц упали прямо на щёку младшего, заставляя его непроизвольно дёрнуться вперёд. — Хотел показать тебе, — прошептал он мягким, почти мурлыкающим звуком. — что иногда к свету летят не только светлячки. Некоторые выбирают этот путь сами. — Он мягко коснулся пальцами подбородка Хёнджина, заставляя посмотреть прямо в глаза. — И я выбрал тебя не случайно, светлячок. Хёнджин пытался выдержать этот пронизывающий взгляд, но слова выбивали почву у него из-под ног. Он изо всех сил старался не отворачиваться, но взгляд всё равно соскользнул вниз, на ботинки. Тело пронзила странная волна смущения, и он не смог скрыть глупой улыбки, пытаясь спрятать её под опущенными глазами. Соджун сжал его ладонь и повёл дальше по улице. Лишь изредка они останавливались, чтобы обсудить что-то за прилавками или поиграть с резвящимися детьми. В душе Хёнджина что-то приятно затрепыхалось, когда они, обессиленные, оказались на заснеженной поляне, пытаясь отдышаться после активных игр с непоседливыми малышами. Из-за отдышки их смех стал приглушённым, а Соджун даже закашлялся, прикрыв рукой глаза. Потом он обессиленно рухнул на плечо Хёнджина, пытаясь восстановить дыхание. Вокруг была темнота, огни ларьков и фонарей мерцали далеко, а деревья почти полностью скрывали остаточный свет. Музыкант стянул маску с лица и приблизился ещё ближе, удобно уложив голову на плече Хёнджина и зарыв холодный кончик носа в его шею. Хёнджин вздрогнул, ощутив тёплое дыхание на коже, и крепче сжал промёрзшую вместе с ними игрушку, вслушиваясь в учащённое дыхание у своего уха. — Теперь я не кажусь таким уж страшным? — Хёнджин осторожно повернул голову на голос осипшего музыканта, стараясь не выдавать, как бешено стучит его сердце от любого сказанного слова. — Ты никогда не казался страшным. — О, правда? Интересно, чего ты тогда бегал от меня всё это время, хотя сам разрешил за собой ухаживать. — Нос музыканта прошёл от мочки уха до ключицы, зарываясь под тёплый шарф младшего, окольцовывая его руками. — Но я всё равно нашёл тебя, и теперь ты никуда от меня не денешься. — Для убедительности музыкант ещё и закинул на младшего ногу, окончательно обездвиживая его. — Ты сейчас задохнёшься, — пробормотал Хёнджин с тихим смешком, пытаясь отодвинуть прилипшего музыканта от своей шеи. — Не задохнусь, — хрипло выдохнул Соджун, не поднимая лица. — Ты тёплый и мягкий. А я устал и замёрз. Мне нужно подзарядиться. Соджун провёл по шее Хёнджина круговыми движениями кончиком носа и оставил аккуратный поцелуй прямо на пульсирующей венке. Хёнджина словно током прошибло, а музыкант вновь нагло уместился у него на плече и что-то довольно пробормотал себе под нос. — Знал бы я тогда, что ты окажешься таким наглым, прилипчивым котярой, то отказался бы. — Я могу лежать так с тобой до самой весны. — Хёнджин недовольно фыркнул, а Соджун медленно скользнул носом по его шее выше, вынуждая их взглядам встретиться. — Но я помню, что должен носить свою принцессу на руках. — Так, всё, слезай с меня, я ухожу. — Хёнджин попытался отодвинуть ладонью ухмыляющееся лицо музыканта, но тот перехватил её и мягко сжал в своей руке. — Напомни, как ты назвал меня тогда? Твоим принцем? — Не понимаю, о чём ты говоришь. — Точно, я же был кошачьим изменщиком и наглым кошаком. Потому что кто-то дулся, сидя на сиденье моей машины. — Музыкант приблизился ближе, соприкасаясь со смущающимся Хёнджином носами. — Хватит издеваться. Я и так испытал достаточно стыда, когда протрезвел. — Я не издеваюсь. В тот день ты был таким напуганным и беззащитным, что я был готов прибить любого, кто сделал это с тобой. Внезапное откровение обрушилось на сознание Хёнджина оглушающей волной. Музыкант выпрямился и потащил за собой ошарашенного Хёнджина, осторожно отряхивая его волосы и спину от прилипшего снега. — Правда? — Если бы не Чан, я бы не смог себя вовремя остановить. — Его рука замерла на шее младшего, когда он пытался поправить ему шарф. — Но почему? Разве я выглядел настолько жалким? — Ты не выглядел жалко. — Он провёл по оголённым участкам кожи большим пальцем, вызывая целый табун мурашек по телу. — Ярость накрыла меня так стремительно, что я резко осознал, насколько важным человеком ты стал для меня. Я не мог позволить кому-то тронуть тебя хоть пальцем, потому что ты уже был в моём сердце. Музыкант поднялся на ноги, но не позволил Хёнджину самостоятельно встать следом. Вместо этого он подхватил его под коленями и поднял на руки, заставив младшего коротко взвизгнуть и вцепиться в плечи, уткнув нос в шею. Запах Соджуна вскружил ему голову, напомнив о том роковом вечере, когда он напился до беспамятства. Соджун аккуратно усадил его на толстую ветку растущего рядом дерева и посмотрел на Хёнджина снизу вверх, крепко сжимая в тёплых объятиях. Хёнджин придерживал музыканта за плечи и невольно засмотрелся в искрящиеся глаза. Соджун усмехнулся и, словно следуя внутреннему порыву, с лёгким движением пересел рядом, указывая вверх на небо, где лениво взрывались салюты. Высоко на ветке, куда Соджун водрузил его с такой лёгкостью, будто Хёнджин весил меньше плюшевого хорька, мир казался тише. Снег вокруг поглощал все лишние звуки, оставляя лишь мягкие всплески салютов в небе. Каждый взрыв распускался ярким цветком над их головами — то золотым, то красным, то зелёным — отбрасывая дрожащие отблески на их лица. Соджун сел рядом так близко, что их плечи соприкоснулись. Его дыхание было тёплым, чуть сбивчивым после смеха и бега. Хёнджин, всё ещё ошеломлённый, смотрел на небо, но держал музыканта в поле зрения, словно боясь, что тот вдруг исчезнет. Рядом с ним Соджун тихо хмыкнул и потянулся в карман пальто. Лёгкий звон металла, тонкий и звонкий, привлёк внимание Хёнджина. — Повернись ко мне, светлячок. — Попросил он, мягко коснувшись уха губами. Хёнджина словно током прошибло, но он повернулся. Сердце билось так громко, что казалось, даже салюты подстраиваются под этот ритм. Соджун достал тонкую цепочку, на конце которой висела маленькая подвеска в виде светлячка, золотистого, с крошечным прозрачным камнем в брюшке, мерцающим в огнях салюта. — Думал, подарю тебе его на завтрашнем свидании… — произнёс Соджун тихо, застёгивая цепочку на шее Хёнджина. Его пальцы коснулись кожи медленно и осторожно, будто он боялся сделать лишнее движение. — Но ты так сияешь, что я не выдержал. Подвеска легла прямо на пульсирующую точку у ключиц. Хёнджин резко вдохнул, ощущая взгляд музыканта на себе, продолжающего ласково касаться кожи. — Рождество — особенное время. — Добавил музыкант, улыбнувшись уголком губ. — Время, чтобы признавать очевидное. Салют взорвался особенно громко над ними, осыпав ветку золотым светом. И в этот момент Хёнджин, не зная, куда деть переполняющее его тепло, сунул руку в собственный карман, схватил ту самую статуэтку котёнка, нелепую и смешную, но почему-то такую… значимую, и резким движением засунул её Соджуну в карман пальто. — Эй… — удивлённо выдохнул музыкант, хватая его за запястье. — Ты что делаешь? — Это тебе. — Хёнджин смело встретил чужой взгляд. — На память. О том, что ты… мой наглый кот. Соджун рассмеялся так искренне и тихо, что Хёнджин почувствовал, как от этого смеха у него внутри что-то одновременно проваливается и наполняется теплом. — Наглый кот, значит, да? — Прошептал музыкант, притягивая его ближе. — Тогда позволь мне быть наглым до конца. Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но Соджун уже наклонился, смешивая их тёплое дыхание. Салюты отражались в его глазах, снег падал на ресницы, а губы встретились неспешно и бережно. Поцелуй был мягким, тёплым и чуть смешным: Соджун пытался удерживать равновесие на ветке, а Хёнджин цеплялся за шиворот его пальто, боясь упасть. Но в этой неловкой, идеальной близости было всё: их сердца забились в одном бешеном ритме, губы двигались неспешно, изучая и наслаждаясь. Когда салюты отгремели, а большая часть ларьков уже закрылась, Соджун нехотя оторвался от опухших и покрасневших губ и прижался лбом ко лбу Хёнджина. Младший старательно переводил дыхание, ощущение окружающего мира будто расплылось, оставив только Соджуна. Стыд и смущение растворились, а второй поцелуй оказался ещё более головокружительным и чувственным, выбивая из мозга все лишние мысли и тревоги. — С нашим первым Рождеством, светлячок. — Не знал, что такой наглый кот, как ты, может быть таким романтиком. — Прошептал Хёнджин, чувствуя, как подвеска на ключицах приятно холодит кожу. —Иначе было бы не так интересно, принцесса. — Хёнджин поспешил закатить глаза, и музыкант мягко рассмеялся, поглаживая его щёку подушечкой большого пальца. — Я хочу, чтобы мы встречали на этом месте каждое новое Рождество. — А ты будешь каждый год носить меня на руках и усаживать на эту ветку, придерживая, чтобы я не упал? — Конечно, ты ведь моя принцесса. А принц всегда носит свою принцессу на руках. — Даже когда мы оба будем старыми, с больными спинами и коленями? — Даже тогда ты останешься самым прекрасным светлячком на свете. — Ты специально говоришь мне…такое? Специально, чтобы я… — Хёнджин осёкся и прокашлялся из-за подступившей к горлу неловкости. — Чтобы что? — Чтобы я хотел состариться вместе с тобой уже сейчас. — Мы всегда успеем состариться вместе. А пока я бы хотел, чтобы мы наслаждались молодостью и коллекционировали такие маленькие, но значимые воспоминания. — Чтобы в старости пересматривать их в альбомах нашей памяти? — И целоваться, сидя возле тёплого камина, как в первый раз. Как тебе идея? — Мне нравятся все твои идеи. — Ещё бы. Я ведь такой умный и харизматичный. — А ещё мне нравишься ты. Но если ты продолжишь болтать, то я могу и передумать. Последнее, что услышал парк этой ночью, были бесконечные признания в любви и тихое, безмолвное обещание, что это Рождество станет началом чего-то хрупкого, но невероятно значимого для двух сердец, дрожащих не только от холода. Когда всё вокруг окончательно стихло, последние посетители растворились в ночи, ларьки погасили гирлянды, а ветер устал шуметь, они всё так же сидели, прижавшись лбами. Салюты оставили после себя тонкие призрачные отблески в глазах, словно маленькое напоминание о том, как их чувства на мгновение стали слишком яркими. Соджун провёл пальцами по подвеске, лежащей у Хёнджина на ключице, и тихо, почти неслышно, сказал: — Я хочу быть рядом не только в такие ночи. Я хочу быть твоим теплом всегда. Хёнджин поднял взгляд. В нём ещё дрожали тени смущения, недосказанности, всех тех страхов, что годами жили в нём слишком уверенно. Но на этот раз они отступили. Впервые за долгое время он смотрел вперёд без желания спрятаться. — Я запомню, — сказал он одними губами. — Потому что… я не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось. Соджун улыбнулся, тем самым чуть заносчивым, чуть нежным, слишком честным выражением, от которого у Хёнджина слабели колени. — Тогда не отпускай мою руку. Ни сегодня. Ни через год. Даже когда мы будем спорить, стареть, смеяться или падать с этой ветки, — он хрипло рассмеялся, утягивая Хёнджина в объятия. — Просто держи меня за руку, чтобы ни случилось. Хёнджин вложил пальцы в его ладонь. Медленно, как будто делал самый смелый шаг в своей жизни, и крепко сжал её. Тепло их рук переплелось так естественно и уверенно, будто так и было задумано с самого начала. А выше, на чёрном зимнем небе, погасшая россыпь салюта продолжала светиться в их памяти тихим золотом, которое ещё долго-долго будет возвращаться к ним в самые разные моменты жизни. И каждый раз напоминать: именно здесь, именно в этот вечер, два дрожащих от холода сердца впервые почувствовали, что рядом есть тепло, которого им хватит надолго. Снег продолжал падать, мягкий и тяжёлый, будто закрывая над ними занавес уходящей ночи. Но внутри обоих что-то только начинало расцветать. Робко, неуверенно, но цепляясь за каждую искру, которую подарил этот вечер. И когда они уходили с парка, их следы на снегу ложились почти одинаково. Две линии, идущие рядом. Впервые за долгое время Хёнджин не боялся будущего. Пока этот светлячок на его груди мерцал в такт сердцу, он знал: впереди будет ещё много таких вечеров. И столько любви, что даже самый громкий салют не смог бы её заглушить.