Траур

Скучающе глядя в окно на проносившиеся мимо бутики, рестораны и ювелирные магазины, я отвлеклась на тренькание смартфона и посмотрела на экран. Звонившим был Кан Ду Чоль. — Я уже еду к вам, директор Кан, — без приветствий сообщила я, ответив на звонок. — Я хотел только предупредить, что мне придётся ненадолго задержаться, — извиняющимся тоном признался владелец галереи. — Возникли неотложные вопросы, но это не займёт много времени, — тотчас заверил он меня. Я сдержала вздох. На сегодня у меня было запланировано немало дел. — Разумеется, я подожду, — ровным голосом проговорила я и положила трубку. В парадном холле галереи висело высокое зеркало, к которому я подошла, чтобы проверить макияж. Поправив скрывавшую лицо тонкую сетку, я окинула взглядом шёлковую блузу с прозрачными рукавами, бриллиантовую брошь под горлом и строгого кроя расклешенную юбку, тонкие чулки и замшевые туфли на высоком каблуке. Сегодня я была вся в чёрном, и, может, оттого никто из малочисленных посетителей галереи не смотрел в мою сторону. Неторопливо минуя комнату за комнатой, я оглядывала картины на белых стенах, необычные инсталляции в виде голубых кристаллов. Мне нравилось лаконичное убранство галереи Юхон, но среди экспозиций я не видела ни одной, что мне хотелось бы приобрести. Следовавший за мной молчаливой тенью Хан задерживался возле дверей и проходов, охраняя меня на расстоянии. Телохранителем он был прекрасным — работал так, что я временами забывала о его присутствии, но при этом ни на миг не терял бдительности. Наконец внимание моё привлекла композиция белых магнолий на бледно-голубом фоне предрассветного неба. Так я простояла, созерцая картину, в пустой комнате до тех пор, пока не услышала шаги. Обернулась. Но вместо Кан Ду Чоля, которого ждала, встретилась глазами с Ким Су Хёком. Сердце защемило в груди, но, к счастью, теперь я быстро совладала с чувствами. Поприветствовала прокурора лишённым всяких эмоций голосом, мысленно спрашивая себя, что могло привести его в галерею. Размышления подтолкнули меня к владельцу галереи, но обдумать догадку у меня не было времени. Лишь отметить, что, кажется, неспроста Кан Ду Чоль задерживается. — Хотите приобрести несколько полотен, прокурор Ким? — предположила я, когда Су Хёк ответил на приветствие. — Я здесь из-за расследования, — лаконично ответил прокурор, окидывая картины равнодушным взглядом. Судя по монотонным композициям, висевшим в его квартире, привлечь его яркие полотна не могли. Я отвела взгляд, сдерживая ироничную усмешку, развернулась обратно к рисунку магнолий. Понимала, что большего в ответ не услышу. К тому же меня занимали странные ощущения, которые вызывала немудреная картина. — Как вы себя чувствуете? — донеслось до меня. — П-прекрасно, — поколебавшись, ответила я. — Что насчёт вчерашнего инцидента, прокурор Ким? Это был несчастный случай? Не то, чтобы меня это интересовало. Напротив, я была бы рада, если бы Су Хёк просто закрыл это дело: помнила ярость отца накануне и до сих пор гадала, что же связывает его с прокурором. — Водитель был пьян, — изучая магнолии взглядом, откликнулся Ким Су Хёк. — Но он вполне мог напиться и после того, как попытался вас сбить. — Будете вести это дело дальше, прокурор Ким? — грустно спросила я. Порой настойчивость принципиального прокурора меня злила. Он не ответил. Смотрел на картину ещё несколько секунд, затем повернулся ко мне с немного неожиданным: — У вас траур, редактор Ли? Я вскинула взгляд и замерла. Вопрос казался мимолётным — словно дань вежливости, слабое любопытство, вызванное моим видом, озвученный вывод. Если бы не сдержанная жажда в его глубоких чёрных глазах. Он глядел так внимательно, что казалось, он схватит меня за плечи и вытряхнет ответ, если я промолчу. Я моргнула, отвернулась к картине. Причина была слишком личной, чтобы называть её тому, кого видишь второй раз в жизни, но Су Хёк не был для меня незнакомцем. Пусть и не догадывался об этом. — Сегодня годовщина смерти моей мамы, — ровно проговорила я. — К сожалению, из-за работы почтить её память я могу только так. — Сочувствую. Голос Су Хёка звучал сухо, но я знала его слишком хорошо, чтобы не понимать, что говорит он искренне. Впрочем, продолжать разговор о личном мне не хотелось, поэтому я заговорила о другом: — Что вы чувствуете, глядя на этот рисунок? Ким Су Хёк, который вот уже больше минуты пристально смотрел на моё лицо, перевёл взгляд на магнолии. — Ничего, — бросил он. Я снова сдержала усмешку. — А вы? Я внимательно оглядела цветы и вздохнула, прежде чем начать: — Белые магнолии во флориографии означают «невинность», в фэн-шуе это символ женской красоты и супружеского счастья… — Я помолчала, затем продолжила: — Но магнолии в целом символизируют упрямство и настойчивость. Если дарят букет магнолий, хотят сказать: «Всё равно ты будешь со мной»… Эту картину писал ревнивый собственник, — заключила я. Су Хёк снова взглянул на магнолии — на этот раз с заметным интересом. — Вас отталкивает одержимость писавшего? — предположил он. Его догадка отозвалась во мне улыбкой. — Вы знаете, что личность художника и его настроения воздействуют на смотрящих через картины, прокурор Ким? Монахи долго не могли понять, почему «Сикстинская Мадонна» кисти гениального Рафаэля вместо благочестивых мыслей вызывает у них низменные страсти, — вспомнила я. — А Рафаэль написал Непорочную Деву со своей возлюбленной, обожествив в своём творении обыкновенную куртизанку. — И вы потому считаете, что эти магнолии писал одержимый? — нахмурился прокурор. — Из-за того, что чувствуете жажду обладания? Меня восхитило то, как он сразу выхватил суть моей мысли. Развернувшись к нему, я спросила, не скрывая любопытства: — Вам когда-нибудь приходилось видеть картины, написанные убийцами? Никогда не ощущали необъяснимое желание сделать кому-то больно? У Су Хёка потемнел взгляд. Ему не требовалось отвечать: я и так понимала, что приходилось. И не раз. — Что ж, по крайней мере, это объясняет, почему некоторые из них рисуют своих жертв, — глухо проговорил он. Я чувствовала его презрение, как своё собственное. Вспомнила, с какой сдержанной яростью он обвинял Чон Чон Бома. С какой болью говорил о доверчивости отца, поверившего преступнику. И, кажется, начинала понимать, что в стремлении Су Хёка непременно наказать преступившего закон слишком много личного. От нелёгкого разговора нас отвлек один из менеджеров Кан Ду Чоля. Приблизившись, он отвесил вежливый поклон, затем подошёл ко мне и тихо передал извинения своего директора. Я вскинула бровь и только кивнула в ответ. Предчувствие подсказывало, что Кан Ду Чоль наверняка не пришёл из-за Ким Су Хёка. — Прошу прощения, прокурор Ким, но мне нужно ехать, — отпустив менеджера, обратилась я к Су Хёку. — У вас была запланирована встреча с владельцем галереи? Я внутренне подтянулась, когда он заговорил прокурорским тоном. Прищурилась, чтобы скрыть досаду. Разумеется, прокурор Ким слышал слова менеджера. И раз его привело сюда расследование, наверняка знал, кто такой Кан Ду Чоль. — Я собираюсь приобрести несколько картин, — холодно ответила я. Собственная выдержка меня даже восхитила. Губы же Су Хёка на миг скривило презрение — и я очень надеялась, что вызвала его не я. — Я так полагаю, вы хорошо знакомы с Кан Ду Чолем, — он шагнул ко мне. Мне пришлось запрокинуть голову — похвастаться высоким ростом, в отличие от него, я не могла. И догадывалась, что из-за неосторожности работника галереи меня сейчас едва ли не внесли в список подозреваемых. — Он не раз приобретал для меня редкие полотна и репродукции зарубежных художников, — невозмутимо поделилась я. Я почти не лукавила. То, что я знала о тайном бизнесе Кан Ду Чоля, не делало меня ответственной за его преступления. Ким Су Хёк поразмыслил мгновение и вздохнул. — Могу я задать вам несколько вопросов, редактор Ли? Наедине, — пояснил он, оглядев немногочисленных посетителей. — Только не в прокуратуре, — с улыбкой пошутила я и сама удивилась своей смелости. — Репутация, знаете ли, — добавила я. Мы договорились встретиться на следующий день. Покинула я галерею с тяжёлым сердцем.