Глава вторая. Лондонские крысы

Проснувшись, Вилланель сразу же ощутила отчётливый привкус застарелой слюны во рту. Ко всему прочему эта слюна вытекла наружу, испачкав лицо. Трудности с контролем тела начались с простой попытки закрыть рот. Казалось бы, что могло быть проще? Всё бы ничего, если бы не адская боль, которая буквально пронзала с головы до пят — в плечах, животе и даже мышцах. Кто же знал, что несколько выстрелов создадут столько проблем? И вот, будучи не в состоянии даже пошевелиться без приступов острой боли, сковывающих всё тело, она пришла к неутешительному выводу: все знали, кроме неё. Потолок ослепительно белый и яркий. Стены тоже. В одном из углов облезшая краска, а напротив её кровати висит паршивый рисунок цветка. Криво повешенный. Обстановка не вдохновляющая, мягко говоря. Ужасная. Её внимание привлёк тихий гул снаружи. Голосов было несколько, но из-за писка кардиомонитора она не могла разобрать, о чём речь. Такой расклад вещей не устраивал, и Вилланель, с охватившим её раздражением, принялась срывать датчики с кардиомонитора. Когда она собиралась взяться за вставленную в руку капельницу, в дверях появилась шатенка, походившая на длинную жилистую тень. Её очки повисли на кончике носа примерно такой же длины, как и её пикси-стрижка. Белый халат, подчёркивавший фигуру, явно имел какое-то медицинское назначение — властная и уверенная стойка намекала Вилланель, что перед ней стоял медработник. Доктор нахмурилась, но ничего не сказала. Вместо этого она пронеслась мимо кровати Вилланель и стала нажимать кнопки на кардиомониторе, который сбоил из-за отсутствия сигнала. Закрыв на нём стеклянный колпак, она склонилась над Вилланель. Вся в синяках, запекшейся крови и напоминающая жирную лондонскую крысу, пьющую колу из банки. Вилланель и правда была настолько близка к воображаемой картинке судя по состоянию. — Ну? — многозначительно произнесла странный доктор. Мурашки гнева поползли от спины Вилланель к шее. Незнакомка уже начинала её раздражать, а она очнулась не более пяти минут назад. — Что «ну»? — рявкнула Вилланель. Шатенка неуверенно указала на кровать: больничный халат, провода, капельницу и всё такое. — Я отдыхаю, не видно, что ли? Мне нужен покой. — Видно, что вы жаждете внимания, раз уж ведёте себя как дитя, — пошутила в ответ доктор. Она многозначительно подняла свободные накладки кардиомонитора. — Вы же понимаете, что эта штука должна подавать нам сигнал, что вы ещё живы? — Но я не чувствую себя живой, — пробормотала Вилланель. Она отвела взгляд и демонстративно уставилась в один из углов. Даже когда женщина в белом халате закрыла ей обзор собой, Вилланель продолжила молча смотреть в одну точку, словно напротив никого не было. Не моргать и пялиться в одну точку стало личной местью для Вилланель. — Называйте меня доктор Кауфман или просто доктор. Без разницы. У вас обширные травмы, — сказала доктор Кауфман, пролистывая страницы в истории болезни, — а это значит, что на полное восстановление уйдёт не меньше шести месяцев. Это заставило Вилланель поднять взгляд. — Ну уж нет, я не могу пробыть здесь полгода, — вмешалась она. Её руки непроизвольно то сжимали колючее больничное одеяло, то хватались за перила кровати. Она тщетно пыталась сесть, стиснув зубы, но те небольшие силы, которые были раньше, быстро начали улетучиваться. — Мне нужно идти, — раздражённо пробормотала Вилланель, — мне нужно найти Еву. — Боюсь, вы никуда не пойдете, — ответила доктор Кауфман. Одним пальцем она толкнула Вилланель обратно на матрас. — Даже не пытайтесь. Иначе умрёте. Это факт. Дыхание Вилланель прерывалось с пугающей скоростью, даже когда она сидела спиной к матрасу. Слабая боль начала возвращаться, к тому же сразу в разных местах. Какое бы лекарство ей не дали, его действие определенно истекало. На мгновение она вспомнила себя, бегущую по улицам Парижа, с запекшейся кровью на животе после того, как Ева одарила её тем чудесным любовным укусом. Убедившись, что Вилланель больше не попытается встать с кровати, доктор Кауфман покачала головой. — Сейчас придёт медсестра и даст обезболивающее. Увидимся завтра. Доктор Кауфман вышла из комнаты и, не мешкая, закрыла за собой дверь. Некоторое время Вилланель сидела молча. Губы предательски дрожали, хотя она, словно упрямая девчонка, всё ещё отказывалась принимать неизбежное. Горячие слёзы текли по её лицу. Она откинулась на матрас и уставилась в потолок, прикрыв глаза, чтобы вновь представить лицо Евы. Это ужасало. Ева изо всех сил тянулась к ней в воде, испуганная, скованная беспомощным осознанием, что ничего не могла сделать, пока Вилланель всё больше погружалась в глубины Темзы. Затем её мысли переключились на более счастливые воспоминания — спиральному жареному картофелю, фургону, объятиям. Всему тому, чего у неё больше нет. Сейчас же у Вилланель были только пронзительная боль и одиночество. Она скучала по Еве. Она должна найти её.

***

Проснувшись, первым, что увидела Ева, был потолок фургона. Она всматривалась в него, стараясь не шевельнуть ни одним мускулом, потому что боялась осознать пустоту рядом с собой в постели. Недостаток тепла, присутствия — ни пряди светлых волос, падающих на краешек глаза, ни колючего свитера, натирающего спину. Больше никакого русского акцента. Никаких кружений на пустынной пешеходной тропе. Больше не будет опасных свиданий в парижской квартире или обсуждений возможного побега на Аляску. Ева нашла силы, чтобы перевернуться и встретиться с вмятиной на матрасе, где должна была лежать Вилланель. Аляска звучит здорово. Звучала здорово. У них был бы уютный домик. Возможно, не такой, к каким они привыкли, учитывая склонность Вилланель к роскоши и богатству и жизнь Евы в пригороде. Деревянные брёвна, отсутствие транспорта и скромный образ жизни поначалу стал бы огромным испытанием на прочность. Однако спустя время они бы справились — и нашли бы новую версию самих себя. В каком-то смысле более домашнюю, размышляла Ева. Просыпаться друг с дружкой по утрам, спорить о том, что приготовить на завтрак, идти вместе рыбачить или даже в лес на охоту. Иметь простую возможность жить в обстановке, которая не была бы ужасной — обстановке, которая не ставила бы на кон жизнь. Их или чью-либо ещё. Отбросить прежние роли и примерить на себя новые. Две жены, живущие сами по себе, занимающиеся своими делами, довольные друг дружкой, на окраине Анкориджа, например. Старый ржавый внедорожник. Рубашки, на пару размеров больше. Ковёр из медвежьей шкуры. И конечно же камин. Ничему из этого не суждено сбыться. Эти надежды, вместе с телом Вилланель, прошлой ночью ушли на дно Темзы. Теперь всё, что у неё оставалось — мечтать…ни о чём. Будущее из ничего. Будущее без Вилланель. Ева безучастно смотрела на пустующее место рядом с ней на кровати. Она сглотнула раз. Затем ещё раз. Схватила вторую подушку, перевернула её вертикально, чтобы она заполнила пустоту, и накрыла. Одеяло легло поверх неё красиво. Ева положила руку на подушку и крепко прижала её к груди, вдыхая глубже и глубже, в надежде уловить запах Вилланель. Затем, вцепившись в подушку с безрассудной страстью, зарыдала. Она плакала о будущем, которое было так близко и всё же ускользнуло за несколько мгновений. Плакала, потому что выжила, но ради чего? Единственный человек, который мог утешить и подарить счастье, ушёл из жизни. Вилланель исчезла. Вилланель умерла по вине Кэролин. Ева собиралась убить Кэролин. Убить самым ужасным и хладнокровным способом, который только можно представить, умыть руки в её крови, а затем отправиться в отпуск. «Да, в отпуск, — подумала Ева, — а потом на Аляску, в одиночку».