4 • Затишье перед бурей

      Маринетт Дюпэн-Чэн уже несколько часов находилась далеко за пределами привычных ей четырех стен. Она покинула их, когда в небе над городом не было и намека на рассвет.       Маринетт проснулась на пару минут раньше будильника и поспешно отключила его, чтоб ненароком не разбудить Хьюго. Со спокойной душой она распахнула тяжелые шторы, всматриваясь в сумрачную ночь, еще не успевшую стать красивым утром. Город еще не успел проснуться, но где-то там — на горизонте — маячил еще бледный рассвет.       Женщина сладко потянулась, стоя у окна, выпрямляя затекшую после долгого сна поясницу и принялась за рутину, ставшую в последнее время привычной и иногда даже приятной. В тишине сходила в душ, с удивлением отметив, что звук воды сегодня кажется чрезвычайно громким. В кромешной тьме надела привычный костюм-двойку — неотъемлемую часть своего рабочего образа. Наощупь убрала волосы, собирая длинные пряди в низкий пучок. Последним пунктом утренних забот был визит к сыну. Женщина не вторгалась в его личное пространство — во всяком случае, пока мальчик был дома, — поэтому просто слегка приподняла люк, ведущий в его комнату и, увидев свисающую с кровати руку, успокоилась. Люк закрылся так же бесшумно, как и был открыт.        Маринетт едва слышно выдохнула. Он был дома — и это не могло не радовать. Она двигалась максимально бесшумно, чтоб ни в коем случае не разбудить единственного домочадца. Успокоив свою материнскую душу женщина вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь кухни-гостиной.        Мари была заботливой матерью, но иногда просто душила собственного ребенка своими вопросами, внимательностью и опекой. Да и сейчас эта тишина при сборе на работу была лишней.        На самом деле Хьюго влетел в квартиру всего пятнадцать минут назад, пока мать беззаботно, но тихо плескалась в душе. Он неслышно вошел в пекарню через запасной вход, несколько раз уронив при этом ключи. Преодолел лестницу, вошел на кухню через незапертую дверь и, услышав плеск воды, с ужасом понял, что опоздал. Тихо и грациозно — словно проворный кот — он поднялся в свою комнату не издав и звука. И прямо в уличной одежде юркнул под тяжелое одеяло, беззаботно скинув руку с кровати.        За долгое время упорных тренировок он научился многим вещам, что не красили приличного школьника. Он научился лгать, оправдываться и придумывать самые правдоподобные на свете отмазки. В список его достижений входило и мастерское изображение спящего, больного, усталого и попросту грустного ребенка.        Ребенком, кстати, он при этом давно себя не считал.       Хьюго Дюпэн-Чэн стал поистине восхитительным лжецом, однако нисколько этим не гордился. Даже наоборот — старался использовать эти невероятные навыки как можно реже. Ему было стыдно перед матерью, которой он с завидной регулярностью вешал лапшу на уши. Но неприятнее всего становилось в те моменты, когда время от времени вскрывалась какая-нибудь совершенно неочевидная ложь. По иронии судьбы — примерно в тот же момент Хью понимал, что именно этой лжи можно было избежать.        Тем не менее, бессовестно врать он продолжал. В силу своего скудного жизненного опыта и юношеского максимализма молодой человек считал, что у него попросту нет иного выхода. Что ему делать, если мать отчаянно противится его увлечениям и не воспринимает их всерьез, настаивает на мнимой важности учебы и откровенно не в восторге от друзей сына? Только лгать: заниматься своим хобби, прикрываясь учебой, поспешно подтягивать хвосты и не знакомить мать с друзьями, во избежание очередного скандала. Все это нагнетало атмосферу.       Однажды, еще до всей этой ситуации с искусным враньем, в голове мальчика что-то щелкнуло. Он решил сыграть роль идеального ребенка, который соответствовал бы такой идеальной матери. Мальчик считал, что идеального поведения дома будет достаточно, чтоб мать успокоилась и перестала волноваться на его счет. Он был идеальным сыном дома и почти сносным учеником в школе, при этом нисколько не скрывая своего взрывного характера от одноклассников и преподавателей.        В шкуре идеального мальчика Хьюго продержался около двух месяцев. А потом Маринетт вызвали в школу после очередной драки, которую учинил ее сын. Там женщину и посвятили во все грехи и прегрешения ее чада и та, наконец, прозрела. Некоторые вещи о своем ребенке она, честно говоря, знать не хотела. Оставаться в неведении было приятнее, чем разгребать все накопившееся отчаяние в душе мальчишки.       «Тебе же нужен был идеальный сын, — с дрожью в голосе говорил тогда мальчик, — так что же тебе не нравится?»       Именно в тот день в семье Дюпэн-Чэн состоялся пренеприятнейший разговор, плавно перетекший в громкий скандал. Тогда Мари узнала много нового о человеке, которого родила. Она еще не успела отойти от того, что в школе на нее вылили ушат помоев за его поведение, как подоспела новая информация, которая тоже пришлась не по душе.        Маринетт в какой-то степени была готова услышать, что он пропускает уроки, игнорирует устав учебного заведения, ввязывается в школьные разборки и хамит учителям. Это было вполне ожидаемо, учитывая его возраст и вспыльчивый характер, который мальчику, видимо, достался от отца. Но узнать о курении, новой странной компании, сомнительной девушке в неполные четырнадцать — которая еще и старше — было просто ужасно. Не потому что она так критично не одобряла его выбор, а потому что беспокоилась за него и не знала, что с этим делать.        Поэтому она приняла единственное верное решение: одобрила его странное хобби, лишь бы он расстался со своей «плохой» компанией. Выступать на сцене с шуточками казалось куда безопаснее, чем забирать его из вытрезвителя. Одобрила, кстати, тоже с оговоркой. Выбор «профессии» Маринетт явно не одобряла, но препятствовать развитию сына в этом плане не стала. В обмен на это она лишь взяла с мальчика обещание, что тот постарается приемлемо закончить школу. С тех пор она пустила все на самотек, даруя мальчику — так называемую — свободу.        Относительно свободы у госпожи Дюпэн-Чэн тоже были свои представления, поэтому она с завидной регулярностью устраивала в комнате своего ребенка несанкционированный обыск, пока того не было дома. Она воровала у него сигареты, заменяя на пачку презервативов, выливала в унитаз найденный алкоголь. Табак же женщина остервенело кромсала кухонными ножницами и смывала в унитаз. Она, конечно, оставляла пару сигарет для них с Альей, на случай тяжелых разговоров, но мальчик об этом даже не подозревал. Вредной привычке Хьюго, кстати, это нисколько не мешало.       Так было до тех пор, пока Маринетт Дюпэн-Чэн не начала усиленно заниматься своей карьерой. Она — с головой в работе, Хьюго — успешно отыгрывает послушного мальчика. Уставшая за день женщина не замечала, что зачастую юноша тихо уходит ночью и возвращается примерно до первой мелодии её будильника. Да и сам Хьюго старался вести себя идеально, чтоб не дергать мать с работы. Поэтому последние полторы недели выдались довольно тихими: не было ни криков, ни скандалов, ни вызовов в школу или полицию.       Сейчас, когда Мари на работе — квартира полностью в распоряжении мальчика. Если бы он не обещал тетушке Алье держать себя в руках — он завалился бы спать, с удовольствием пропустил бы школу, а после долгого сна позвал бы домой пару друзей, которых мать терпеть не может и  распить с ними по бутылочке пива, попутно обсуждая планы на грядущие выходные.       Но все было не так просто.        Не сегодня.       В итоге он просто стоял на балконе и, с сигаретой в зубах, нервно терзал любимую зажигалку. Попытки выжать из нее хотя бы слабый огонек не увенчались успехом. Зажигалка была старой, явно потрепанной и выглядела, честно говоря, весьма непрезентабельно. Даже отвратительно. В ней быстро кончался газ, поэтому под рукой всегда была какая-нибудь одноразовая дешманская замена, которая спасла и сейчас.         Сигаретный дым мутным облачком поднялся ввысь, быстро растворяясь в воздухе.       Молодой человек нервно затянулся, горло обожгло горьким дымом. Когда-то он убеждал себя, что курит только из-за нервов. Просто ради того, чтоб быть чуточку спокойнее и перестать нервничать из-за ерунды. Честно говоря, в первое время никотин и правда помогал. Стоило сделать пару затяжек и мир переставал казаться таким враждебным. Краски тускнели, пульс замедлялся, и острые углы реальности словно закруглялись, растворяясь в сером облаке. Но сейчас, стоя у балконного ограждения и глядя на мокрый от дождя асфальт, он с горечью понимал: это иллюзия. Хьюго больше не курил, чтобы успокоиться. Он курил, чтобы не сорваться. Чтобы просто постоять в тишине и принять тот факт, что в свои годы он ничего не контролирует.       Молодой человек усмехнулся своим мыслям. Мысль о том, чтобы "перестать нервничать из-за ерунды", теперь казалась издевательской. Ведь именно из-за этой привычки он начал нервничать, когда пачка оказывалась пустой. Именно из-за неё он искал взглядом табачный киоск, в котором мог бы в столь юном возрасте приобрести новую дозу.       Можно сказать, что Хьюго всегда был именно из тех людей, которым нужно знать абсолютно все, чтоб просто чувствовать себя спокойнее и счастливее. Сейчас ему всего пятнадцать лет, но у него уже обострилось чувство справедливости, ну и необходимость защитить мать, причем от чего угодно — будь то его личные тревоги и переживания, или начальник-мудила. Поэтому сейчас мальчик проверял все свои социальные сети, в надежде увидеть в какой-нибудь из них сообщение от знакомой ему с детства журналистки. Но от тети не было ни единой весточки — она словно забыла про уговор.         Мальчик шумно выдохнул и снова затянулся. Спокойствие не проникало в кровь вместе с никотином, и от этого осознания становилось паршиво.       Хьюго ждал известий уже не первый день и, устав от неизвестности, решил сам попробовать найти хоть что-то про этого сомнительного персонажа.       Юноша собирал слухи в заплеванных кафешках, обшаривал бары в поисках грязных сплетен и листал гигабайты одинаковых статей про Адриана Агреста, его отца, их бизнеса, но… этого было невероятно мало. Наверно, именно поэтому Хьюго чувствовал себя неловко и даже как-то неуверенно. Впервые за долгое время он чувствовал себя не охотником за правдой, а жалким мальчишкой, который тычется носом в закрытую дверь. Он привык, что информация — это валюта, что рано или поздно факты сами ложатся в стройную цепочку. Но здесь, цепочка обрывалась, так и не успев начаться.       Везде было одно и то же: «гениальный дизайнер», «наследник империи», «затворник», «загадочный миллиардер». Агрест-старший — самая талантливая загадка Парижа, Адриан — золотой мальчик, которого в свое время мир видел только на обложках глянца и в официальных пресс-релизах, устроенных любимым папочкой. Но что скрывалось за этим фасадом? Почему все интервью с Адрианом были безликими, одинаковыми? Почему никто не слил ни единой компрометирующей фотографии?     Половина сигареты дотлела и обвалилась, опустившись легким пеплом на паркет балкона. Парень недовольно цокнул языком, тут же прикуривая вторую.         Он никогда не признается в этом, но он устал. Очень устал. Прикидываться идеальным оказалось гораздо сложнее, чем он думал, а молчать в ответ на колкости давалось вообще невероятным усилием воли. Молчать, делать увлеченное лицо на уроках, смиренно соглашаться с каждым словом и прятаться в недрах дворика с сигаретой… Это выводило его из себя, а список людей, которым надо начистить физиономию, постепенно пополнялся. Кто-то в этом списке уже прописывался по второму, а то и третьему, кругу. Он боялся сорваться раньше времени, а это означало бы подрыв доверия с госпожой Сезар. Такого он не мог себе позволить.       Хьюго считал, что цель оправдывает средства.       Этот цирк кончится, как только он получит досье на Адриана Агреста.       Юноша затянулся, смакуя дым. Выдох казался слишком шумным и напряженным.         «Это того стоит» — успокаивал он себя. У него часто возникали мысли бросить эту затею к черту и сдаться, но эта фраза действовала как седативное. Она возникала в голове сразу после малейших сомнений, развевая даже самые настойчивые из них.       Он снова поднес сигарету к губам и глубоко затянулся, но все его мысли были заняты матерью. Хьюго никак не мог понять, почему ее новый начальник, вызывал у него такое острое чувство тревоги с самой первой секунды, как только они встретились. Он испытал к нему мгновенную, почти животную неприязнь и желание увести маму от него как можно дальше. Что он, в принципе, и сделал.       Внутри него постоянно звучал один и тот же тревожный голос: «Так не бывает. Никто не берет на работу случайных людей просто от чистого сердца, по доброй воле. У таких поступков всегда есть скрытый мотив, всегда есть какая-то цель». Эта мысль впивалась в сознание каждый раз, когда он вспоминал короткий разговор с матерью.       Именно это убеждение — что за наигранной добротой обязательно скрывается что-то темное и неочевидное — пугало его больше всего.       Хьюго докуривал сигарету, пока и она не дотлела до самого фильтра. Он беспокойно всматривался в сумрак над головой, прокручивая в голове возможное развитие событий. Со стороны казалось, что он ждет ответов, которые вот-вот на него свалятся. Если бы фитнес-браслет на руке не завибрировал — юноша так и стоял бы, задрав голову к тучам, которые с самого утра заволокли небо. Мальчик отстраненно взглянул на время и, увидев цифры на дисплее, в ту же секунду отрезвел. Собрав со стола свои бычки, — чтоб мать не дай бог не узнала, что он курит еще и дома — рывком открыл люк, ведущий в комнату.       Если сейчас он не выйдет из квартиры — он опоздает. Иронично для Хьюго.

•••

      Поведение Хьюго Дюпэн-Чэна за последние недели стало настоящим сюрпризом для всей школы. Учителя переглядывались на педсоветах и пожимали плечами — мальчик, который еще месяц назад мог сорваться из-за любой мелочи, теперь сидел тише воды, ниже травы. Одни преподаватели искренне радовались этим переменам, видя в них долгожданное взросление и обретение дисциплины. Другие же, напротив, настораживались — слишком резким был контраст, слишком идеальным казалось это новое «я» мальчика. Но все сходились в одном: это не может длиться вечно. Это лишь затишье перед бурей, которая неминуемо нагрянет и сотрет всё, что попадется на пути. И каждый с затаенным ужасом ждал этого часа, мысленно готовясь к худшему.       Впрочем, почти никто не замечал, какой ценой дается это показное спокойствие самому Хьюго. Он аккуратно выводил в тетрадях каждое слово лекций, хотя пальцы сжимали ручку так, что костяшки белели. Он пропускал мимо ушей колкости одноклассников, хотя внутри всё кипело от желания ответить так, чтобы у тех навсегда отпало желание шутить. Он молчал, когда учителя говорили откровенную — по его мнению — чушь, хотя зубы сводило от желания вскочить и выложить всё, что он думает об их методах преподавания.       Каждый день был испытанием. Каждый пропущенный удар, каждая проглоченная колкость, каждая подавленная вспышка гнева давалась с трудом. Это было почти физически больно — сдерживаться, когда всё внутри кричит, а желание ответить клокочет в голове, затмевая разум. В ушах стоял непрекращающийся шум от напряжения.  Иногда мальчик скрипел зубами так сильно, что ныли челюсти. Но он терпел. Он заставлял себя быть «хорошим мальчиком», потому что у него была цель, и ради этой цели он мог потерпеть даже это унизительное притворство.       Потому что как только он разберется с начальником матери, как только выяснит, что тот задумал — сможет вернуться к нормальной жизни. К той жизни, где можно было не сдерживаться. Но до тех пор... до тех пор он будет сидеть смирно, стискивать зубы и ждать. Потому что буря, которую все так боятся, уже несколько дней зреет внутри. И когда она вырвется наружу — мало никому не покажется.       Самым пугающим было осознание, что этот бесконечный марафон притворства может продлиться ещё неделю. Все тело уже сводило от желания выплеснуть наружу всё, что накопилось. Нервы были на пределе.       Этот вторник мог бы стать очередным серым и тоскливым днём, каких в его жизни было уже больше дюжины. Но короткое сообщение от Альи — простое «приходи к пяти» — превратило его в самый яркий день месяца. Стоило Хьюго прочитать эти слова, как из груди вырвался долгий выдох облегчения.       Однако время с этого момента будто замерло. Оставшиеся до пяти часы тянулись невыносимо медленно, превращая каждую минуту в пытку. Уроки, которые раньше он хотя бы мог терпеть, теперь казались невыносимо нудными, а держать себя в руках становилось сложнее и сложнее. Но в то же время внутри росло странное, почти забытое чувство, знакомое ему с детства. То самое волшебное предвкушение, которое он испытывал перед днём рождения или в канун Рождества — когда каждая секунда длится вечность, но эта вечность наполнена сладким ожиданием чуда.       И причин для такого воодушевления было две. Во-первых, этот изнурительный спектакль под названием «примерный Хьюго» наконец-то закончится, и он сможет вздохнуть полной грудью, сбросив маску. Во-вторых, у него в руках окажется бесценный материал — его собственный ящик Пандоры, который он сможет использовать в благих, как он сам считал, целях. Досье на Адриана Агреста даст ему полный контроль над ситуацией. Теперь он точно будет знать, чего ожидать от этого белобрысого смазливого олигаршонка, которого он возненавидел ещё до того, как узнал по-настоящему.       Мальчик с огромным трудом досидел до конца занятий. Как только он вышел из ворот коллежа, ноги сами рванули вперёд, готовые сорваться на бег, но он вовремя одёрнул себя. До встречи с тётушкой оставался целый час, а идти пешком — от силы полчаса. Спешить было некуда. Заставляя себя замедлиться, он брёл по мокрым улицам, едва волоча ноги и уставившись в экран телефона, пытаясь убить время. Но как он ни старался растянуть путь, уже через сорок минут показался знакомый раскидистый каштан, под которым мокла деревянная скамейка.       Погода была отвратительной для ожидания. Тяжёлые капли дождя падали с неба, затекая за воротник кофты и вызывая по спине неприятные мурашки. Хьюго подошёл к подъезду и посмотрел на знакомые окна третьего этажа — за ними было темно. Свет не горел. Значит, тётушка ещё не пришла.       Оставалось только одно — ходить туда-сюда, пытаясь не замёрзнуть окончательно. Хьюго начал нарезать круги: от подъезда до каштана и обратно, обходя лужи и машинально вглядываясь в своё отражение в них. Волосы промокли до нитки, тяжёлая холодная кофта прилипла к телу, а обувь противно хлюпала при каждом шаге, наливаясь водой. Он сжал зубы и засунул руки в карманы, пытаясь хоть немного согреть пальцы. Мальчик не знал, сколько ещё он сможет продержаться в этой ледяной пытке — время тянулось бесконечно, а дождь, казалось, только усиливался. — Давно ждешь? — она тихо подошла сзади. Алья заметила юношу, когда парковала машину.    — Минут двадцать, наверное, — простучал он зубами.   — Боже мой, ты же простынешь.       Журналистка буквально втянула Хьюго в квартиру, не дав даже рта раскрыть. Пока он, дрожащими пальцами расшнуровывая мокрые кроссовки, пытался справиться с непослушными шнурками, Алья уже метнулась в ванную и вернулась с большим махровым полотенцем. Не спрашивая разрешения, она накинула его на голову парня и принялась энергично растирать мокрые волосы, приговаривая что-то о том, что «дети в твоем возрасте должны иметь хоть каплю инстинкта самосохранения. А еще зонт!».       Хьюго позволил ей командовать, чувствуя себя неловко и вместе с тем благодарно. Редко кто позволял себе с ним такую фамильярность — и он ловил себя на мысли, что это отчего-то приятно. Женщина усадила его в мягкое кресло, подвинула ближе к батарее и строгим, не терпящим возражений тоном, велела немедленно снять с себя всю мокрую одежду. Сама журналистка уже доставала из шкафа большой, явно мужской, домашний костюм. Хьюго замялся, но женщина лишь усмехнулась и, оставив вещи на журнальном столике, вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.       Мальчик остался один. Он быстро стянул с себя промокшую до нитки кофту и штаны, которые хлюпали при каждом движении, и, поежившись от холода, натянул предложенный костюм. Тот оказался чуть великоват — рукава пришлось несколько раз подвернуть, а штанины собрались гармошкой на щиколотках, но ткань была мягкой, тёплой и приятно пахла чем-то свежим, что почти сразу согрело продрогшее тело. Он забрался с ногами в глубокое кресло, поджав колени к груди, и рассеянно принялся вытирать влажные волосы полотенцем. Впервые за этот долгий день он чувствовал, что находится на своем месте. Пусть и в весьма непрезентабельном виде. — Ты кофе будешь? — журналистка появилась в дверях совершенно бесшумно, словно никуда и не уходила. — Мне на работе посоветовали новый сорт, теперь вот ищу с кем продегустировать.    — Да, — протянул школьник, — буду. А ты нашла что-то важное по моей просьбе?   — Сомневаюсь, что для тебя там найдется что-то интересное.       Журналистка лениво выпорхнула из комнаты и уже через минуту вернулась, держа в руках нечто внушительное — тяжелую, разбухшую от бумаг папку, которую она с легким усилием водрузила на столик перед Хьюго. Алья одернула свитер и, махнув рукой в сторону кухни, бросила через плечо:  — Полистай пока, а я кофе сварю.       И Хьюго не пришлось повторять дважды.       Стоит отдать Алье должное — она поработала на совесть. Папка оказалась не просто полной, а буквально разрывающейся от информации: толщина её достигала добрых десяти сантиметров, и, судя по тому, как туго натянулась резинка, удерживающая содержимое, бумаг было так много, что обложка едва справлялась с нагрузкой. Черный картон был обрамлен кислотно-зелеными полосами, словно светящимися в полумраке комнаты, а кое-где из-под обложки торчали уголки выпадающих документов — они явно не помещались и норовили выскользнуть на свободу. Резинка плотно врезалась в картон, оставляя на обложке глубокие заломы, и Хьюго с затаенным дыханием провел пальцем по этому следу, чувствуя, как внутри разливается предвкушение. Он медленно, почти торжественно, снял резинку — та с тихим хлопком выпрямилась, освобождая содержимое, — и осторожно приоткрыл папку.       Внутри его ждал настоящий клад. Во всяком случае, он на это надеялся. Вырезки из газет и журналов, распечатки статей, фотографии, копии каких-то документов, личные заметки Альи, исписанные мелким, убористым почерком. Все это было аккуратно рассортировано по разделам, помечено стикерами разных цветов и датами. Хьюго провел рукой по верхнему слою бумаг, ощущая под пальцами шершавую поверхность старых газет и гладкий блеск свежих распечаток. Где-то среди этого многообразия лежала правда об Адриане Агресте — и он готов был потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы ее отыскать.       Своей дотошностью Хьюго был похож на мать: он не пропускал ни страницы, вчитываясь в каждое слово, стараясь запомнить каждую цифру. С интересом просматривал каждую вырезку, старательно разбирал почерк Альи и внимательно рассматривал каждое фото, что попадалось под руку. Если бы он был так внимателен в школе — цены бы ему не было.        Запах свежемолотого кофе начал растекаться по квартире, смешиваясь с ароматом старой бумаги и типографской краски, которым пахла папка. Хьюго сидел неподвижно, лишь глаза быстро бегали по строчкам. Палец скользил по тексту, словно он пытался физически ощутить каждую букву, впитать информацию кончиками пальцев.       Алья украдкой поглядывала на него через дверной проём, помешивая кофе в турке. Она невольно улыбнулась, глядя на то, как мальчишка буквально растворился в бумагах. Хьюго сидел, сгорбившись над папкой, и водил указательным пальцем по строчкам, словно боялся упустить даже запятую. Свет падал на его мокрые ещё волосы, и Алье на мгновение показалось, что она видит призрак прошлого — ту самую девчонку, которая когда-то так же самозабвенно увлеклась одним юным блондином.  — Да, лет пятнадцать назад Мари была такой же одержимой Адрианом Агрестом, — тихо произнесла журналистка, прикуривая сигарету у открытого окна. — Надеюсь, он не будет составлять график Адриана и следить за ним…       Алья выпустила дым в сырой вечерний воздух и задумчиво посмотрела на Хьюго. Он даже не поднял головы, настолько был увлечён чтением. Она покачала головой — вот ведь как оно бывает. Яблоко от яблони недалеко падает. Только этот, в отличие от своей матери, искал не любви, а правды. Или, по крайней мере, ему так казалось.       Кофе в турке уже закипал и Алья ловко сняла её с огня, разлила ароматный напиток по чашкам.       Она ничего не могла с собой сделать, но в Хьюго она видела Маринетт и Кота Нуара.        Да, внешне мальчик может и был похож на Мари. Те же волосы, схожая мимика, аккуратный нос. Однако, характер у него был такой же взбалмошный и открытый, как у Кота. Хьюго обожал мать, носил её на руках, и в этом Алья видела отражение той любви, которую когда-то питал к Ледибаг её загадочный рыцарь в чёрном. Жаль, что никто не знает, кем на самом деле был тот супергерой в латексном костюме. Может, он захотел бы общаться с Хьюго. Мальчику явно не хватает отцовского внимания. Хью, конечно, этого никогда не говорил, но… все могло быть иначе.        Женщина тяжело вздохнула и поставила поднос на стол. Она подошла к кухонному шкафчику, открыла маленький ящичек и достала оттуда почти пустую бутылку коньяка. Плеснула немного в свою чашку, прислушиваясь к тому, как золотистая жидкость смешивается с чёрным кофе. Бутылка с глухим стуком вернулась на место, а Алья взяла поднос и направилась в комнату, стараясь стереть с лица грустную улыбку. Хьюго не должен был видеть её такой. У него и без того было достаточно забот. — Ну что, нашел то, что искал? — произнесла она, стоя в дверях с подносом. — Не особо, — мальчик переместил папку себе на ноги. — Ты слишком похож на свою маму, — протянула женщина, водружая на опустевший стол поднос.   — Почему? — Хью не отрывался от чтения, ритмично постукивая костяшками пальцев по коленке.   — Так же одержим симпатичным блондином, — Алья отхлебнула из своей кружки. — Пей, пока не остыл.       Смысл слов тетушки дошел до мальчика не сразу. Но когда дошел — он театрально захлопнул папку, заботливо закрыл её на резиночку и положил за спину.    — Продолжай, — мальчик вопросительно вперился в журналистку, которая задумчиво разглядывала свой кофе.   — Юная Маринетт Дюпэн-Чэн отдала бы за эту папку не только всё свое имущество, но и свои органы, — женщина искренне рассмеялась. — Она была слишком увлечена Агрестом младшим, ну а мы с девочками пытались помочь им сойтись…   — Моя мать и… Оно? — Хьюго скривил презрительную гримасу и ждал от госпожи Сезар хоть какого-то ответа.        И она ответила. Вернее, поведала мальчику интересную историю из молодости его матери. Отчасти, ему не хотелось копаться во всем этом, но, чтоб видеть картину целиком, пришлось узнать многое о школьных годах Мари. Алья старалась преподносить всю информацию как можно аккуратнее, чтоб не подорвать авторитет Маринетт в глазах сына.          Сначала журналистка решила рассказать вкратце обо всей ситуации: о том, как маленькая скромная девочка всеми доступными методами старалась заполучить парня, который не обращал на нее и малейшего внимания; о том, как вся дружная женская компания пыталась изо всех сил помочь подружке достичь ее цели.    — И он правда не замечал всего этого? — Хьюго с недоумением посмотрел на Алью. Он порылся в своих мокрых джинсах и выудил из кармана пачку сигарет. — Он либо притворяется, — парень достал сигарету, которая чудом не промокла, — либо тупой до невозможности.   — Убери эту гадость, — женщина сложила руки на груди, демонстративно закатив глаза. — Ну а выводы делай сам, папка у тебя есть.    — Расскажи мне все, что сама помнишь, — Хью недовольно уставился на собеседницу, ожидая каких-нибудь душещипательных подробностей. — Сначала ты расскажи мне, зачем тебе копаться во всем этом?        Алья демонстративно отпила свой волшебный кофе, погружая комнату в тишину. Она рассматривала мальчика, пока тот усиленно подыскивал нужные слова, чтоб коротко и емко объяснить ей, зачем ему вдруг понадобилось все это. Журналистка всегда относилась к нему с уважением и заботой. И зачастую выполняла его просьбы, даже не спрашивая целей. Так уж вышло, что она испытывала некоторую слабость к этому ребенку и готова была баловать его больше, чем родная бабушка. — Он предложил ей работу, — произнес наконец Хьюго. — И его предложение кажется мне весьма подозрительным.       В ответ Алья лишь улыбнулась. Она видела, как это было на самом деле, но рассказывать подробности пока не спешила. — Такие как он, — деловито продолжал мальчик, — никогда не делают такое по доброте душевной. Я пока не понимаю его целей, вот ты и поможешь мне в этом разобраться. — Ты опять ищешь подвох там, где его нет, — произнесла журналистка, слегка улыбнувшись. — Это было при мне, и никаких скрытых мотивов там не прослеживалось. — Так ты расскажешь мне про их отношения с моей матерью?       Алья немного замялась, но кофе с коньяком слегка отключали рамки приличия. К тому же, возможно именно этот разговор поможет Хьюго не быть бараном и правильно общаться с девушками?        В итоге слегка захмелевшая женщина вывалила на юношу все, что помнила из своей бурной молодости. Она начала издалека: с самого начала. С того, как познакомилась с запуганной девушкой. Как к ним в класс пришел знаменитый новенький, за которым гонялась добрая половина города. Поведала о том, что и Маринетт попала в ту часть городского населения, которая слишком уж неровно дышала в сторону блондина. Рассказала, как Маринетт была неуверенна в себе и боялась даже заговорить с Адрианом. Как была не в силах оставить ему даже голосовое сообщение, и как потом Мари беззастенчиво украла его телефон, чтоб удалить то голосовое, что оставила случайно. Между делом Алья поведала и про огромный плакат с расписанием Агреста-младшего, и про модельные фотографии мальчишки, развешанные по всей комнате.       Хьюго скривился. Теперь эта комната принадлежит ему и мысль о том, что раньше на стенах его убежища висел смазливый блондин, сводила с ума. Становилось противно от одного только осознания, что на стенах его комнаты когда-то висел плакат с богатым и успешным ныне мужчиной. — Протру стену с хлоркой… — с отвращением пробубнил юноша.   — Не переживай, — Алья засмеялась, — она сняла их, причем еще до того, как начала встречаться с твоим отцом.    — Все равно неприятно.        На этом журналистка не остановилась и коротко пересказала разговоры на их прошедшей дружеской встрече. Вернее, пересказала почти весь рассказ Адриана о своей жизни после выпуска. Рассказав о смерти Агреста-старшего, журналистка тут же показала рукой на уголок папки, который торчал из-за спины Хьюго. Он не мог понять, что женщина от него хочет, поэтому просто протянул ей документы. Алья пролистала папку, перевернула в сторону Хьюго и настойчиво ткнула в один из листов.   — На недавней встрече он соврал нам, — женщина многозначительно кивнула. — Он сказал, что уехал после смерти отца, но поступление датируется годом позже. Да и о девушке Адриана неизвестно вообще ничего, будто она воображаемая.   — Это только подтверждает, что он лжец, — победно улыбнулся Хьюго. — Знаешь, — аккуратно начала Алья, — у каждого из нас есть свои причины лгать или недоговаривать, — она выдохнула и улыбнулась. — Это не делает нас плохими. Вот и о нем не думай слишком плохо, он еще ничего плохого тебе не сделал. — А еще у каждого из нас есть свои причины недолюбливать определенных людей, — в тон женщине ответил Хью. — Поэтому… не обижайся, но я сам разберусь во всем этом, пока ваш святой Адриан не успел сделать нам что-то плохое. — Ну, твоей матери обычно не нравились плохие люди, — произнесла Алья и залпом выпила оставшийся кофе.       Заметив, что журналистка начала заметно клониться в сторону и говорить чуть медленнее, чем обычно, Хьюго засобирался домой. Во-первых, он совершенно не знал, как вести себя с пьяной взрослой женщиной — это было за пределами его жизненного опыта, и инстинкты подсказывали ему скорее ретироваться, пока ситуация и вовсе не стала неловкой. Во-вторых, ему хотелось самостоятельно изучить всю полученную документацию, и сделать это в одиночестве, причем без алкогольного амбре на заднем плане.       За время этого импровизированного чаепития юноша успел полностью высохнуть, а дождь за окном и вовсе стих, оставив после себя лишь мокрый асфальт и тяжёлые тучи, отражающиеся в лужах. О недавнем ливне напоминали лишь мокрые кроссовки у входной двери. Хьюго с лёгкой гримасой сунул ноги в ещё влажную обувь, тепло распрощался с Альей, и, накинув мокрую куртку на плечи, вышел на прохладный вечерний воздух.       Ноги сами несли его в сторону дома. Ему хотелось поскорее оказаться в родных стенах, где пахнет выпечкой и горьким кофе. В голове уже рисовались картины уютного вечера: спящая мать, балкон, сигареты и папка с документами, которую можно будет изучать до глубокой ночи.       Когда Хьюго подошёл к своему дому — его ждал сюрприз. Он ожидал увидеть в окнах тёплый жёлтый свет — мать обычно возвращалась раньше и суетилась на кухне, готовя ужин. Однако квартира встретила его темнотой. Слабый свет уличных фонарей проникал через окна, отбрасывая на стены незамысловатые тени.       Хьюго решил не включать свет. Он прошёл в ванную почти на ощупь, стараясь не шуметь — на случай, если мать всё же спит в соседней комнате. Мальчик быстро стянул с себя влажную одежду, бросив её в корзину для белья, и нырнул под горячие струи душа.       Когда он вышел из ванной свежим и чистым, голова стала ясной, как никогда. Он вышел на маленький балкончик даже не просушив волосы. Ночной воздух был прохладным и свежим, пахло мокрым асфальтом и неизбежной осенью. Хьюго устроился в уютном кресле и с наслаждением закурил.        Начать он решил с самого начала — с самых первых заметок, которые уже успел увидеть, но еще не успел рассмотреть.       К великому разочарованию юноши — в документах не было ничего примечательного.        Школьные годы Агреста-младшего не отличались особым озорством. Мальчик был послушным, пропускал уроки крайне редко, да и администрация учебного заведения по этому поводу не волновалась. Множество кружков, секций и дополнительных занятий и вовсе лишали мальчика свободного времени.       После школы он пропустил год, потом поступил в институт. В то время так делали многие. Брали небольшой перерыв, чтоб понять, чего хотят на самом деле от этой жизни в целом и от себя самого в частности. Видимо, огромное количество дополнительных занятий оставили свой отпечаток и юноша долго определялся, какое из направлений выбрать.       О студенческих годах Адриана Агреста тоже было не так много информации. Парень учился и работал. Будто никаких иных интересов за ним не наблюдалось, что настораживало. Не было информации ни о друзьях, ни о знакомых, ни о девушках. Лишь табели успеваемости и официальные бумаги с многочисленных работ и подработок.  За ним числились лишь редкие звонки Натали, Феликсу и тетушке Амели.         И это казалось странным. Молодой человек, в весьма интригующем возрасте, недурен собой… При этом ни друзей, ни девушки.        «В жизни не поверю, что этот мажор не пил и не трахался в студенческие годы» — подумал Хьюго, перелистывая очередное заявление на увольнение.       Сейчас такое представить сложно. А учитывая дальнейшие документы, касающиеся работы — вовсе невозможно.        Хьюго увидел уже знакомые статьи об исках в сторону Адриана. Порядка десятка женщин заявляли, что начальник домогался их прямо на рабочем месте. Хью не знал чему верить: «пострадавшим» женщинам или господину Агресту, который отстаивал свои права в многочисленных судах и подавал ответные иски за клевету.  Все документы говорили о том, что Адриан Агрест выигрывал каждое дело, обеляя свое честное имя. Некоторые из женщин даже признавались, что целенаправленно оболгали малого человека, дабы женить его на себе или просто завязать какие-то неформальные отношения, помимо рабочих.        Хьюго так и просидел бы на балконе, изучая в полутьме статьи, фотографии и прочие документы, но у самых дверей пекарни послышался тихий шум мотора. Свет автомобильных фар был слишком ярким для этого времени и, само собой, привлекал внимание. Мальчик аккуратно выглянул вниз, рассматривая подъехавшую машину. Она казалась ему знакомой, и он почти сразу понял почему: водительская дверь открылась и из машины вышел молодой мужчина. Его волосы в свете фонарей и фар светились, словно гладкий шелк. Мужчина подошел к пассажирской стороне, открыл дверь и галантно подал руку девушке, которая поспешно вышла из машины.       «Мда, беда пришла откуда не ждали» — подумал Хьюго, завидев мать.        Эти двое стояли около пекарни, мило о чем-то беседуя. Слов было не разобрать, но было понятно, что даже сейчас они не хотят быть услышанными: снизу доносились лишь тихие смешки и игривый полушепот.        Казалось, что ничего плохого не произошло. Просто коллеги решили вместе доехать до дома, а сейчас просто мило беседуют о чем-то своем. Возможно, они даже обсуждали работу. Только вот это не коллеги, а начальник и подчиненная, и ничего общего у них не может быть. Пока у Хьюго в голове роились не всем понятные мысли — Маринетт успела попрощаться с начальством и зашла в дом. Юноша прикинул, что где-то через минуту она уже будет в квартире.   — Эй, можем поговорить? — крикнул он неожиданно для самого себя.       Мужчина под балконом ошеломленно оглянулся. Пару секунд он не понимал, откуда доносится звук, но, увидев на балконе молодого человека, невозмутимо облокотился на машину и скрестил руки на груди. — Мне подняться? — ответил Адриан в том же тоне. — Не, утруждайтесь, — картинно поклонился мальчишка, — я спущусь сам.       Хьюго тут же пропал с балкона. Он быстро спустился вниз, вышел через запасной выход и тут же предстал перед собеседником. Предстал, кстати, прямо в домашних тапочках—собаках.       Они обменялись изучающими взглядами и Адриан тут же заговорил. — Так в чем проблема? — он все так же опирался на машину, всем своим видом демонстрируя уверенность. — Ну, может в том, что ты подбиваешь клинья к моей матери? — Хью сунул руки в карманы, чтоб не выдавать волнение постоянным постукиванием пальцев друг о друга. — И с чего ты это взял?  — А, то есть вы, господин Агрест, подвозите до дома всех своих работников?       В ответ блондин лишь рассмеялся и направился к водительской двери. — Если это все, то я поеду. — Такой игнор красноречивее любых ответов, — прыснул мальчик. — Только имей ввиду одно — Маринетт Дюпэн-Чэн не игрушка, которой можно попользоваться и выбросить, — голос мальчика звучал непривычно твердо и решительно. — Я и не собирался, — Адриан опешил от такого напора, но с самым безразличным видом сел за руль.        На самом деле Агрест-младший ни о чем таком и не думал. Во всяком случае, пока этот наглый мелкий пацан не озвучил вслух все свои предположения. В одном мальчик был прав: кого попало Адриан в свою машину не сажает.        Сейчас он ехал домой по промокшим дорогам, но всеми мыслями был в недавнем разговоре.       С момента устройства на работу Маринетт Дюпэн-Чэн, он стал относиться к ней слегка иначе. Особенно когда в один прекрасный день начал анализировать их взаимоотношения в школьное время.       Да, с высоты своего возраста и жизненного опыта он уже понимал, что когда-то давным-давно Мари была влюблена в него. Однако, сейчас у нее есть ребенок, причем довольно взрослый. И, судя по произошедшему разговору, смелый и своенравный. Маринетт больше не заикается, разговаривая с ним, ее глаза больше не горят при взгляде на него: в них больше нет того очаровательного обожания, которое Адриан хотел бы сейчас видеть и ощущать в свою сторону.       Она стала холодной, рассудительной и равнодушной. Маринетт заботила лишь работа и то, что происходит у нее дома. За все время у нее была лишь одна претензия — и та по поводу коллег. Она не делилась ничем личным, не пыталась заигрывать, как это делали другие девушки в офисе. Эта максимальная закрытость напоминала Адриану Агресту девушку, которую тот когда-то давно знал и очень сильно любил. Когда-то из-за той самой девушки он поклялся больше не заводить романтических отношений, но сейчас и сам не заметил, как начал испытывать что-то вроде симпатии к столь независимой особе.        Он начал заботиться о ней.       Проявлялось это в различных мелочах, которым Мари даже и не думала придавать какого-то значения.        Кофе на работу, совместный обед, совместные поездки по работе. Адриану хотелось сделать женщине приятно, но чтоб при этом она не чувствовала себе неловко. Он не смел грубить коллеге, ставить в неудобное положение перед коллективом, не обсуждал ее решения при всех — лишь наедине.        Господин Агрест старался стать лучшим другом для Маринетт. Но выходило у него это не особо хорошо. То ли дама не замечала его намеков, то ли целенаправленно их игнорировала, стараясь отстраниться как можно дальше.        Да, была у Маринетт Дюпэн-Чэн одна проблема. Она боялась хорошего отношения к себе со стороны мужчин, потому что попросту не верила в то, что ее могут искренне ценить и уважать. А теперь Адриан Агрест стал мужчиной, который оказывает ей знаки внимания, хоть и дружеские.        Тем временем Хьюго вернулся домой. Мать в этот момент снова была в душе и не заметила отсутствия молодого человека. Он снова пробрался на балкон, постоял там пару минут, убеждаясь, что Адриан Агрест уехал от их жилища и, удовлетворенный, вернулся в свою комнату. Хью сделал вид, что корпит над уроками, но головой все еще был в той папке с документами, которая сейчас мирно лежала под кроватью.  — Как день прошел? — Маринетт появилась словно ниоткуда. Она не стала заходить в комнату, а просто встала на лесенке, приоткрыв люк.  — Все хорошо, только промок по пути домой, — констатировал юноша, не вдаваясь в подробности. — У тебя все хорошо? — женщина спросила это будто вскользь, но тут же замерла, ожидая ответа. — Да, лучше всех.       Мари не ожидала от сына какой-то невообразимой отдачи, честности или откровенных разговоров, но в последнее время ее смущало поведение сына.       Естественно, разговоров по этому поводу между ними не будет.        Она никогда не узнает причин этого затишья, но попадет под страшную бурю, как и все остальные. Банально, но она уже стала ее гипоцентром, с которого все началось.