Память

Я никогда не могла забыть онемения, которое охватило всё моё тело, когда врач вышел из операционной и покачал головой. Три с половиной часа, что я до этого без слов молилась о маме, раздавили и расплющили меня, как попавший под гидравлический пресс пластилин. Словно в ответ на отчаянное: «Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста!» я спустя столько времени услышала только неумолимое: «Нет». Я поняла, что чувствуют люди, когда говорят, что небо обрушилось. Я не расплакалась. Я потеряла сознание. Ненавижу чёрное предчувствие беды. В тот вечер, когда мама, сорвавшись и уехав после крупной ссоры с отцом, разбилась в аварии, оно не отпускало меня с самого утра. Меряя шагами предоперационную, я чувствовала, как это плотное облако всё сгущается и сгущается. Оно рухнуло на меня, когда меня пронзило мыслью, что мамы больше нет. Отца я не винила и ненависти к нему не чувствовала. Я просто не хотела его больше видеть. Я уехала в Париж. Училась, работала. Жила, хотя думала, что не смогу. Боль от потери меньше не стала, даже когда спустя пять лет я решила вернуться. Я просто научилась с ней жить. А сейчас, когда отец был втянут в разборки между кланами, делившими территорию, сферы влияния и ещё что-то уму не постижимое и никому, кроме их жадных натур, не нужное, я снова жила в Париже. В той же квартире, стены которой впитали моё горе много лет назад. Хан не отходил от меня ни на шаг. Хотя мне казалось, что его осторожность была излишней. В парижских домах моды меня, уже известную в ярком и стильном мире показов и дизайнерских коллекций, приняли как старого друга. Телохранитель был прав: люди отца действительно организовали всё. Даже издательство моего журнала в самом Париже. Мне бы радоваться новым перспективам и интересной работе — тому, что всегда приносило мне удовольствие. Но я работала скорее по привычке, лишь изредка по-настоящему увлекаясь иными коллекциями или идеями. Обсуждала концепции, корректировала работу молодых дизайнеров, редактировала новые выпуски журнала почти на автомате. Я уже была настолько профессионалом, что сделать что-то плохо для меня было невозможно. Но я бы хотела, чтобы у меня было, куда расти и чему учиться. Тогда бы я меньше скучала. Я тосковала так, что порой с апатией становилось невозможно бороться. Конечно, я не позволяла унынию себя захватить, чему немало способствовало и то, что в моей ответственности находилось огромное количество людей. Но от поселившейся в груди пустоты и особенно от незнания, когда закончится моя почти добровольная ссылка, я перестала улыбаться. По ночам я часто включала запись, которую когда-то мне на почту прислал Ким Су Хёк. И слушала его голос, закрыв глаза и вспоминая… Порой я даже чувствовала его запах. — Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки. Сладкой грустью, тихой, прекрасной грустью овеяны мои последние воспоминания. Но я не причиню тебе горя, — читал любимый голос. Читал медленно, призывая задуматься, обещая любить и давая прочувствовать, каково это — быть любимой. И повторяя, как молитву: «Да светится имя Твое». - Успокойся, дорогая, успокойся, успокойся. Ты обо мне помнишь? Помнишь? Ты ведь моя единая и последняя любовь. Успокойся, я с тобой. Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки… Я и радовалась до слёз, что Су Хёк прислал эту запись, что я хоть могу так часто слышать любимый голос. И едва не плакала от отчаяния, потому что от одних звуков этого голоса мне до дрожи хотелось увидеть, коснуться, обнять. Водоворот острых эмоций крутил и крутил меня каждую ночь, но я держала эту бурю в себе. Призывала терпение и снова ждала. Даже не мучила Хана расспросами, пусть он и был моим единственным информатором. Я не знала, что пройдёт целый год. Я до сих пор не знаю, как я смогла прожить столько времени вдали от того, кто был мне дороже всех на свете. Когда самолёт приземлился в аэропорту, была уже глубокая ночь. И только, пожалуй, это удержало меня от того, чтобы тотчас поехать к квартире Ким Су Хёка. Я ничего не знала: дома ли он, спит ли, занят ли очередным расследованием. Позвонить я не могла много месяцев, потому что за прокурором следили в надежде найти меня. А потом, когда война закончилась, я сама запретила себе звонить до тех пор, пока не загляну в любимые глаза. — Хан, ты можешь ехать, — устало заметила я, когда телохранитель припарковался перед моим домом. — Агнесс, — начал было Хан, но я затрясла головой. — Достаточно, Хан… Хоть сегодня я хочу не думать об опасности. — Хорошо. Он уехал, и я поняла, что опасности действительно нет. Радовало ли это меня, не могу сказать: я настолько привыкла к предосторожности, что мне было всё равно. Я вошла внутрь, включила свет, рассеянно отметила, что следившая за домом в моё отсутствие экономка добросовестно выполняла свою работу. Аппетита не было, но я выпила немного воды, прежде чем забраться в душ и смыть с себя долгую дорогу. Тщательно высушила и расчесала волосы, ниспадавшие до самого пояса. Спать не хотелось совершенно — то ли из-за разницы в часовых поясах, то ли от радости долгожданного возвращения, так что я набросила нежно-голубой шёлковый сарафан с узкими бретельками и тонкий атласный халат, расписанный лазурными и бежевыми узорами, и спустилась в свой палисадник. Было три часа ночи. Прохладный воздух, влажный в ожидании рассвета, дышал ароматами роз и ночной свежестью. Тёмно-синие сумерки разгонял белый свет изящных фонарей, так что окружавший меня хилый туман казался голубоватым. Сонно покачивались тяжёлые бархатные бутоны и чуть дрожали от касаний ленивого ветерка кудрявые гортензии на кустах. Я подошла к фонтанчику, положила руки на бортик, едва касаясь мрамора кончиками пальцев. С улыбкой подумала о том, что до утра осталось не так уж много времени. Ещё несколько часов, и я смогу увидеть родное лицо… Я ждала дольше. Но там, где я решила подождать, кое-кто не стал тратить времени на ожидания. Сначала я решила, что голос Ким Су Хёка мне почудился: я слишком сильно мечтала услышать его вживую. Но потом сомнения разбились о громкое и нетерпеливое: — Ли Джи На! Ли Джи На!.. Джи На! Мысль о том, что он запомнил код от моей входной двери, пришла намного позже: в тот миг я успела подумать только о том, что прокурор Ким запомнил имя, которое услышал всего один раз. Моё настоящее имя. А потом все мысли разлетелись. Шагая знакомым до боли решительным шагом, Ким Су Хёк появился в проёме веранды, ступени с которой вели в палисадник. Остановился, оглядел с ног до головы — словно не верил, что это и в самом деле именно я стою возле фонтана. Измучившая меня тоска оставила мне лишь одно мгновение — окинуть взглядом высокую стройную фигуру в чёрном костюме. Затем я просто бросилась к прокурору со сдавленным: — Су Хёк…