День Второй. Хозяйка

"Лес одинок, в нём дремлет тьма, И зимней ночи глубина. Мне предстоит его пройти, Обет тяжёлый пронести. Пусть тяжелеет голова, И много-много миль до сна, И много-много миль до сна…" Роберт Фрост

      Повторное пробуждение было в разы хуже, чем то, что я ощутила в первый раз: резко ударившая в затылок мигрень переросла в словно окольцевавший голову пульсирующий болезненный обруч. Я тихо простонала, ощущая кошмарную жажду: во рту было сухо, как в пересохшем колодце, а лоб практически горел, и я неосознанно, ещё не открывая глаз, приложила прохладную ладонь к нему, слабо шевелясь.       Небеса, какое чудовищное похмелье меня настигло… Я точно больше не буду пить с сокурсниками… Ещё и кошмары снятся, такие реалистичные…       Резко распахнув глаза и подорвавшись, я с тяжело застучавшим сердцем и нагрянувшим отчаянием обнаружила себя… ну, да. В той самой комнате, в которой очнулась до этого.       Однако за окном над горизонтом почему-то продолжало висеть низкое солнце, сменившее траурно алый оттенок на более бледный и приятный цвет кристаллов серы: потемневший небосвод перетекал в сиреневатые мрачные сумерки, замешанные с густой синевой наступающей стремительно ночи, сглаживал углы и скрывал детали, обращая каждый предмет мебели в таинственный жутковатый силуэт. У двери была включена газовая лампа, накрытая алым абажуром, из-за чего в комнате стоял приятный красноватый полумрак. Однако я не ощутила ни капли уюта в тот миг, когда села на постели, потому как взгляд мой сразу же метнулся к высокому силуэту в чёрных католических одеяниях, стоявшему у окна и видимо любующемуся пейзажем. Я моргнула, но пастор не исчез, продолжая всё также стоять совсем неподалёку от моей постели. Я была уверена, что он видел движение боковым зрением и просто выжидал чего-то, прежде чем повернуться ко мне.       Я единовременно ждала и страшилась момента неизвестности.       И потому я замерла, стараясь дышать через раз, и силясь успокоить сердце, которое казалось билось оглушительно громко — настолько, что я даже подумала, что в тишине спальни, Пак Сонхва, стоящий в другом конце комнаты мог услышать его. Мой взгляд сам собой заметался по комнате в поисках чего-то чем можно было бы защититься... и остановился на трюмо прямо возле моей постели.       Там лежал тот самый нож для вскрытия писем.       Я понимала, что это не случайность — это что-то вроде теста. И чтобы остаться в живых его надо было пройти. Я взглядом вернулась к пастору и обмерла: он смотрел прямо на меня. Изучающе, пытливо, задумчиво — это было видно даже в немом густеющем суррогатом не разлитых чувств полумраке. Наконец, он сделал шаг, затем другой. Я не двигалась, оцепенев каждым мускулом, и старалась просто держать лицо и не упасть при этом в обморок. Сонхва приблизился неспешно, совершенно бесшумно — я даже не могла услышать, как его одежда шуршала, — и присел на край постели совсем близко ко мне, чуть наклоняясь, но не меняя идеальной осанки.       — Ты не вспомнила. — его чёрные, блестящие, как две зияющие бездны, глаза нашли мои, затягивая в чудовищный водоворот. — Иначе бы не вздрагивала так, когда я рядом.       Я сглотнула, с тревогой наблюдая за ним и тем, как неспешно он отодвигается, продолжая таращиться на меня. Возможно, такое впечатление складывалось из-за темноты — или, мне так хотелось успокоить себя, — но он, кажется, не моргал вовсе.       — Ты серьёзно переполошила нас вчера: все очень... — Сонхва признался обстоятельно, будто случившееся вчера было небольшим недоразумением, и даже слово подобрал с чопорной издевательски мягкой интонацией. — … нервничали, потому что не понимали, что ты устроила.       Пухлые губы изогнулись в улыбке, но мне почудился оскал, скрывавшийся за ней. Были ли у Пака Сонхва клыки пострашнее тех, что я видела у Хонджуна? Вряд ли. А если и да, — вряд ли он покажет их тому, кто ещё должен жить.       — Во избежание непонимания на этот раз, — степенно оповестил меня Сонхва, разглаживая невидимые складки на своей сутане и давая мне короткую передышку от своего душевыворачивающего взгляда. — Я считаю нужным сразу тебя предупредить, что я объяснил ситуацию каждому в "Нотти-Россе": постояльцы знают о том, что хозяйке нездоровится и желают тебе скорейшего выздоровления, а работники... — он вновь посмотрел испытующе, без тени живого тепла, скорее с леденящей кровь уверенностью. — … что ж мы готовы отсекать любые возможные проблемы.       — Приняли превентивные меры? — осипшим голосом, будто пытаясь содрать связки, прохрипела я, не сводя с пастора взгляда. От него нельзя было отводить взгляд.       Сонхва вдруг широко улыбнулся — на грани смертельного ужаса и чего-то около того, но обворожительного: это было как яд, как гипноз, как паралич. Стоило единожды посмотреть — и тебя замыкало, примораживало, отравляло. Однако я моргнула, — и безобразно-потрясающее видение померкло, исчезло, будто было моей галлюцинацией.       — Даже жаль, что ты ничего не помнишь о моих превентивных мерах. — произнёс он вкрадчивым бархатистым голосом, в котором лёгкое разочарование оттенялось ноткой усталости. — Нет, Ирэн, это пока только... предупреждение. — беспросветный взгляд был полон теней, осклизких мутных созданий, скользящих в ржавой воде, и неизвестность их пугала не хуже интонации, подвешивавшей меня за руки и за ноги над тонкой гранью бритвенного лезвия. — Поверь, когда я начну угрожать — ты сразу это поймёшь.       Я смотрела, с трудом осознавая, что всё это не сон — вязкий, тягучий, как дёгтевый кисель; каждое движение затягивает брыкающегося. Сонхва выглядел отстранённым, спокойным — до эфемерного "ничего", отрешённым, точно… пустым. Точно, что бы я ни сказала, ни сделала, — не имело значения. И бездействие тоже не имело значения. Будто бы всё едино — исход будет одинаков при любом наборе происходящего или не-происходящего.       И я решила принять правила этой игры — на мгновения от этого тягомотного ожидания даже стало спокойнее.       — Почему они не убили меня? — спросила я, привлекая внимание пастора, и незамедлительно уточнила: — Там, внизу?       — Убили? — Сонхва не иллюзорно вскинул бровь, непонимающе качнув головой.       — Да. — кивнула я, подтверждая. — Почему только угрожали? Почему не дали покончить с собой?       Губы пастора расползлись в зловещей улыбке, полной предвкушения — точно разошлись края рваной неаккуратно заштопанной раны, открывая алое-алое, пульсирующее, живое, но находящееся в опасности…       — Думаешь, ты бы смогла?       Я не вздрогнула от вопроса лишь оттого, что взгляд чернеющих глаз вновь впился в меня: это было похоже на чёрные глаза осы-наездницы, равнодушно взирающей на свою жертву перед тем, как отложить яйца личинок в её парализованное, но всё ещё живое тельце.       — Ирэн, — почти устало выдохнул моё имя Сонхва, полуприкрывая глаза и смотря с из ниоткуда взявшейся жалостью. — Они не убили тебя, потому что на случай… внезапных происшествий у нас был выработан план. Они не будут делать ничего без моего на то приказа.       Шестерёнки в моей голове медленно пришли в движение, приводя меня к неутешительному выводу.       — Вы приказали оставить меня в живых… — озвучила я горькую, но закономерную истину. — Почему?       — А зачем? — вопросом на вопрос ответил Сонхва, чуть наклоняясь ко мне и казалось сам вкрадчивый шёпот его отбрасывал на нас двоих тень. — Ты часть нашего плана. И смерть хозяйки таверны тяжело было бы скрыть от городских жителей. Многие из них знают тебя, Ирэн.       Вот она, правда — меня оставили из удобства.       — Я не Ирэн, — упрямо нахмурившись, силясь скрыть слёзы испуга и отчаяния произнесла я. — Это не моё тело. И я не в курсе никаких ваших дел.       Пак Сонхва сощурился, всем своим видом демонстрируя скепсис, и я судорожно вдохнула, когда он скользящим движением пересел ближе ко мне, придвинувшись и наклонился ниже, зорко вглядываясь в моё побледневшее обескровленное страхом лицо.       — О… правда? — протянул он едва слышно, с пугающей покладистостью. — Расскажи мне больше.       Я попыталась сцепить трясущиеся пальцы и через силу вытолкнула из себя признание под чужим горящим любопытством на грани одержимости.       — Я девушка из другого мира. Из будущего. У меня другое имя и я живу в другой стране. — с усилием проговаривала я каждое слово, не рискуя лишний раз моргнуть пока глядела в глаза пастора. — И я каким-то неведомым образом попала сюда. Я не знаю, что произошло. Я жила в мире, где были самолёты — множество летающих железных птиц, чтобы за считанные часы путешествовать из одной точки мира в другую. Там были компьютеры и телеэкраны — это такие вычислительные машины, огромные и мощные, чтобы можно было общаться по монитору, это такой экран…       Я говорила и описывала ещё вещи, и Пак Сонхва слушал меня с голодным любопытством — жадно ловил каждое слово, словно завороженный моим рассказом. Наконец, я застопорилась, с надеждой взирая в лицо пастора, находившееся почти напротив моего в некоем хищном ожидании или оцепенении — точно у волка, загнанного в угол, перед броском на жертву. Я кусала губы, мучаясь и мысленно умоляя его сказать мне хоть что-то утешительное.       И в тот момент Сонхва негромко вздохнул, удовлетворительно двинув челюстью, будто насытившись нашей беседой и вновь заглянул на дно моих глаз, и в моей голове пронеслась эта ошеломляющая и рождающая противоречие изнутри мысль. Как пёстрый узор ядовитой страшной змеи, как ещё бьющееся сердце в раскрытой грудной клетке, как снежинки на ресницах мертвеца…       Я уже думала об этом. Пак Сонхва был инфернально красив.       Чёрные шёлковые волосы — густые, чистые, уложенные волосок к волоску, — высокий бледный лоб без единой морщины, изящная форма моложавого лица, белая гладкая кожа цвета выбеленных солнцем в пустыне костей, пухлые грешно-роковые губы, оттенком напоминающие насыщенное вино; и он священник — ни одна женщина никогда не знала и не узнает таковы ли они и на вкус? И самое удивительное и поглощающее чужое внимание.       Эти карие глаза в интересном разрезе — обманчиво-мягком, но стоит хоть слегка прищуриться — и вот уже стальном, опасном, — в обрамлении частокола пышных чёрных ресниц, как помост иной виселицы копьями стражи, и даримый этими глазами, холодный, словно иней, взгляд, колючий как иглы шиповника в разгар лета, пока ветви его ещё полны сил и живительного яростного сока, и не ломаются, точно иссушенный хворост поздней осенью.       И вместе с его взглядом ко мне пришло опустошающее страшное осознание.       — Вы мне не верите. — едва шевеля губами прошептала я, разочаровываясь и отчаиваясь.       Сонхва медленно отодвинулся от меня, выпрямляясь и со снисходительной улыбкой заключил:       — Видишь ли, вопросы веры — не по моей части.       Я сглотнула, болезненно хмурясь и старательно пытаясь удержаться от слёз — я знала, что плакать бессмысленно и что этим, я либо раздражу, либо позабавлю чудовище, что сидело на моей постели в обличье человека. Сонхва медленно поднялся, кажется, вовсе не обращая внимания на то, как мои дрожащие пальцы до побеления сжали покрывало на моих бёдрах.       — Отпустите меня. — в последней отчаянной муке попросила я, вскинув голову. — Прошу отпустите…       Пак Сонхва грациозно повернулся, смотря с вящим недоумением в мои широко распахнутые глаза.       — Я никому ничего не расскажу — ни одной живой душе! Клянусь! — продолжила я, не наблюдая в его лице ни тени гнева или злости.       — Неужели? — с лёгким смешком, заинтересованно протянул пастор, и винные пухлые губы его украсило крохотное подобие улыбки.       — Да! — запальчиво кивнула я, всё-таки ощущая, как по щекам потекло и в уголках губ сделалось солёно, когда я наклонила голову, зажмуриваясь. — Никто никогда не узнает о вашем секрете, о том, что здесь происходит… Я никому ничего не расскажу.       Я вскинула голову, распахнув глаза, ровно в тот миг, когда Сонхва вновь шагнул к моей постели. С высоты своего роста он глядел на меня с каким-то невнятным неуместным любопытством — словно учёный, наблюдающий за мышкой, проходящей запутанный лабиринт.       — И куда же ты пойдёшь, Ирэн?       Я едва не задохнулась от этого вопроса, немо раскрыв рот, и всё глядела на молчаливого ждущего ответа Сонхва.       — Я… — зашептала было я, облизывая губы и стараясь расшевелить заиндевевший внезапно мозг. — Я придумаю куда. Я больше не побеспокою вас. Никогда-никогда.       Сонхва моргнул, и, не сводя с меня непроницаемого тёмного взгляда, медленно сел рядом. Усилием воли я не вздрогнула, когда прохладная ладонь скользнула на заднюю часть моей шеи, игнорируя волосы: Сонхва всё также ужасно медлительно наклонился, едва не касаясь щекой моей щеки, оказываясь так близко как никогда прежде. Меня окутал стойкий запах мирта и ладана, горчинка терпкого чёрного чая, а ещё — влажный запах сырой земли и иллюзорно-стойкий железный аромат, будто на кончике языка у меня оказалось немного сурьмы — точно обещание того, что меня ждёт. И тогда Сонхва зашептал вкрадчивым, убаюкивающим смертоносной колыбельной, голосом мне на ухо.       — Я не против был бы отпустить тебя, Ирэн, но дело в том… — едва слышный вдох над моим ухом прозвучал как гром, и я почти ощутила своим замершим от кошмара телом сладкую истомительную улыбку в своих волосах. — … что ты лжёшь. И ты уже часть нашего плана. — он неспешно отодвинулся, всё ещё не убирая руку с моего затылка и, чуть наклонив голову вбок, продолжил: — Ты думаешь, что здесь ужасно? Да, ужасно. Есть ли места похуже для таких красивых барышень? Конечно, есть. — его улыбка была похожа на ту самую рану, которой бритва Хонджуна вспорола горло несчастного юноши внизу. — Но у меня нет ни малейшего желания пугать тебя этим нежным утром.       Сонхва поднялся, обеими руками почти невесомо обхватывая моё лицо и чуть приподнимая его, чтобы… оставить на моём лбу едва заметный, мягкий, сухой поцелуй, от которого мой позвоночник пронзила электрическая боль панического ужаса.       — Милая Ирэн, — произнёс он убеждающе, с той интонацией, которой обычно увещевают тяжело больных, всё ещё держа уголки губ приподнятыми. — Самому решать свою судьбу — величайший из даров Человека. Но если ты отказываешься от него — я возьму этот дар себе. Ты знаешь это сама и, я надеюсь, вспомнишь. — он отпустил мою голову, бесшумно отступая от постели, и лишь последние его слова прозвучали страшным приговором для меня: — Тюльпаны растопчут, но ядовитый плющ никто не посмеет тронуть.       Вдогонку ему, когда пастор уже подходил к двери, я пересохшим от волнения голосом всё же спросила:       — Уже… утро? — поверить в это было тяжело, но при взгляде в окно я буквально увидела, как посветлело смурное низкое небо.       — Да, — ответил мне Сонхва, останавливаясь у двери. — Ты проспала после… — он замолчал, разумеется, подбирая слово, и остановился на самой неподходящей формулировке: — … нашего небольшого столкновения больше, чем я рассчитывал. — разумеется, я не рискнула его поправить. — Тебе лучше привести себя в порядок: я прикажу принести тебе воды. Скоро завтрак, и нам необходимо к нему спуститься.       Сонхва посмотрел на меня, явно ожидая моего кивка, и когда получил его выдохнул эфемерное, больше похожее на иллюзию, но точно не померещившееся мне: "Буду ждать в коридоре".       Странные несколько минут в пустой спальне я провела не двигаясь: так и оставшись сидеть на постели, просто глядя, как занимается скорый рассвет за окном, и как косые лучи его медленно, но неизбежно набирают силу. Парадоксальным образом мне казалось, что моя обречённость — безвыходность и боль моего положения — была такой же неизбежной и в будущем должна была лишь возрасти. Мне стоило бы биться в панике, однако, как пастор верно заметил — мне нужен был завтрак: тело ныло и болело, ощущаясь неподъёмным, голова раскалывалась, а горло словно было изодрано. Мне нужна была вода и еда, дабы подкрепить силы: без них я сейчас, выжатая эмоционально до дна дважды, была ни на что не годна.       В комнату постучались и только тогда я подала голос, разрешая войти прислуге.       Юный мальчик, какой-то незаметный и неказистый, с тусклыми невыразительными глазами и большими растопыренными ушами, скользнул в комнату не поднимая головы. Он принёс большую чашу, больше похожую на раковину на трюмо, поклонился и скороговоркой поинтересовался чего ещё желает госпожа. Я жестом отпустила его, и стоило исчезнуть столь же стремительно, сколь и появиться до этого, я медленно встала, подходя к трюмо. Вначале я посмотрела в зеркало на своё измождённое несчастное лицо и растрёпанные волосы: на круги под заплаканными глазами и потрескавшиеся губы. Впечатление сей образ производил угнетающее. Я решительно стиснула зубы и посмотрела на собственное отражение с вызовом и толикой презрения. Мне следовало немедленно стереть эту жертву в порошок, стать собранной и уверенной, чтобы выйти к ждущим меня за дверью испытаниям сильной, набравшейся смелости и подготовленной. Вдохнув и выдохнув, я налила себе воды в бокал из графина, который стоял рядом, и выпила залпом аж три бокала, возобновляя необходимую организму влагу. И, чувствуя себя немного более ободрённой, я готова была уже действовать. Для начала я тщательно умылась принесённой тёплой водой: покопавшись в многочисленных баночках и скляночках, я отыскала крем для лица, крем для плеч и шеи, ароматные масла для волос и целый набор крохотных колбочек — при рассмотрении те оказались духами разных видов. Я втёрла крема в кожу, а ароматное масло с лёгким запахом миндаля в волосы и принялась аккуратно расчёсывать их. Столь медитативное и размеренное занятие немного успокоило меня, так что к шкафу с одеждой я подходила с более упорядоченным нервным состоянием. Распахнув дверцы, я прошлась взглядом по довольно внушительной коллекции платьев Ирэн: преобладали в основном тёмные оттенки зелёного и красного, но бывали также серебристо-серые и чёрные образцы. Я выбрала платье наугад — то, что висело посредине и явно выделялось, используясь видимо часто. Багровое, с юбкой средней пышности, открытыми плечами, но с длинными рукавами до локтя, сплошь сшитыми из ажурных кружев цвета кармина. V-образный неглубокий вырез подчёркивался всё теми же кружевами, которые были на рукавах и одиноким, поблёскивающим, крупным смарагдом в позолоченной оправе. Извлекая платье и рассматривая качество швов, я невольно поймала себя на мысли, что Ирэн не жила бедно: являясь хозяйкой небольшого трактира у дороги в очевидно близлежащий город, она могла позволить себе одежды достаточно обеспеченной графини. Тоже самое касалось и украшений: из шкатулки внутри запертого ящика трюмо — я открыла его ключом, спрятанным под подушкой, — я извлекла недлинные серьги, в каждой из позолоченных огранок которых было по три мерцающих смарагда, расположенных в ряд. Тёмные камни переливались, завораживая и страша своими тайнами единовременно. Последним было кольцо на палец в витках старинного золота с одиноким овальным изумрудом.       Одев нижние юбки — в наряде их было аж три, я подошла с корсетом к любопытному устройству: шнурки корсета вставлялись в пазы, а нажатием ножной педали, устройство приводилось в движение, самостоятельно затягивая за моей спиной предмет нижнего белья. Надевая поверх всего вышеперечисленного уже платье и расправляя юбку, я пришла к выводу, что Ирэн была затейницей — устройство действительно неплохо справлялось: кое-как изогнувшись я застегнула крючки платья до которых смогла дотянуться, и завязала вишнёвую ленту пояса за спиной. Последними штрихами я надела свои украшения, заплетая наверху головы две косы и, будто венцом, соединяя их заколкой с россыпью горного хрусталя: две капли его, висевшие на цепочках слегка звенели при ходьбе, что было почти неслышно и мне очень понравилось. Мазнув по губам тёмной винного цвета помадой и чуть подкрасив ресницы тушью, я ненадолго замерла перед зеркалом, впервые признаваясь себе в очевидном.       Ирэн была очень красива.       Не милой невинной красотой, похожей на свет или белое облачко в ясный день. Не как весна, сошедшая с картин Клода Моне, нет. Ирэн была прекрасна в мрачном и величественном смысле — как гроза вдалеке, как работы Франциско Гойи. Она была великолепна и вызывала не романтичное очарование, но стойкое ощущение преклонения. Белоснежная кожа, тёмные большие глаза, сверкающие, гипнотизирующие, пухлые чувственные губы, что даже в отрыве от лица могли бы передавать тысячи микровыражений, тысячи эмоций изображать, кукольное изящное лицо, обрамлённое волнами чуть вьющихся шёлковых волос да фигура, стройная, изящная, как статуэтка обворожительной танцовщицы... Ирэн была красива опасной роковой красотой: будто Белоснежка, сошедшая с чернильных страниц сказок братьев Гримм.       Зеркало-зеркало на стене, кто всех прекраснее на земле?       Я на пробу послала своему отражению мягкую улыбку — и оно улыбнулось мне в ответ. Только глаза остались холодными и безучастными.       Набрав побольше воздуха в лёгкие, теперь чуть ограниченные корсетом, я направилась к двери из комнаты. Выйдя в коридор, я обнаружила пастора: Сонхва, как и обещал, ждал меня неподалёку, ближе к лестнице, ведущей вниз.       Вскинув голову при моём приближении, он прошёлся цепким взором по моему наряду и чуть дёрнул уголками губ.       — Вижу краткая амнезия не испортила твоих вкусов, Ирэн, — прошелестел его вкрадчивый глубокий голос.       "Я — не Ирэн" мысленно ответила я ему, кивая и стараясь держать лицо равнодушным, "И я найду способ вернуться в свой мир. Чего бы мне это не стоило".       — Ты позволишь? — Сонхва шагнул вбок, указывая длинным тонким пальцем мне на спину.       Я повторно кивнула. Потому что вряд ли у меня был выбор.       Когда пастор оказался позади меня, я рефлекторно напряглась, однако шустрые ловкие пальцы, наделённые невероятным изяществом, запорхали по моей спине, застёгивая оставшиеся крючки и, — судя по шелесту ленты, — всего лишь перевязали заново бант.       — Вот так, — шепнул он тихим призраком за моим левым плечом. — Гораздо лучше.       Сонхва вернулся в моё поле зрения, одаривая меня немного горделивой, почти ласковой улыбкой — я поймала себя на неуместной мысли, что вот так: без жутких взираний и леденящей кровь интонации, без угрозы и выпущенной наружу ауре монстра он выглядел… вполне обычным. Идеальная маска — иллюзия, обретшая все признаки нормальной реальности.       — Ну, что ж, к завтраку, Ирэн, — проговорил он, жестом приглашая меня идти впереди. — Думаю нас уже все заждались.       Я шагнула вперёд молча и напомнила себе, что сколь бы реальным ни казался сон, если взять любой предмет и разжать пальцы — он полетит вверх.       Потому что гравитация во сне это такая же иллюзия, как эта нормальность Пака Сонхва.       Однако я шла, ощущая за спиной тень почти физически, и это было пока что легче, чем я думала. Разумом я понимала, что истинное испытание ждёт меня впереди. И мысленно я готовилась к нему, силясь призвать на выручку всё своё мужество и храбрость.       "Завтрак".       "Завтрак с каннибалами и убийцами".       "Можно ли сесть за стол и выйти оттуда живым? Но — что важнее — можно ли выйти Человеком? Нормальным Человеком?"       Остановившись перед почерневшей от времени дверью, я успела лишь вдохнуть, когда Сонхва помог мне, толкая её и открывая проход. Я шагнула внутрь небольшой обеденной, на миг зажмурившись от больно яркого света, а потом просто... остановилась, оглядываясь.       Светлая просторная обеденная не выглядела как оплот логова маньяков: это была чистая уютная комната, обставленная скромно, но со вкусом, и наполненная запахом горячего чая и свежеиспечённого хлеба. Посреди каменной залы, стены которой были украшены толстыми тканевыми гобеленами с различными узорами, находился дубовый просторный стол, за которым с лёгкостью могли бы поместиться восемь человек: вкруг стола располагались сейчас шесть крупных стульев из того же дерева — на двух из них сидели уже знакомые мне констебль Ким Хонджун в своей форме и читающий какую-то книжечку доктор Сон Минги. На столе стоял крупный чайник и поднос с хлебом и крупным ножом-пилкой, блестящим и наточенным филигранно.       — Мы слегка опоздали, — в обеденную следом за мной шагнул Сонхва, не решая нужным извиняться. — Ёсан, надеюсь, ты не забыл добавить в чай листья тимьяна, что я тебе давал…       Симпатичный молодой мужчина с немного лопоухими ушами и округлыми будто монетки раскосыми глазами, стоявший прямо возле стола, обернулся при обращении к нему и тут же в вящем удивлении воззрился на меня.       — Ирэн, милая моя! — вскричал он звонким истеричным голосом, бросившись ко мне. — Боже милостивый, как я волновался!..       Я замерла, слишком шокированная, чтобы отреагировать, поэтому, когда мужчина обнял меня, едва ли не заливаясь слезами, я не сопротивлялась. Он был облачён в тёмную рубашку, жилетку и симпатичные брюки насыщенного винного цвета — явно форма портье. Пахло от него закономерно — сигарами, немного коричным одеколоном и овощным рагу.       — Боже, дорогая, ну нельзя же так пугать нас! — выговаривал он мне высоким звонким голосом, не то ругая, не увещевая. — Мы тут все чуть с ума не посходили!..       — Тебе это не грозит… — прошептал исподтишка Хонджун, сидевший за столом совсем рядом с нами.       Мы с Ёсаном синхронно посмотрели в его сторону: я — в ужасе вспоминая вчерашнее представление, никак не вяжущееся с его нынешней грубой флегматичностью и попытками огрызаться, а Ёсан — с гневом и возмущением.       — Что за манеры! — воскликнул он, одновременно шипя и переходя на оглушающий фальцет. — Я попрошу тебя, Джун-ни..! — Ёсан аж побагровел от злости, вперивая горящий взгляд во вжавшего плечи констебля. — Управы на тебя, хряща не перемолотого, нет! — резко переменившись в интонации, он повернулся ко мне с явным беспокойством и нежной тревогой. — Ирэн, ты прости его, душечка. Он сегодня будто голодный пёс, сорвавшийся с цепи...       — Если бы пса вовремя кормили, — он бы может с цепи и не срывался… — прошипел рядом себе под нос Хонджун, явно не рискуя поднимать глаза и вступать в прямую конфронтацию с Ёсаном.       Ёсан на сей раз коротко рыкнул — будто разозлённая рысь — и хлопнул ладонью стол возле пустой тарелки констебля.       — Я уже предупреждала тебя, милый, что ещё пара твоих неуместных выходок и я укорочу твой излишне длинный язычок… — зашипел Ёсан, и что-то в его лице, — изменившееся, яркое, вышедшее на передний план, — помогло мне понять, что он был не менее сумасшедшим, чем все присутствующие в обеденной зале. — Ты злил меня достаточно и, видит бог, я бы мечтала решить эту проблему радикально и…       — Ёсан.       Леденящий душу голос пастора Сонхва, будто зимней вьюгой, мгновенно залил всё пространство обеденной.       — Хватит, пожалуйста, — притворно попросил Сонхва, чуть улыбаясь — неестественно и жутковато. — Мы здесь, чтобы всем вместе позавтракать нашей семьёй. Неужели ты забыл?       На ошарашенном лице повернувшегося Ёсана отразилось непонимание, удивление и шок, а затем он моргнул, будто с трудом приходя в себя.       — О… — ахнул он. — О! Нет-нет! Боже, и о чём я только думал-аааа… — его голос дрогнул, искривляясь и вдруг становясь нормальным. — Прости мне, Сонхва, прости. Я не хотел испортить нам завтрак. В конце концов мы так редко собираемся всей семьёй… — он залепетал извинения, переводя стыдливый взгляд то на пастора, то на меня, то на сидящих за столом.       — Ничего-ничего, — легко спустил с языка Сонхва, подходя к столу. — Думаю, можно начинать трапезу. Поторопимся, чтобы начать день хорошо.       — Чудесно, — почти пропел Ёсан, улыбаясь до милых ямочек в уголках губ и становясь похожим на прелестного утёнка или котёнка. — Тогда мы с Мин-ни принесём завтрак. Ведь так, Мин-ни?       — Конечно, Ёсан-нуна, — ответил поднимаясь Минги, покорно откладывая книжку и, прежде, чем скрыться за синей тёмной занавесью, явно ведущей на кухню, он коротко поприветствовал меня.       Я села за свободное место, на противоположном от Сонхва конце стола, стараясь лишний раз не дёргаться.       Вскоре Минги и Ёсан занесли в обеденную чашки и небольшие супницы с варёной в специях красной чечевицей. Забрав плоские тарелки, они вернулись на кухню и буквально через пару минут вернулись с завтраком. Сонхва негромко что-то спросил у Ёсана, ставящего перед ним блюдо и тот рассмеялся — шутку я так и не услышала. Хонджун на сей раз вежливо под немигающим взором пастора поблагодарил Ёсана за принесённую пищу, пока вышеупомянутый садился по правую руку от меня почти полюбовным взглядом одаривая констебля; как иная мать смотрит на нерадивое, однако ж столь дорогое сердцу чадо.       Минги же с улыбкой подал мне тарелку с завтраком, и я кивком поблагодарила его, силясь слабо улыбнуться. Говорить сейчас было делом выше моих сил. Все вокруг усаживались за недлинный дубовый стул, шурша одеждой и скрипя громоздкими стульями. Пользуясь этим я опустила взгляд и застыла с нехорошим предчувствием в груди: на моей тарелке лежал редис, огурцы, помидоры, два куска пышного белого багета и… два ломтя аппетитно-запечённого мяса.       От запахов в обеденной текли слюнки и подвывал голодный желудок, однако мой разум вопил и кричал от ужаса и страшного, нехорошо закравшегося подозрения. Плеск чая в чашке едва не заставил меня подскочить на месте: я перевела взгляд на что-то напевающего Ёсана, который наливал чай мне, Хонджуну и себе.       Я поблагодарила улыбающегося портье кивком, силясь тоже изобразить улыбку, и неуверенно взяла нож и вилку в руки. Я видела, как Минги и Хонджун сделали первые надрезы, глотнули чаю, а потом… я ощутила это.       Взгляд Пака Сонхва, прикованный ко мне через стол.       Пронзающий, зловещий, алчущий, — как взгляд дьявола в миг, когда ты уже готов продать свою душу, но ещё не расписался на адовом договоре кровью.       Он смотрел на меня, инфернально-дико ухмыляясь, почти безжалостно скалясь, и глаза его были беспросветными, чёрными, всепоглощающими.       Я осознавала, что выбора у меня не было: будто бы механическая кукла на заводном моторчике, я поднесла приборы к сочному куску, разрезая волокна. Мясо резалось легко, скользило под остро-отточенным лезвием, поддавалось и так и просилось на вилку и в рот. Я старалась убедить себя, что я смогу: я возьму в рот кусочек и пройду второе испытание. Меня не стошнит. Потому что иначе… иначе…       И в миг, когда сочный, невероятно-ароматный и вкусный кусочек красного мяса оказался у меня во рту, рядом с восторгом ахнул Минги, и с разочарованием заворчал Хонджун.       — Мммм… Надо непременно будет сказать Сану, что нынешний рецепт его говядины просто бесподобен! — Минги расплылся в радостной улыбке, спешно нарезая оставшиеся ломти мяса на своей тарелке и поглощая почти сразу ещё один из кусочков. — Такое нежное, такое ароматное… Оно просто тает во рту!.. — он коротко хихикнул, явно беспечный и довольный.       — Оно действительно неплохое… — Хонджун рядом оскалился, хмурясь и явно не разделяя восторгов доктора. — Но это всё же не то мясо, которое мне бы хотелось…       — Придётся потерпеть, милый Джун-ни, — улыбнулся ему Ёсан, также прожёвывая ломтик сытной вырезки. — Ты ведь и сам знаешь, — солонина готовится долго…       Я насильно с трудом прожевывала мясо, и непослушные челюсти ныли, а язык едва шевелился, точно онемевший слизень во рту. Однако, когда я проглотила кусочек говядины, я ощутила невыразимое никакими словами облегчение и моргнула, с трудом сдерживая слёзы облегчения. И только потом я поймала через стол взгляд Пака Сонхва.       Пастор со злорадным удовольствием ухмыльнулся, подцепив ломтик говядины и лизнув его длинным мясистым языком, отправил его в рот, изгибая бутоном-цветком пухлые губы. Он явно издевался.       Я отвела взгляд, стискивая зубы и решая сосредоточиться на завтраке: свежий редис, огурцы и ароматный мягкий пышный багет вместе с чаем и говяжьей вырезкой великолепно утоляли и мою жажду, и мой голод, пока…       — Наш прекрасный пастор и очаровашка-доктор оба сказали мне, что ты нездорова, но… — шепнул Ёсан, наклоняясь ко мне точно юная девица для сплетен в высшем кругу, и я невольно наклонилась в ответ, вслушиваясь. — … вижу их слова были большим преувеличением. К моему облегчению. — портье хихикнул, вскидывая брови, и играючи взглянул из-под светлых ресниц.       — Ёсан, не капризничай, прошу. — тут же произнёс Сонхва, элегантно поднося чашку к рту; словно он мог услышать, о чём мы говорили на другом конце стола. — У Ирэн всё ещё болит голова. Где Юнхо, кстати?       — До сих пор занят стиркой. — отклонившись, скучающе, но покладисто ответил Ёсан. — Вы завалили его до вечера — завтрак я ему, само собой, отнёс.       Ненадолго мы вернулись к спокойному поглощению завтрака, где каждый был занят своей тарелкой и звенел приборами, однако это было так ровно до того мгновения пока мою руку накрыла чужая горячая ладонь.       — Не понимаю, как ты выживаешь с этими мужланами, — я скосила взгляд, стараясь как можно незаметнее глянуть в сторону мило улыбающегося и дующего губы уточкой Ёсана. — Это ж ужас, какие они грубияны… Как насчёт немного… отдохнуть и развлечься?       Я украдкой глянула в сторону Сонхва, который смежив веки смаковал последние глотки чая, и осторожно ответила:       — Не думаю, что сейчас время… Ёсан. — я аккуратно убрала его ладонь прочь от своей.       Ёсан в недоумении вскинул брови и тут же в удивлении и некой обиде прошептал в ответ:       — Что?.. Почему нет, дорогушечка?! Мы ведь постоянно делимся секретами и… — в этот миг его начинающую набирать обороты речь прервал ледяной, точно горный ручей, властный голос пастора.       — Боюсь, что сегодня мы заняты, Ёсан. — произнёс Сонхва, смеряя портье тяжёлым взглядом исподлобья. — Мы с Ирэн едем в город за покупками.       — О, ну если в город — это да, — протянул чуть игриво Ёсан, явно скрывая разочарование за вежливым соглашением. — Важные дела, да, милая?       Он подмигнул мне — я ответила подобием улыбки.       После этого Сонхва встал из-за стола, утерев губы салфеткой, и я поспешила повторить его действия: он попрощался со всеми присутствующими, обозначив время нашего возвращения, и я также распрощалась с ними. Мы вышли через ту же дверь, через которую пришли, поднялись наверх, и пройдя через длинный коридор, оказались в обеденном зале таверны — пока пустом, но скоро он бы наполнился гомоном постояльцев, спускающихся к завтраку. Мы прошли сквозь него к выходу, и у самой двери пастор снял с вешалки красную явно женскую накидку с капюшоном, по-джентльменски предлагая мне облачиться. Я покорно позволила укрыть мои плечи, накинула поверх головы капюшон, и затем мы вышли на улицу.       Блёклый рассвет постепенно расцветал, наливаясь болезненной серостью: туман над полем был ещё густ, но возле "Нотти-Россе" уже рассеялся достаточно, чтобы мы могли увидеть проступивший поодаль тёмный силуэт кареты с двойкой чёрных могучих коней, беспокойно переступающих с ноги на ногу и бряцающих подковами, и горб одинокого сонного кучера.       Сонхва решительно шагнул вперёд, и я, подхватив свои юбки, чтобы не испачкать платье, последовала за ним. В два шага нагнав его я всё же спросила:       — Почему Сан не завтракал с нами?       Сонхва посмотрел на меня непроницаемым взором и резко спросил в ответ:       — Ты бы села завтракать за стол со свиньёй или коровой?       Я замедлилась, но обескураженно-неуверенно ответила.       — Нет… — тихо произнесла я, будучи немного в смятении.       — Интеллектуально он развит примерно также, как любой скот, упомянутый мной. — отрезал Сонхва чётким ясным голосом и коротко окликнул кучера, обращаясь к нему с ограниченной этикетом вежливостью.       В это мгновение я случайно обернулась и заметила, как от дверей «Нотти-Россе», от крыльца отделилась тонкотелая стройная фигура и поспешила к нам.       Вблизи это оказался запыхавшийся Ёсан. Сонхва распахнул передо мной дверцу кареты, явно договорившись с кучером, и с лёгким недовольством уточнил:       — Что ещё?       — Совсем забыл сказать, — прощебетал Ёсан прокашливаясь и скашивая в мою сторону анализирующий взгляд на мгновения, прежде чем вернуть всё своё внимание пастору. — Я вчера обнаружил, что левый угол крыши сарая подтекает. Неплохо бы починить, дабы боком потом не вышло…       Я сделала вид, что мне всё безразлично, удобнее перехватывая юбки и забираясь внутрь кареты, когда Сонхва отвечал:       — Да. Хорошо. — произнёс он глухо, и я постаралась не шелестеть юбками, чтобы услышать остаток предложения, сказанный пониженным бархатистым тоном, явно недружелюбным. — Пусть Юнхо возьмёт Его с чердака и с поздними сумерками пусть принимаются за работу. Однако скажи ему, чтобы не ослаблял цепи больше чем надо.       После этих слов, от которых сердце у меня в груди забилось резче и чаще, я постаралась сохранить невозмутимое безучастное лицо, а пастор — забрался в карету, хлопнув дверцей, и дважды стукнул по стенке у себя за спиной.       Заржали кони, раздался щелчок хлыста, и наш дилижанс двинулся с места, качаясь из стороны сторону, точно челнок в прибрежных волнах.       Мы ехали через поле и луг — блёклые травы невнятным шёпотом провожали нас, заглушаемые стуком колёс, скрипом самой кареты, топотом коней и их прихрапыванием, а ругань старого кучера стала своего рода колыбельной из-за неразборчивости слов, что он бурчал себе под нос опасаясь священнослужителя и его спутницу, коих он вёз в город.       Мы свернули в крохотную рощу, по булькающей грязи проезжая топкое болотце, и всё это время я украдкой смотрела на пастора, глядящего в окно скучающим взором: он продолжал провожать пейзаж скучающим взором. И лишь когда мы въехали в черту города, и за окном кареты замелькали узкие тёмные улочки с редкими прохожими, в воздухе разлился запах угля, дыма и хлеба, я рискнула спросить пастора:       — Почему вы это делаете?       Пак Сонхва скользнул взглядом в мою сторону, скрывая пробудившийся нездоровый интерес за напускным равнодушием. Я поёжилась, чувствуя неприятное покалывание в шее — будто даже сейчас, когда мы ехали в карете по людным улицам города, мне угрожала опасность.       — А почему нет? — вопросом на вопрос ответил он, хищно улыбнувшись. — Только не говори, что это "плохо" — я буду разочарован скудной работой твоего воображения.       Я подождала, покусывая кончик языка и силясь подобрать наиболее точную формулировку.       — Это грех. — наконец остановилась я на наиболее, как мне подумалось, близкой к его конфессии категории.       Сонхва на сей раз всё же повернул голову в мою сторону и, вскинув непередаваемо бровь, беспечно поинтересовался:       — "Грех"? — я постаралась не глядеть на него, как на чёртика, выскочившего из табакерки. — Что это?       Я почувствовала себя нелепо и жутко, когда пустилась в объяснения, — точно была на сцене кошмарного абсурдистского театра, где безумный руководитель постановки мог убить любого актёра в любой момент по-настоящему.       — Это когда человек делает что-то ужасное перед Богом. — негромко проговорила я, стискивая подол своего роскошного платья. — Вы же… — я запнулась, растерявшись под прямым впившимся в меня точно осколок стекла взглядом. — … священник, вы должны знать.       — Правда? — Сонхва шально вскинул брови, уже открыто язвительно ухмыльнувшись. — Забавно… а я не знаю.       Остаток поездки до рынка в центре города, я не рисковала проронить ни слова. Внутренне анализируя наш разговор, я уже заведомо понимала, что переубедить мужчину было невозможно и абсурдно. Почти также, как убеждать чудовище не быть чудовищем.       Когда карета остановилась, и пастор выбрался наружу, уплачивая звенящую монету кучеру, я также молча поспешила за ним следом.       Город был наводнён движением, пасмурен и черен: повсюду лязгал метал, шумели оголтелые торговки, топали ноги по полузамёршей слякоти, ржали и стучали копытами кони, трещали колёса. Беспрестанный шум накрыл меня после тишины утреннего леса и луга, после беспокойного, но по-своему упорядоченного "Нотти-Россе". Сонхва шагнул влево от площади, жестом призывая меня идти за ним, и я подчинилась, кутаясь в свою накидку так, словно она могла защитить меня.       Мы свернули на одну из крупнейших артерий города — на рыночную улицу, всю засеянную толпой, как поле в Колхиде некогда было засеяно драконьими зубами, — и пошли через ряды деревянных самовозведённых прилавков: где торговали овощами, где фруктами, где было оружие или наоборот кухонная утварь — на рынке казалось можно было найти всё, что угодно. У порогов некоторых ателье и магазинов, — с тканями ли, с украшениями ли, с настольными играми из дальних земель ли, — никто из рыночных забулдыг не решался ставить свой ящик; слишком велик был шанс нарваться на крупные неприятности. Десятки пышногрудых крестьянок в крупных простых платьях на округлые телеса зазывали к себе — вторил им десяток-другой мужчин в едва завязанных рубахах. Были среди них и более ухоженные торговцы, которые владели редким и ценным товаром, и потому спокойно взиравшие на текущую реку людей: они степенно, с достоинством и терпением, ожидали нужного покупателя за своими редкостями.       Мы лавировали мимо спешащих толкавшихся людей в основном благодаря Сонхва — люди интуитивно расступались перед пастором, позволяя ему без проблем продвинуться дальше. Отвоевав себе место подле него, я вскинула подбородок всё же рискнув спросить ещё кое-что.       — Как вы их выбираете?       Сонхва скосил взгляд вбок, посмотрев на меня с довольной ухмылкой — точно пятно дёгтя, расплывающееся на кристально-чистой поверхности озера.       — Тебе любопытно? — ответно спросил он.       Я постаралась скрыть отчаяние и треморный страх за маской хмурой стойкости. Сонхва чуть сбавил шаг, оказываясь аккурат за моим плечом и замедляясь.       — Вон тот фермер избивает своего маленького сынишку, пока жена делает вид, что ничего не замечает. — зашептал он мне на ухо, пока мои глаза судорожно выискивали в толпе указанного мужчину и его семейство. — Вон тот лавочник берёт вдвое больше того, что заслуживают его гнилые овощи, из-за которых вполне возможно умрут дети его покупателей, наглотавшись несвежей похлёбки…       Мы медленно шли сквозь густую рыночную толпу, и это было похоже на тропу каких-то проклятых чудес: каждый человек в моих глазах — до сего мига незнакомец, к которому я относилась также равнодушно, как к остальным, — вдруг обретал историю, определённый вес поступков на весах Судьбы и Морали.       — Те юноши, у ящика с грязным ворованным тряпьём, стравливают своих собак, чтобы получить лишний грош за кровавую бойню, что устроят. Пекарь в булочной на углу в прошлом году изнасиловал козу и продал её галантерейщику в соседнем городке. А вон та премилая девица не прочь отдаться своему душевнобольному дяде — и не только ради денег…       Шёпот лился в моё ухо, и я буквально физически ощущала упоение Пака Сонхва — упоение человека, ведающего о всех тёмных сторонах каждого из этих людей, которые будучи плохими, сами не знали какому монстру доверились на исповеди. — А этот кузнец, — его жена изменяет ему с сыном мельника: раздвигает жирные престарелые культи перед мальчишкой, который в темноте не отличил бы её от раздутой свиноматки и с таким же удовольствием трахнул… — короткая усмешка в бархатистом голосе почти коснулась моей ушной раковины, и я вздрогнула от этого грудного преисполненного довольства звука. — Так что, Ирэн, от твоих речей про грехи мне, право слово Господне, презабавно.       Сонхва отступил, отстраняясь, и я сразу же обернулась к нему, порывисто окрикнув полушёпотом:       — Но измена — не то же самое, что убийство!       — О, правда? — ядовитую едкую горечь его иронии можно было черпать вёдрами. — Значит есть какая-то система разделения и классификации плохого: типа "зло побольше" и "зло поменьше". А когда "зло поменьше" накапливается, оно превращается в "зло побольше" или тут другая схема?       — Что?.. — опешила я, едва не отпрянув от его веселящегося тона. — Что вы вообще..?       — Ирэн.       Сонхва вдруг резко оборвал меня, шагнув на меня и глядя в глаза суровым страшным взглядом, без тени теплоты в безразличном непоколебимом лице.       — Для Бога нет разницы между убийством и изменой. Если ты нарушил любую из его заповедей — ты отправляешься в ад. — он отчеканил последние слова холодно, зло, явно подчёркивая: — Навеки вечные.       Сонхва наклонил голову, чуть нагибаясь к моему лицу, вытаращил глаза, будто силясь поглотить меня своим взором, и затем едва слышно озвучил самое страшное предположение:       — Но допускала ли ты мысль, что мы, может быть, уже в аду?       Глаза в глаза — сердце билось загнанной лисицей, вжимаясь в рёбра, грозясь использовать их как весьма недурную мясорубку и перемолотым фаршем упасть пастору прямо в ноги.       Люди обходили нас, застывших друг напротив друга: меня — висящую на волоске от погибели и Пака Сонхва — остро-желавшего этот волосок обрубить.       — Как видишь причин убить человека может быть гораздо больше, чем ты мыслила вначале. — произнёс он в конце концов, поведя плечами и с трудом пряча оскал. — Если не веришь мне — попробуй сама, Ирэн. Так, когда нельзя убить человека?       Внутри меня жалобно забормотал разум, умоляя не делать этого: однако рациональных причин идти на это увещевание у меня было ровно… нисколько. Я стиснула зубы, вскинула подбородок и повернулась в сторону недавно обрисованной мне жены кузнеца, впиваясь в неё взглядом.       Толстая, нескладная, грузная женщина лет пятидесяти… годы не пощадили её. У неё было шесть, а может и больше детей. Родители выдали её замуж около тринадцати лет. Она никогда не любила мужа, но покорно исполняла свой долг. Она вынашивала отпрысков, чтобы те были помощниками в их семейном деле. Она готовила ужины, убирала дом, полоскала простыни, стирая руки в кровь тяжёлым трудом — не потому ли на её едва сгибающихся огрубевших пальцах столько закостенелых мозолей? Но что было потом? Я смотрела, силясь понять: вот она ходит на рынок за продуктами, вот начинает замечать взгляды юноши, вот она ловит его… Он ничего не знает ещё — откуда ему знать? Он тонкотелый, златокудрый, невинный и самонадеянный — точно Икар, поцелованный солнцем… И вот она касается его: это грешно, ужасно, грязно. Это стыдно — и стыд гложет её, но юноша впервые ощутил такое удовольствие, впервые кто-то касался его, не чтобы воспитать палкой, а чтобы… приласкать. Он просит её, плачет, — он умоляет — и она сдаётся, потому что впервые ощущает Власть над кем-то. Она вкушает этот порок второй раз, затем третий… Но нарушение запрета — не просто сладкий плод. Это ещё и разбитая печать запрета. И теперь с каждым разом тебе будет хотеться всё сильнее и больше, а угрызений совести будет всё меньше и меньше. Это как падение с высоты: страшно — лишь в первый раз. А затем принять решение шагнуть в бездну будет всё легче и легче…       — Я не вижу ни одной причины оставить её в живых. — едва слышно выдохнула я в отчаянии, ощущая отвращение к самой себе; разочаровываясь в самой себе.       Сонхва рядом тихо усмехнулся, явно наблюдая за моими потугами и после посоветовал мне на ухо — будто старый закадычный друг:       — Тогда иди от обратного — задай себе противоположный вопрос: почему стоит убить человека? — длинные пальцы невесомо повернули мой подбородок в сторону юного проповедника в дальнем кольце улицы.       Улыбчивый, мягкий, солнечный — светлые кудри спадали на лоб: юноша нервничал, его щёки раскраснелись, но светлые лазурные глаза сверкали уверенностью и внутренним огнём искренней Веры.       — Новенький в приходском приюте, — бархатистый голос зашептал мне на ухо дивной песнью одинокого соловья. — Добрый, нежный, мягкий. Но твёрдый и непоколебимый, когда что-то касается дурного дела. С большим запалом. На прошлой неделе сам за свои деньги привёз фельдшера для роженицы. Сам дул из карамели петушков на ярмарке для крестьянских детей. Пристроил котят в дома крупных городских семей. Теперь вон хлопочет, чтобы условия детского дома улучшить…       Я сосредоточилась на лице святого отца — ещё юноше, без единой морщинки, — на его потрёпанной, явно старой рясе. На его мимике, жестах, его образе и всех мелких деталях в его внешности, что указывали на его характер. И, что-то во мне робко зашевелилось…       — Я не вижу ни одной причины убить его — он хороший во всех смыслах человек: бескорыстный, помогает бедным и страждущим, сострадательный и милосердный — он утешает безнадёжных и сочувствует измученным, он не богат — у него нет денег, которые можно было бы украсть. Я… — я запнулась, с надеждой оборачиваясь к Сонхва, ощущая внутри теплоту. — … не знаю за что его можно убить.       Сонхва посмотрел на меня с высоты своего роста мягко и нежно — с гордостью, точно учитель на ученика, верно решившего задачу, — а потом вздохнул, вызывая у меня тревогу, защемившееся сердце и боль от заползшего под кожу неопределённого страха.       — Это потому что ты ищешь логичную причину для убийства. — произнёс Сонхва так, будто озвучил нечто очевидное. — Но в том-то и тонкость, Ирэн: убийство может быть совершено из чувства. И тогда причиной и будет являться чувство. — Сонхва вновь шагнул, замирая передо мной, освещённый серым пасмурным небом, и позволил теням городской улицы прочертить чернильные линии под своими скулами, подобные лезвиям акульей чешуи. — Ты спросила, как я их выбираю — всё просто: я… — пухлые губы приняли непристойный изгиб и тут же сложились на лице Сонхва в кровоточащий разрез. — … выбираю по настроению.       Я застыла, скорчив лицо, дыша через раз, и надеясь, что мышечный спазм позволит мне наконец упасть в обморок. Однако на деле, — я всё также стояла посреди городского рынка и гомонящих бредущих по своим делам горожан, а Пак Сонхва всё также жутко смотрел на меня, наслаждаясь тем что происходило лишь меж нами двумя.       — Представь себе, — шепнул он тихо, с вожделением, с желанием и с плохо-скрываемым явно больным восхищением, шагнув ко мне и склоняясь надо мной, точно ястреб над полёвкой. — Что мы находимся на огромной ярмарке человеческих чувств. И мы можем купить, что угодно. — его лоб почти касался моего, и я ощущала эфемерный жар его кожи. — Кого мне хочется — мужчину, женщину, ребёнка… — я закрыла глаза потому что мне было боязно, страшно и в то же время… тяжело, горячо, тесно в груди; непонимание, злость и боль кололи изнутри. — Хочу ли я сильного сопротивления, дабы утолить азарт битвы, или хочу мольбы и слёз, чтобы успокоить всколыхнувшееся эго. Неизменно лишь одно — это Жажда.       Внезапно в клубке ворочавшихся внутри меня чувств победила именно Злость. И вскинув голову, я решительно, без тени сомнения, воззрилась на пастора.       — Так всему виной это? — выплюнула я ему в лицо и не узнала ядовитый тон собственного голоса. — Человеческая страсть?       В лице Сонхва что-то отразилось — вопрос ли? сомнение ли? — но в итоге он отступил, оставляя для меня пространство и отворачиваясь.       И в эту секунду поток звуков и голосов будто нахлынул на меня с удвоенной силой: я резко задышала, ощущая блёклый серый мир вокруг себя, как никогда ранее живым и настоящим. И именно короткий отрывистый разговор небольшой группы горожан поодаль привлёк моё внимание жутким и неведомым колоритом.       — Говорят, на Жеводан вновь напал зверь… — сказал мужчина в цилиндре прикуривая.       — Да-да, я тоже нонче слышал. — ответил попроще одетый; просторечие выдавало в нём бывшего крестьянина. — Будто то гигантскый волк вернулся…       — Волк? Нет-нет! То был медведь — гигантской… таковых давно не видали…       — Мой отец на него ходил… — поведал скромно облачённый во всё чёрное. — Сгинул… Тварь проклятущая его убила…       — Мой тоже ходил… Тоже не вернулся…       — Ирэн. — я резко повернулась, замечая, что Сонхва уже успел пройти с десяток шагов и, теперь, обернувшись, терпеливо ожидал меня. — Идём.       Я поспешно подобрала юбки и направилась к нему. И на долю секунды — когда мы поравнялись — я зачем-то глянула в стекло витрины, и сердце внутри у меня с премерзким гадким чавканьем рухнуло прямо к ступням.       Это было нелепо и в то же время жутко — я только сейчас заметила, что на мне была красная накидка с капюшоном, в то время, как Сонхва рядом вышагивал в чёрной сутане: от злосчастно-тревожного сравнения захотелось поскорее уйти. Я сморщилась и усилием воли отвела взгляд, лишь в последний миг замечая хищный дикий взгляд сквозь амальгамный потусторонний мир витрины.       "Я не Красная Шапочка." — убеждающе произнесла я про себя. — "Я убегу от волка, даже если это будет сам Жеводанский Зверь."