День Третий. Пробуждение

"Я ведь знаю, нет во мне того, что нужно девчонкам; парни вроде Крачли мне кажутся грубыми до невозможности, а девчонки к таким липнут как мухи. Посмотреть на некоторых у нас в Ратуше, как они этому Крачли глазки строят, так и рвотных таблеток глотать не надо. А во мне этого грубого, скотского, что их так влечёт, нет. И не было от рождения. (И прекрасно, если бы на свете побольше было таких, как я, уверен, мир стал бы лучше.)" Джон Фаулз, "Коллекционер"

      — Госпожа Ирэн…       Я моргнула, слабо улыбаясь и возвращаясь взглядом к пекарю — дружелюбному кругляку с набекрень сидящим на большой лысеющей голове шапочкой и в заляпанном мукой фартуке: мы с Сонхва во время своего блуждания по улочкам зашли в весьма добротную лавочку, от которой перекрывая запахи копоти и сырой грязи тянулся ароматный возбуждающий аппетит запах. Как выяснилось местный пекарь хорошо знал меня и с присущей учтивостью по отношению к даме более высокого зажиточного статуса, чем у него, с энтузиазмом и улыбками принялся расхваливать продукцию этого утра. Я, невольно поглощённая своими тяжкими размышлениями, в какой-то момент уставилась на кексы на его прилавке, совершенно перестав слушать.       — Госпожа Ирэн, вы так засмотрелись на них… — с улыбкой протянул пекарь, с неким блеском гордости в глазах принявшись вытирать руки о подол своего фартука.       — Разумеется, господин Гамильтон, — ответила я, стараясь выглядеть как можно более заинтересованной и радушной. — Они так аппетитно выглядят и у них такой необычный цвет…       — О, кхэм-кхэм… — смущённо прочистил горло пекарь, а затем с важным видом торжественно произнёс: — Это новый рецепт нашего сына — вы же знаете моего Луи: он недавно вернулся из столицы и привёз с собой это новомодное веяние. Он сказал, это называется маффины. Они сами сделаны из обычного теста, но внутри… внутри есть небольшое углубление для жидкой начинки. — пекарь подвёл меня к прилавку указывая поочерёдно на подносы с разными кексами. — Вот эти беленькие — это с клубничным джемом, который с лета моя жена заготовила, а вот эти тёмные — с шоколадом. Дорогая новинка…       — Заверните мне по две штучки каждого вида попробовать, — попросила я махнув рукой и оборачиваясь к своему спутнику.       Пастор с — возможно — деланым любопытством осматривал багеты. Я догадывалась, что краем глаза Сонхва следил за мной, не выпуская из поля зрения. Пекарь заметив мой задумчивый взгляд, пока упаковывал выбранные мною кексы, видимо расценил моё настроение по-своему.       — Нечасто увидишь святого отца за мирскими делами — всё в церкви, да в церкви… — добродушно усмехнулся мужчина, подавая мне завёрнутые в бумагу и перевязанные бечёвкой булочки. — А тут вы с мадемуазель Ирэн даже…       — Хлопоты в доме Господнем отнимают силы и время, — оживился Сонхва, посылая пекарю ничего не значащую вежливую улыбку, и шагнул ближе к прилавку, тоже осматривая свежий товар. — А тут мадмуазель де Амбре сказала, что собирается в город. Вот и решил, что нам по пути…       — И правильно-правильно, — поддакнул закивав пекарь, а потом понизив тон оповестил нас обоих будто по секрету. — В городе нонче не спокойно. Поговаривают, что пропали трое — и это за последний месяц… Что делается…       Сонхва опустил глаза, надевая маску скорби и проговорил с глубоким нефигуральным сожалением и беспокойством, не отличимым от искреннего:       — Ужасно слышать столь пугающие известия. Я помолюсь за скорое возвращение пропавших у Спасителя и Защитника нашего…       — Спасибо вам за вашу труд, святой отец, — поклонившись с благоговением поблагодарил пекарь.       Сонхва почтительно кивнул, расплачиваясь ответной благодарностью.       — А вам —за ваш.       Я передала монетки за купленные маффины, и мы с пастором покинули уютную пекарню, отправляясь в следующие лавки: Сонхва посетил портного, забирая готовую сутану, я же забрала лёгкую цвета бирюзы шаль, потом мы зашли в лавку восточных диковинок к травнику, чтобы забрать пакетики с чаем и специями. Розмарин, базилик, паприка и тимьян восхитительно пахли, но их запахи легко перебивал другой, куда более мощный аромат, витавший в лавке. Сандал. Насыщенный, способный вскружить голову с первого вдоха. У молчаливого скупого травника, я в разрез с планом приобрела можжевеловую подставку под горячее — больно мне понравилась форма спила и аромат древесных масел. И только после этой заключительной остановки, ближе к полудню, когда часы на старой часовенной башне в центре небольшого городка пробили двенадцать раз, мы с пастором поймали карету для обратного пути.       Возвращение в таверну "Нотти-Россе" проходило в почти умиротворённом молчании: Сонхва скучающе следил за пейзажем в окно, я отзеркаливала его поведение, помалкивая и лишь изредка рискуя украдкой посмотреть на мужчину, сидящего напротив меня. Также я пытливо размышляла, что мне делать в ближайшем будущем: как вести себя, как действовать, как… приспособиться к тому что происходило вокруг.       Стук копыт четвёрки коней, тихое ржание, свист хлыста и грохот колёс вкупе с лязганьем опор, на удивление теперь не вызывал постоянных вздрагиваний: привыкнуть к такому однообразному шуму было очень легко, точно к шуму поезда. Он также наталкивал на размышления и упорядочивал мысли.       Я не была наивной и осознавала со всей пугающей ясностью — страх при дневном свете отступил, не душа мне паникой горло и позволяя размышлять — что мне придётся задержаться в "Нотти-Россе" на весьма продолжительное время: местная ячейка маньяков раскинулась в моём доме и в их чудовищном логове меня повсюду могли сопровождать ловушки и чужие наблюдательные глаза. И ещё… Сонхва, Хонджун, Минги и Ёсан точно не были теми, чьё внимание возможно было усыпить: если я хочу, чтобы в моё притворство поверили мне придётся играть так, словно на кону нечто большее, чем моя жизнь и свобода. Из местной своры лишь мясник Сан пока казался мне наиболее… безопасным: я вспомнила его вчерашнюю неуверенность — он не знал ловить меня или нет. Значит ли это, что он не всецело подчинялся приказам остальных? Его держат за бессловесную рабопокорную скотину и, возможно, в самых скромных предположениях я смогу воспользоваться его помощью для побега…       И ещё Тот В Цепях На Чердаке.       По позвоночнику у меня прошлась крупная дрожь, от затылка стекая к тазу. Кого они замуровали там? Кого держали на цепи, в пыли и темноте, и скорее всего в полуголодном состоянии? И если это их пленник, то почему его не убили как остальных? Оставили для тяжёлых работ по хозяйству, взамен подкармливая? Но ведь здесь есть мясник и Ёсан упомянул некоего Юнхо, бельевщика? А в прачечные тонкоручек обычно не берут…       Я настолько ушла в себя, погружённая в размышления в попытках связать нити этого клубка загадок, что едва не пропустила момент, когда карета со скрипом прогрохотала и остановилась.       — Не уснула? — с лёгкой ухмылкой притворно учтиво поинтересовался Сонхва, подавая мне руку, чтобы помочь сойти со ступеньки повозки. — А то я уж было испугался…       — Вряд ли ты способен на такую эмоцию, — я заставила себя спустить эту фразу с кончика немеющего языка равнодушно, с долей скуки, и также заставила себя без дрожи вложить свою руку в изящную холодную ладонь мужчины.       Сонхва чарующе ухмыльнулся, блеснув глазами, и под его верхней губой едва не показались маленькие клыки — будто зверь, красующийся перед охотой. Я старательно напомнила себе, что теперь буду действовать исключительно разумно: и потому я вынудила себя отвести от бледного лица пастора взгляд и перевела его на здание таверны.       При свете дня громада "Нотти-Россе", более не сокрытая туманом, выглядела почти… уютно: это был трёхэтажный дом с выбеленными стенами и черепичной красной крышей. Неподалёку располагался сарай с пристройкой-конюшней.       — Думаю, нам следует поспешить — в конце концов скоро прибудут ещё гости и нужно готовится к обеду для них. — произнёс Сонхва, возвращая себе моё внимание. — А то мы и так скинули все утренние заботы на Ёсана, а это нехорошо.       Я кивнула и, подобрав юбки, направилась прямиком ко входу в таверну: пастор скользящей тенью последовал за мной. Мы вытерли туфли на пороге о ковёр, и затем вошли в просторную обеденную, в которой уже сидело какое-то количество посетителей. Заметив за стойкой хлопочущего Ёсана, я мельком оглядела его и уже думала было подойти, как меня остановил полуудивлённый-полурадостный возглас.       — Мадемуазель де Амбре, как?! — один из пожилых мужчин, старательно раскуривавший трубку, спешно стянул с седой сальной головы шляпу и коротко вскрикнул: — Святой отец предупредил нас, будто вы захворали..?       — Точно-точно, — подхватил его сосед, пыхнув сизым дымом сигары себе в усы и блестящими заплывшим глазами оглядывая меня. — Безопасно ли так вскакивать после болезни? Ведь, что мы будем делать ежели наша любимая хозяйка вынуждена будет нашу любимую таверну закрыть?..       — Ну-ну, господа, полно, — попросил Сонхва, смерив двоих обеспокоенных стариков успокаивающе-нарицательным взглядом. — Госпожа де Амбре чувствует себя куда как лучше после осмотра у доктора, так что она и вернулась к делам.       После этих слов пастор обернулся ко мне негромко оповестив с притворным радушием:       — Господа Бигуль и Мэверн очень беспокоились о вашем состоянии. Так что я взял на себя смелость чуть успокоить их.       — Полагаю, это было наилучшим решением, — также в полтона ответствовала пастору я, а после шагнула к завсегдатаям, натянув на лицо Ирэн самую обаятельную из улыбок, что могла изобразить. — Благодарю вас за беспокойство, господа. Я польщена, но, право, не стоит. Мне уже лучше, а при малейшем возобновлении симптомов болезни, будьте покойны, я немедленно обращусь к доктору Сону.       — И это правильно, — потряс пальцем в воздухе господин Бигуль.       — Да, верно, — поддержал его господин Мэверн.       — На сим, прошу меня извинить, — я слегка кивнула, принимая в ответ более почтительные поклоны со стороны мужчин. — Меня ждут дела. Прошу наслаждайтесь отдыхом.       — Удачного дня, мадемуазель де Амбре, — ответствовали мне вслед хором оба посетителя.       Сонхва едва заметно выдохнул, внимательно глядя на мой профиль, пока мы оба направлялись к стойке портье: Ёсан, наблюдавший всю картину, приветствовал меня широкой открытой улыбкой и сияющим взглядом.       — Душечка, — проворковал он раньше, чем я успела что-либо сказать. — Ты справляешься так, словно и не было тех трёх страшных дней, пока ты лежала там наверху, на кровати, точно покойница в своей могиле.       Ёсан скользнул сощуренным взглядом в сторону возвышавшегося ледяным изваянием рядом пастора. Сонхва в ответ глянул полыхнувшим жгучим взором.       Это явно было Предупреждение. Но вот от чего?       — Ёсан, мне нужно отойти к себе по нескольким церковным делам — я подойду в течение получаса. — деловитым нарочито-небрежным тоном сообщил Сонхва. — Вы же с Ирэн сможете принять гостей?       — Как будто раньше, мы этого не делали, — Ёсан подмигнул мне, жеманно подогнув губы, а затем пар раз грациозно махнул кистью. — Ступайте, святой отец, ступайте. Нам с Ирэн будет о чём поболтать в ваше отсутствие…       Сонхва посмотрел — долго, пристально, пробирающе до костей, — однако Ёсан лишь мелодично рассмеялся, и я вдруг невольно поймала себя на мысли, что в пышном платье с узорами, корсетом и веером, портье смотрелся бы уместнее, чем в рубашке, брюках и жилетке. Он по какой-то причине не страшился пастора до припадка, и нечто в этом казалось мне до отвращения неправильным, искажённым: будто все мои инстинкты кричали, что нечто в этом человеке было сломано — глубоко, безвозвратно и необратимо — будто он знал, что такое страх, пил его, дышал им, но не понимал. Будто он был отравлен.       Стоило пастору покинуть наше общество, скрываясь в коридоре, я повернулась к портье, однако из калейдоскопа моих пугающих мыслей меня вырвал дверной колокольчик, и мы с Ёсаном поспешили приосаниться, дежурными полуулыбками встречая первого гостя.       Подошедший к нам пожилой господин был облачён в довольно дорогой костюм, а его слуга нёс за ним две походные сумки. Я стремительным взглядом окинула нового постояльца, качнув головой портье: Ёсан поспешил снять с крючка в шкафчике ключ и подать его мне.       — Месьё, я рада приветствовать вас в моей скромной таверне, — я учтиво поклонилась, одаривая мужчину лучезарной улыбкой. — Добро пожаловать в "Нотти-Россе".       Пожилой толстосум крякнул, торопливо поправляя собственный камзол и некрасиво заливаясь краской: его, впрочем, можно было понять, — я ведь видела Ирэн, и она была действительно очень красива. Я подала мужчине ключ от номера, а Ёсан подвинул к нему журнал, чтобы тот вписал своё имя в графу, сегодняшнее число и расписался. Под навесом стояки я обнаружила ещё два журнала: очевидно один был для выселения, а второй… Что ж, скорее всего именно он и служил для жильцов с более мрачной судьбой: расписываясь в нём, они сами подписывали свой смертный приговор, потому что согласно записям в официальном журнале, они в "Нотти-Россе" никогда не останавливались.       Почти сразу же за первым постояльцем снаружи вновь застучали копыта заржавших коней и загрохотала следующая повозка: видимо предобеденные часы были основным временем прибытия постояльцев в "Нотти-Россе". Мы с Ёсаном обменялись короткими усмешками и подготовились к встрече следующих гостей.       Я сделала небольшой книксен, расправив юбку и чуть склонившись: оба господина с почти плотоядным интересом, — от которого меня едва не передёрнуло, — осмотрели мою фигуру, в особенности задерживаясь взглядом на открытом декольте. Они приняли ключи, снимая шляпы и отвешивая мне поклоны, почти не скрывая скабрёзных ухмылок за усами, и оповестили, что к обеду они непременно спустятся. После них мы приняли пожилую леди с юной служанкой: каменное строгое лицо и выпяченный, некрасивый, угловатый подбородок явно указывали на тяжёлый характер нашей гостьи, однако я постаралась быть учтивой и бесконечно терпеливой к её замечаниям о погоде, состоянии дорог, дальности нашего "никчёмного городишки" — словом ко всему, на что влияние моё никак не распространялось. Пожелав ей наиприятнейшего отдыха в её апартаментах до обеда, я сказала Ёсану, чтобы он непременно заслал ей мальчишку с тёплым зелёным чаем и водой для умывания. Портье, с ухмылкой отпустив пару весьма забавных острот о новой постоялице, полностью разделил моё мнение.       После семьи из молодых мужа и жены, поток новых постояльцев фактически сошёл на "нет" и Ёсан воровато оглянувшись наклонился ко мне. Я ответно чуть склонилась, готовясь слушать.       — Тут уже не будет ничего интересного, боюсь, Ирэн, — произнёс скучающе Ёсан, не повышая голоса. — Так, может сходишь вниз, в прачечную к Юнхо? Он чертовски волновался, а из-за работы, которой его наш пастор нагрузил, у него даже не было времени прийти да увидеть, что с тобой всё хорошо…       — Даже не знаю… — пробормотала я неуверенно, оглядывая в сторону коридора, где скрылся Сонхва.       — Да, ты успеешь, до его прихода, — с жаром уверил меня Ёсан, улыбаясь.       Я недолго размышляла, уверенно рассудив, что узнать, как здесь всё устроено, будет мне полезнее, чем пустое топтание на месте.       — Ну, думаю, ничего дурного не будет, если и спущусь на пару минут, верно же? — ответила я как можно спокойнее и безмятежнее, и надеясь, что портье не ощутит какую чечётку принялось выполнять моё сердце.       — Вот и славненько, моя дорогая, — заговорщицки подмигнул мне Ёсан. — Я тут если что со всем сам управлюсь, а ты ступай — ободришь нашего малыша. Заодно скажи ему, что сегодня к ночи пир будет — в честь твоего выздоровления.       Я кивнула и, уже отходя к коридору, обернулась, чтобы последний раз посмотреть на портье: Ёсан стоял, перекатываясь с пяток на носки и стекленеющим взглядом окидывал помещение. Едва заметная улыбка на его губах сидела как приплавленная, и тревога у меня внутри заскреблась с двойным усердием: Ёсан пока проявлял ко мне исключительное дружелюбие, однако я помнила его срыв в столовой и почти мгновенно-произошедшие перемены в нём. Он был хаотичен и непредсказуем, а сейчас возможно осматривал постояльцев, готовящихся к обеду, намечая очередную жертву и прикидывая, что он мог бы с ней сделать…       Мне стоило быть с ним поосторожнее.       Нахмурившись и вдохнув побольше воздуха для уверенности, я направилась в указанном портье направлении, почти сразу же натыкаясь на нужную дверь. В конце длинного коридора по другую сторону от гобелена виднелась крупная дубовая дверь, от которой почти дышало жаром. Именно к ней я и подошла, нерешительно толкнув и с трудом отодвинув махину от себя. В лицо мне пыхнуло горячим паром, и я едва не отпрянула прочь, однако всё же взяла себя в руки и шагнула в прачечную.       Прачечная в "Нотти-Россе", устроенная смежно на первом этаже и в подвале, вся была залита горячим воздухом: с медных вычищенных труб под потолком и крупных вентилей капала вода, на длинных, протянутых через всё двухэтажное помещение, верёвках висели многочисленные простыни, платья, камзолы и сюртуки. Ряды сушащихся предметов одежды, едва не сокрыли от меня винтовую крохотную лесенку, почерневшую и проржавевшую от времени: именно она и вела вниз. Я нерешительно шагнула на первую ступень, цепляясь за поручень и готовясь к крутому спуску на не самых удобных туфлях.       Где-то в глубине в сердце прачечной булькал чан с кипящей водой, шумели краны и грохотала печь, в которую подкидывались угли. Именно там за рядами чанов в углу с углём обнаружился бельевщик: он в кочегарных холщовых рукавицах орудовал лопатой, закидывая уголь в зев, где уже горело жадное жаркое пламя. Я остановилась и кашлянула — весьма громко, чтобы обозначить своё присутствие.       Молодой мужчина резко обернулся, разглядывая меня большими сверкающими глазами: одет он в простую расстёгнутую до пояса рубаху и просторные чёрные штаны. Ноги были обуты в добротные, пусть явно уже отжившие своё и грязные ботинки. На голове у бельевщика была небольшая красная шапочка, едва прикрывавшая макушку и позволяющая вихрам волнистых чёрных волос свободно обрамлять влажное от испарины раскрасневшееся лицо. Он тяжело дышал, опираясь на лопату, смахивая пот со лба: в разрезе его едва застёгнутой рубахи виднелась кожа груди, также блестевшая от пота в тусклом чадящем свете подпола.       — Юнхо? — осторожно не то уточнила, не то обратилась я к бельевщику.       Тот наклонил голову, чуть поморщившись и убирая пряди с уха — очевидно слышал он не слишком хорошо.       — Пришли проведать меня, мэм? — его грубый, севший от сухости, долгого молчания и тяжёлой физической нагрузки голос царапнул мой слух, едва складывая сиплые звуки в слова. — Вам уже можно вставать? Доктор и пастор твердили, что вы очень больны…       — Я в полном порядке, — я повысила голос, посылая лупоглазому бельевщику мягкую улыбку. — Теперь.       В это мгновение по деревянному жёлобу захлестала вода и из огромной деревянной цистерны с шлепком в чан с горячей едва ли не кипящей водой рухнул очередной комок постельного белья. Мы с Юнхо одновременно посмотрели на это зрелище: я — пребывая в небольшом шоке, бельевщик — задумчиво оттирая капли кипятка с мылом с плеча.       — О, ну это хорошо, — наконец пробасил Юнхо, снимая перчатки и отставляя лопату в сторону, захлопнул зев печи. — А то мы с Саном уже волноваться начали — он всю ночь только о вас и скулил…       — А… ясно… — едва сумела выдавить я из себя, наблюдая за тем, как Юнхо принялся красными руками тереть бельё и закручивать воду, перемешивая её в чане.       С обеих его рук — до локтя испещрённых ожогами — капала вода и ещё от них шёл пар. Выбросить эту картину из головы было непередаваемо сложно, но я постаралась.       Юнхо взял огромный шест, ткнул им в центр чана и принялся с силой его крутить, и горячая вода плескалась и пузырилась.       — О, это… — сквозь тяжёлые вдохи и выдохи произнёс он, чуть отводя взгляд и с внезапной робостью, косноязычно продолжил: — … Вы просили передавать, когда Он снова начинает мешать и ну, болтает… — голос его сошёл на хрипящий присвист.       Я нахмурилась, немедленно потребовав:       — Поподробнее.       Юнхо прокашлялся нехорошим мокрым кашлем, сплюнул через плечо в противоположную от меня сторону и только после этого вновь затрепетал.       — В общем, посетители опять жаловались, на шум и странную болтовню. Я не рискнул ничего выпячивать — не идиот же, но… — бельевщик стрельнул опасливо взглядом в мою сторону, едва заметно вжимая голову в плечи. — Наверное, вам бы Уёна это… утихомирить.       — Я разберусь. — кивнула я, с забившимся сердцем понимая, что возможно это и было моим шансом на скорый побег, и как можно безмятежнее уточнила: — На грохот цепей жалоб не было?       Юнхо оглянулся на меня с лёгким недоумением: будто анализировал выражение моего лица и пытался понять не проверяю ли я его.       — Э? Нет… — протянул он наконец, почесав затылок. — Пастор же вроде в прошлые разы всё уладил.       — Хорошо. — кивнула я и подобрала юбки, разворачиваясь на каблуках. — Заканчивай здесь с бельём — вечером у нас будет… пир.       Последнее слово далось мне с горечью, однако я совладала с собой и услышала брошенное мне с почтением вслед:       — Слушаюсь, мэм.       Я поднялась наверх по скрипящей ржавой лестнице и вышла в коридор, почти сразу же сталкиваясь с Сонхва. Пастор, кажется, вовсе не был этому удивлён, лишь слегка ухмыляясь.       — Уже осваиваешься после недавней "амнезии"? — он вскинул бровь, разглядывая меня пронзительными тёмными глазами.       — Спустилась поговорить с Юнхо по наводке Ёсана, — я не стала отпираться, стараясь вести себя естественно. — А ты — искал меня?       — Хотел, чтобы ты успокоила Сана, — чуть поморщившись проговорил Сонхва, очевидно с трудом скрывая собственную неприязнь к мяснику. — Он слишком обеспокоен твоим состоянием и взбудоражен выходкой с ножом. Так что пойдём-ка мы в подпол, — лицо пастора украсила неприкрыто больная широкая улыбка.       Я сглотнула, силясь успокоить собственное сердцебиение и покорно направилась за ним в небольшую гостиную, которая судя по обилию стеллажей с книгами служила не то библиотекой, не то кабинетом, и окна которой выходили на задний двор. Впрочем, сейчас они были занавешены тяжёлыми не пропускающими свет портьерами.       Сонхва опустил латунную ручку канделябра возле одного из шкафов, внутри за книгами что-то щёлкнуло, а после открытия дверцы полки с книгами отъехали в сторону, открывая… потайной ход, ведущий вниз. Пастор взял другой подсвечник со стола и жестом показал мне следовать за ним. И мы ступили на тёмную крутую лестницу, спускаясь вниз и дверца за нами закрылась, механизм зашелестел, возвращая полки на место.       Чем глубже вниз мы спускались, тем отчётливее в тёплой темноте, разгоняемой скудным светом одинокого канделябра, проступал запах.       Пахло дурно — в воздухе разливался сладковатый аромат, с каждым мгновением тяжелея и приобретая удушливые нотки. Так пахнет ацетон — это запах Смерти.       Внизу под досками погреба абсолютно точно разлагалось тело. И вероятнее всего не одно.       И было бы не так дурно, если бы уже выйдя в знакомую мне разделочную, я не поняла, что так сильно напоминал мне запах.       Пахло почти как… лакрица.       Я с трудом сдержала тошноту, встречаясь взглядом с мясником, который вышел из боковой комнаты нам на встречу.       — Хозяйкааа… — пробасил он гулко, точно валторна.       Я быстро оглянулась на пастора, вставлявшего канделябр в металлическое крепление и с мягкой улыбкой аккуратно шагнула к гиганту.       — Здравствуй Сан, — спокойно проговорила я, силясь угомонить дрожащие губы и вцепившись в юбки платья окоченевшими пальцами. — Я пришла, потому что мне сказали, что ты волновался обо мне.       — Сан, я возьму необходимое мне, — кивнул Сонхва холодно, проходя мимо меня в смежную с пыточной комнату и оставляя меня с мясником наедине.       Сан молчал, кусая губы и пялясь. Тишина и напряжение росли.       Я, решив, что мясник вполне возможно не понял, что я сказал, рискнула осторожно поинтересоваться, шагнув ещё ближе.       — Сан..?       — Хозяйка злится на мене? — мясник вздрогнул, видимым усилием, лишь не отшатнувшись от меня.       — Нет, — с недоумением проговорила я, чуть-чуть нахмурившись. — Почему… Почему я должна злиться на тебя?       — Я… занимать время… — с трудом напрягая речевой аппарат и усиленно хмурясь, видимо чтобы думать, через паузы прогрохотал Сан. — Вы… такое не людить…       — Не любить… — поправила я его привычно, слабо улыбаясь и силясь успокоить здоровяка. — Всё в порядке. Я не злюсь, Сан. Я приболела и мне было нехорошо, но теперь я в порядке.       Сан пялился на меня несколько секунд, щуря совсем узкие щёлочки глаз, лишь подтверждая мою догадку, что видел он должно быть очень плохо.       — Это хорошо… — наконец, морщины на его лбу разгладились, и он даже улыбнулся. Вышло кривовато и чуть неказисто: один уголок губы у него провисал чуть-чуть, в то время, как вторая часть лица была подвижной и абсолютно нормальной.       Я невольно тоже ему улыбнулась: в конце концов, этот страшный окровавленный с ног до головы мужчина в мясницком фартуке и с тесаком, возможно, был самым безопасным из обитающих в стенах "Нотти-Россе" психов.       Однако услышав бряцание из другой комнаты, Сан вдруг схватился за ручку собственного тесака, затеребив его короткими не шибко тонкими мозолистыми пальцами.       — Х-Хозяйка, я… не хочу, чтобы меня тоже сажать на цепь… — понизив голос, он всё равно пробасил, ссутулив широкие плечи и как-то весь неловко скукожился, понурив голову и упираясь взглядом в пол. — Сан больше не шуметь и отвлекать вас…       Я шокированно перевела краткий анализирующий взгляд на занавесь, скрывавшую пастора, размышляя: а не мог ли этот пригрозить душевнобольному оковами ввиду своей неприязни к нему?       А потом я перевела взгляд на мясника, шагнув ближе и скрыв отвращение погладила того по грязному и мокрому плечу.       — Ничего-ничего, — я попыталась натянуть на лицо улыбку, но будто застывшие занемевшие губы, отказывались складываться хотя бы в её подобие, и я бросила эти попытки, в конце концов просто с более мягкой увещевающей интонацией успокаивая Сана: — С тобой такое не случится…       "… милый".       Едва слышное елейно-слащавое эхо прозвучало так близко, что почти приклеилось к моим губам лакричной растопленной помадкой. Так близко, словно… в голове.       Я вздрогнула от того насколько внезапным это было и резко обернулась. В темноте за последними полотнами кожи не было видно никого.       Мы были здесь втроём — Сонхва в другой комнате, Сан, стоящий смиренно за столом и я, напуганная до полусмерти, но всё ещё живая. Однако мне не почудилось, — нечто смотрело на меня из той густой, как дёготь, темноты. Пристально вперилось, таращилось и, словно… ждало чего-то.       Мне привиделось несчастное измождённое лицо пленника на чердаке, эфемерный призрачный грохот массивных чугунных цепей, промозглый ветер. Грудь сдавило троекратно из-за затхлости, запаха сырого мяса и лакричного послевкусия растлевающей внизу мертвечины. Так что я не выдержала, оборачиваясь к мяснику и выходящему из-за занавеси пастору.       — Мне нужен свежий воздух, я поднимусь в сад, — безапелляционно заявила я. Сонхва смерил меня внимательным нечитаемым взглядом и лишь медленно кивнул. Мясник остался неподвижен и на его лице также не отразилось ни единой эмоции — но не оттого, что он хотел их скрыть, а потому что вряд ли хоть немного задумался о сказанном. Я молча подобрала юбки и как можно спокойнее направилась к выходу: шустро поднявшись по тёмной боковой лестнице потайного хода, я вышла в небольшую просторную гостиную, окна которой выходили на задний двор.       Я с трудом раздвинула тяжёлые портьеры цвета застаревшей выцветшей бурой вишни, и моему взгляду открылся раскинувшийся под извергающим потоки дождя свинцово-серым небом небольшой сад, простирающийся до чернеющих виноградных пашен. Донельзя запущенный и мрачный сад. В таких обычно находят безымянные могилы.       Мёртвые колючки гранитно-серого шиповника были выставлены кустами точно жалкая попытка защититься. Бурые сгнившие тыквы с толстыми мясистыми боками, поросшими белыми бородавками грибка, возлежали на грядках, как болезное тело, поражённое гангреной, вылёживает на койке в палате у санитара, в надежде на скорый конец мучений. Дальше на клумбах виднелись взводом солдат пустые, высохшие, серые трубки давно отживших своё летних цветов. В слякоти на дорожках меж грядками собиралась вода, капли дробили отражение скучного бесцветного неба, и в дождевой ряби ничего нельзя было разглядеть. Одинокий вяз с кривым изогнутым стволом корявыми ветками, словно нежелающий отдавать награбленное мертвец или чахнущая над своими сокровищами мумия, скрючился над чернеющим зевом небольшой округлой клумбы, которая недавно точно была вскопана.       Я ощутила какие-то смутные зародившиеся внутри чувства — будто тоже когда-то давно похороненные — и потому решилась приоткрыть дверцу и шагнуть на крыльцо заднего дворика. В лицо мне дыхнуло прохладой и ледяной влагой мокреющего воздуха: по черепице барабанил ноктюрн осенний промозглый дождь, шурша и переговариваясь с шелестящими под каплями листьями деревьев. Я вдохнула полной грудью, наслаждаясь разом смесью запахов: сырость земли, прелые листья, древесная смола и запах мяса, которым тянуло из подвала…       И я поймала себя на мысли, что мне был знаком этот букет ароматов. И сразу же я задумалась — а не был ли это крохотный осколок воспоминаний настоящей Ирэн?..       Поразмышлять над этим как следует мне не дали: Ёсан окликнул меня, прося подойти к нему и помочь с оформлением новых гостей и выписками из банковских бумаг, и вплоть до первых сумерек я, с коротким перерывом на перекус, занималась ими, лишь потом имея возможность подняться к себе и освежиться.       Я послала мальчишку-слугу за водой, и терпеливо принялась ждать, когда он принесёт мне чашу для умывания.       К ужину я решила переодеться в красивое более лёгкое платье насыщенного персидского синего цвета, отороченное золотым узором на лифе и по краю подола (*https://ic.pics.livejournal.com/pulemjotov/45948701/30908/30908_original.jpg, примерно такое). Летящие рукава из шифона были цвета индиго, полупрозрачные, оттеняющие белизну моей кожи. Сидя перед зеркалом я освежилась, нанесла новый более лёгкий вечерний макияж, который можно было несложно и быстро смыть, и принялась за причёску. Расчесав растрепавшиеся свободно ниспадающие пряди, я решилась убрать тёмные волосы в косу, перевивая её жемчужными нитями: методичное равномерное перебирание шелковистых прядей и гипнотизирование своего — Ирэн, не моего — отражения в амальгамной поверхности здорово успокаивало расшатанные нервы.       Глянув за окно, и поняв, что остатки послезакатных красок окончательно потонули в сумраке надвигающейся ночи, я поднялась, расправляя несуществующие складки на своей юбке и бросив последний контрольный взгляд в зеркало, я задула свечи, покидая свою комнату.       В коридоре гуляла тишина, подпитанная тихим звуком чадящих ламп: все гости уже спали в своих комнатах после весёлых танцев, песен, балагура шумных разговоров и сытного ужина, сдобренного огромным количеством хмельного пива. Наша же трапеза лишь начиналась.       Я неспешно спустилась вниз, пройдя знакомым мне коридором до тяжёлой дубовой двери, за которой раздавался гомон голосов. Собравшись с духом, я толкнула дверь и передо мной предстала картина богатого пира. На автомате шагнув вперёд я оказалась в столовой, которая в ночи выглядела совсем не так как утром. На широком чернеющем столе стояло огромное блюдо с запечённым с соусом мясом, нарезанным на куски: рядом была ваза со свежими яблоками и грушами, тарелка со свежей зеленью и овощами, горшочек с рагу из батата, миска с паштетом, несколько бутылей вина в плетёных корзинках. Были зажжены лампы на нескольких стенах, широкий камин был затоплен так, что даже в лёгком платье в комнате было жарко — точно в адовом кострище, — чадили канделябры в углах, и неверный отсвет дрожащих огоньков свечей, плясавших в полумраке, искажал пространство в комнате, меняя тень на свет, а свет на тень…       — Портвейну? — ко мне неслышной услужливой тенью скользнул Ёсан, улыбаясь, но улыбка его из-за неровного переменчивого света и мясного сока на губах и зубах казалась кровавым оскалом.       — Пожалуй. — с трудом сглатывая ответила я, закивав и приняла из рук портье бокал с тёмным напитком.       Задержав дыхание, я опустошила бокал в несколько глотков, морщась, но с трудностями всё же удерживая пьянящую жидкость в желудке. Притуплённое портвейном сознание сделало восприятие окружающего гротескного буйства чуть менее чётким, и возможно лишь это меня и спасло. Я подошла к столу уже ровно и более спокойно, силясь игнорировать то, с каким жаром и аппетитом мои компаньоны набрасывались на угощение: костёр в камине трещал поленьями скромно, а вот констебль Хонджун обнажив кровавые дёсна и страшные заточенные в точности как у акулы резцы впивался в ломти мяса у себя на тарелке и вырывал куски безжалостно и методично. От хруста костей, сломавшихся на его зубах, меня пробрал до леденящего пота. Доктор Минги рядом с хихиканьем возил ложкой по тарелке размазывая рагу и с увлечением облизывая пальцы. Сонхва методично разделял мясную часть, с неприятным звуком щёлкая хрящами и прожёвывая их до вызывающей рвоту тщательности. Юнхо постоянно хватал новый кусок, не доедая старый, и с аппетитом чавкал, постоянно одёргиваемый сидящим рядом Ёсаном, который следил, чтобы бельевщик не подавился, а доктор "не играл с едой". Ёсан, уже явно перебравший с портвейном, сверкал глазами, подмигивал мне и посмеивался, любуясь чудовищным раздраем на тарелке констебля. Все здесь явно наслаждались этой кровавой вакханалией, этим торжественным пиром, все просто сошли с ума…       Остановись, Ирэн.       Ты должна немедленно прекратить. Мы уже договорились, что нужно будет идти на жертвы. Ты сможешь — просто подстройся и сыграй. Заставь себя сыграть, иначе ты не выберешься. А если твои кости будут чернеть в подвалах "Нотти-Россе", то кто сможет остановить этих зверей? Ты одна, Ирэн, и шансов выбраться у тебя ой как мало…       Я протянула руку, накалывая на вилку тяжёлый кусок вырезки, который занял почти половину моей тарелки.       — Эй! — тут же обидчиво окликнул меня Юнхо, возмущённо глядя на мою тарелку. — Ты украла самый сочный кусок — сердцевина всегда самая вкусная… — бельевщик обернулся к пастору, очевидно ища у него защиты. — Скажи ей, Сонхва! Это ведь нечестно…       Я методично отрезала кусочек мясной вырезки, накалывая его на вилку, и посмотрела прямо в распахнутые глаза Юнхо.       И неожиданно я поняла, что нужно было сказать.       — Прости, меня крошка Юнхо, — мои губы будто сами собой сложились в ядовитую донельзя ухмылку. — В большой семье, кто успел — тот и съел.       "Это не говядина — это свинина", убедила я саму себя, пробуя небольшой кусочек, и принялась жевать его: вкус на удивление был… пряный, в меру солёный и перчёный. Мясо не было жирным, но было сочным и запечённым до той степени, когда само будто отваливалось от кости, мягкое, горячее…       Я перехватила взгляд широко раскрывшего глаза пастора с другого конца стола: Сонхва впился в меня взором, словно хотел… не знаю. Взгляд его ввёл меня в сумбурное состояние, возвращая тревогу и страх, так что я просто принялась за картофельное рагу, отпивая дополнительную порцию портвейна, предложенную услужливым Ёсаном. Некоторое время мы продолжали есть и пить, пить и есть, и всё в моей голове начало смазываться. Особенно когда мне показалось, что подошедший ко мне Сонхва предложил: "Потанцуем?".       Возможно в тот миг портвейн ударил мне в голову, однако я не дрогнув вложила свою руку в его, и на небольшом участке у камина мы закружились в странном подобие танца: красные тени, смех, треск пламени, всё это плыло и плыло, вело нас, пока я неотрывно смотрела в чернеющие напротив меня глаза и гадала, насколько же смелой мне можно быть…       — У тебя зрачки сейчас почти заполнили собой всю радужку.       Пастор наклонился, шепнув мне это едва слышно на ухо и уводя меня в очередной поворот.       — Ты либо напугана, либо возбуждена до полусмерти, — продолжил вкрадчивый бархатистый голос, точно ядовитый родничок. — А, может быть, и то, и другое?       Не портвейн ли исказил картину этого вечера? Может быть, яд был в мясе? Какова вероятность, что я сейчас лежала на столе, а пятёрка кошмарных уродливых зверей в костюмах людей, отпиливали мне руки и ноги?..       Картина этого настолько ярко вспыхнула перед моими глазами, дезориентируя, что я не сразу поняла, что пастор всё ещё что-то шептал мне.       — Знаешь, ты бы не заметила, если бы я тебя сейчас убил или трахнул, — я едва не задрожала в его руках, когда Сонхва дико-нездорово ухмыляясь, отодвинулся от меня смотря распахнутыми глазами в которых сидела лишь абсолютная тьма. — Так что бы ты предпочла?       Я вскинула подбородок, прослеживая пальцами фарфоровую ледяную маску его лица и замерла, прерывая этот смертельно опасный вальс, более не желая балансировать на кромках лезвий. Сонхва отзеркалил мои действия, также останавливаясь, но всё ещё гипнотизируя немигающим взором.       — Я предпочту… — выдохнула я ему в губы. — … вначале услышать твой ответ. Потому что края твоих зрачков я даже не могу разглядеть.       Я опустила руку ему на грудь, чуть отталкивая пастора от себя и с лёгкостью освободившись от его объятий отправилась за стол, где все притихли: Минги и Хонджун уносили грязные тарелки и блюда, внося пуддинг на десерт и бокал для вина, а Юнхо и Ёсан оказывается всё это время наблюдали за нашим с Сонхва танцем.       — Браво! Браво, душечка Ирэн! — хлопнул от переизбытка эмоций Ёсан, слащаво улыбаясь, когда я вернулась на своё место. — Я всегда знала, что она хорошо танцует. Блестяще ведёт, не так ли?       Юнхо слабо закивал, стараясь отодвинуться от страшно вращающего глазами Ёсана и опасаясь ловить взгляд того.       — Ёсан, сплошные комплименты, — вмешался Сонхва, вперивая в портье леденящий душу взор. — Ты чересчур нас расхваливаешь.       — Может быть, разве что чуть-чуть, — уже на иной лад пропел Ёсан, отряхиваясь и садясь ровнее. — А мы же сегодня сыграем в маджонг? Давайте в маджонг! Минги! Неси маджонг!..       Доктор послушно удалился, а когда вернулся с бренчащим мешком меня словно бы приморозило к месту: и не из-за взгляда пастора. Нет.       Просто в тот миг я поняла, что мне необходимо будет принести в жертву, кроме моей жизни и свободы. Есть нечто более важное, нечто более значимое и опасное в плане потери.       И когда после Сонхва, Хонджуна и Минги я запустила руку в мешок, когда взяла горсть зубов, я поняла, что жертвой станет мой собственный Рассудок.       Остаток ночи, после игры и возвращения к себе в спальню, я провела наедине со своими страхами, без намёка на сон, оказавшись в странном сомнамбулическом подобии транса; будто несчастный, погребённый заживо под слоем пепла в разрушенной Помпее.       Прохаживаясь по краю пропасти и заглядывая в бездну, в темноте которой таилось моё отчаяние, я цеплялась за тонкую золотую нить надежды — нить возможно более тонкую, чем та, что влюблённая Ариадна вручила своему Тесею. Однако иной нити у меня не было.       Всматриваясь в потолок, по которому из-за лунного света бродили зловещие тени, я силилась представить себе этого загадочного Уёна — пленённого и запуганного, лежащего в цепях где-то на чердаке…