5 • Буря

      Сегодня было то утро, когда Хьюго проснулся в прекрасном расположении духа. Такое случалось достаточно редко, особенно за последнюю неделю. Но именно сегодня погода как нельзя лучше отражала настроение мальчика.       Яркое солнце врывалось в комнату, озаряя своим тёплым светом каждую — даже самую мелкую — частичку интерьера. Приветливые лучики солнца скользили по столу, кровати, шкафам, отражались от зеркала и растворялись где-то под потолком, у люка, ведущего на балкон.       Матери дома уже не было. Она ушла с рассветом, и Хьюго это слегка напрягало. Насколько он помнил, рабочий день матери начинался с восьми утра. Однако в последнее время она уходила из дома гораздо раньше, чем требовалось. Это стало первым тревожным звоночком для мальчика, который отчаянно не понимал, что можно делать в офисе с рассвета и до позднего вечера.       Хьюго сел на кровати и сладко потянулся, отгоняя тревожные мысли.       Тишина, пустота. Покой. Запах свежей выпечки и горького кофе, ставший обыденностью. Чистая турка с водой, стоящая прямо на плите. Два кусочка хлеба, загруженные в тостер. Сиропы, стоящие на столешнице вместо привычного кухонного шкафа. Записка на холодильнике с фразой «Буду поздно. Люблю».       Пусть Маринетт и не было дома — о сыне она немного позаботилась. Мальчику понадобилось пятнадцать минут, чтобы приготовить себе привычный завтрак и с удовольствием распластаться на кухонном диванчике с чашкой кофе в руках.       Мальчик с удовольствием сделал глоток кофе без сахара, откусил бутерброд и с упоением откинулся на спинку дивана. Он жмурится от удовольствия, пока горячий напиток приятно разливается по горлу.       Превосходно.       Впервые за долгое время всё идёт по плану.       В квартире ничего не изменилось, но Хьюго мог поклясться, что на кухне пахнет не бутербродами и кофе, а… свободой. Сладковатый, едва уловимый запах заполнял ноздри, медленно проникая в лёгкие. Хью чувствовал себя пленником, который вырвался из подвала спустя месяц ежедневных романтических свиданий с крысами и тараканами.       И даже сейчас — безбожно опаздывая на уроки, будучи в домашней одежде и даже не умываясь, — он чувствовал себя совершенно счастливым. Он счастлив вернуться в привычную колею, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести и ни капли стыда.       Во внутренний дворик коллежа он ввалился ближе к концу второго урока. Вальяжной походкой Хьюго прошёл к лавочке и плюхнулся на неё, всем своим внешним видом демонстрируя, что эта лавочка, вообще-то, и есть конечная точка сегодняшнего путешествия. Он вытащил из бокового кармана рюкзака пачку сигарет и медленно стянул с неё плёнку. — Да ладно, — шепеляво прозвучало из-за спины, — наш отличник сегодня опаздывает…       Хьюго медленно повернулся, чтобы узреть обладателя этого мерзкого голоска, и закатил глаза. Это конопатое лицо было для юноши ещё неприятнее, чем голос. Рыжая чёлка спадала на лицо, слегка кривой нос обрамляли веснушки, а глуповатая ухмылка так и просила стереть её с лица. — Сдаёшь позиции, Дюпэн-Чэн, — белёсые брови приподнялись в театральном изумлении. — Рот закрой, пока я сам этого не сделал, — сквозь зубы процедил Хьюго, закуривая сигарету.       Он затянулся, в абсолютном спокойствии развалившись на лавке. У него уже чесались кулаки, да и это лицо всем своим видом просило его подпортить. К тому же имя этого рыжего уродца было первым в списке на зачистку физиономии. Однако если бросаться на каждого, кто несёт бред — психбольницы останутся без привычного контингента. — А, я понял… — парень обошёл лавочку и немного наклонился над Хьюго. — Тебе наконец-то дала Мишель, и ты поверил в свою уникальность…       Рыжий громко рассмеялся. Гнусно, противно, мерзко. Так, будто эта пошлая шутка была самой искромётной в его жизни. Смех разнёсся по двору, привлекая внимание таких же прогульщиков.       И Хьюго не сдержался. Он уже не думал — просто действовал. Как знал, как умел.       Рывок — и рука уже сжимала ворот рубашки оппонента. Кулак влетел точно в бледную, усыпанную веснушками щёку, и та мгновенно начала краснеть. Звук удара был глухим и коротким, а в груди Хьюго разлилось тёплое, почти сладкое чувство облегчения. Он ударил не потому, что хотел причинить боль — он ударил, потому что слова этого парня отзывались в нём кое-чем глубоко личным. Тем, что он не мог позволить топтать.       Рыжий, не ожидавший такого сногсшибательного ответа, отшатнулся, но тут же попытался ударить в ответ. Его кулак пронёсся мимо лица Хьюго, он промахнулся и просто толкнул его в плечо, заставив мальчишку вдавиться в спинку лавки.       Но это длилось долю секунды. Хьюго вскочил, схватил рыжего за руку и повалил на землю, заламывая плечо под неестественным углом. Противник взвыл от боли, но продолжал дрыгаться, пытаясь ногами скинуть с себя балласт. Ему это удалось — он сбил Хьюго на землю, и они покатились по траве, обмениваясь ударами и нечленораздельным рычанием.       Звонок с урока прозвенел, но никто не обратил на это внимания. Наоборот — школьники начали высыпать во двор, собираясь вокруг дерущихся, образуя живое кольцо. Кто-то наблюдал, кто-то подбадривал, а кто-то просто стоял с открытым ртом. Ситуация резко изменилась, когда рыжий грузный паренёк забрался на Хьюго и начал с остервенением бить его по лицу. Но тут из толпы вылетели двое тощих юношей, похожих друг на друга как две капли воды. Они схватили зачинщика под руки и с силой оттащили его к лавочке, буквально вырывая из драки. И, надо сказать, сделали это очень вовремя. Спустя пару секунд над школьным двориком прогремел низкий, властный голос: — Оба ко мне в кабинет!       Месье Дамокль. Седовласый, суровый и явно не в духе. Он стоял в дверях школы, скрестив руки на груди, и его взгляд не предвещал ничего хорошего. Убедившись, что его услышали, он тут же удалился.       Хьюго с трудом поднялся на ноги. Голова гудела, в ушах стоял противный звон, а правая рука отказывалась слушаться. Каждое движение, почему-то, отдавалось острой, режущей болью. Он глянул на неё с недоумением, не понимая, почему конечность вдруг перестала подчиняться. На губах и подбородке запеклась кровь, смешанная с грязью, футболка была порвана у ворота и покрыта бурыми пятнами, джинсовка стала серой от пыли и следов потасовки. Лишь рюкзак валялся в нескольких метрах: закрытый, слегка пыльный, но целый. Будто ничего и не произошло.       Но юноша, полный чувства собственного достоинства, подхватил свой рюкзак, нисколько не пострадавший в пылу драки, и уверенно зашагал вслед за директором. Нет, это была не показная бравада, а самая настоящая уверенность в собственной безнаказанности. Вернее, уверенность в том, что ничего нового и ничего интересного не произойдёт. Очередной вызов матери в школу, полиция, знающая его в лицо, и стандартное наказание — ничего страшного. Ничего такого, чего Хьюго Дюпэн-Чэн не пережил бы раньше.       Минута — и Хью уже в кабинете директора. Развалился на крохотном кожаном диване и играет в гляделки с рыжим ублюдком, который недавно беззастенчиво зубоскалил в его сторону, а сейчас невинно смотрит в глаза директору и лопочет что-то о своей невиновности, попутно обвиняя Хьюго во всех грехах.       Игнорируя все юношеские уловки, месье Дамокль позвонил по внутренней линии в медицинский пункт школы, срочно вызывая медсестру в свой кабинет. Нет, мужчина и сам дошёл бы до медсестры, но очень уж не хотел потом возвращаться к очередной бойне. Это не первый случай драки в школе, и, видит бог, далеко не последний. Однако больше четверти конфликтов почему-то возникает именно между этими двоими. Хьюго Дюпен-Чен и Элиот Ластьен вечно не могут что-то поделить и даже как-то подрались в кабинете директора, пока тот отлучился из кабинета на несколько минут.       Денис Дамокль был мужчиной грозным и, в большинстве своём, уже седым, но считал, что лишние белоснежно-серые пряди ему сейчас совершенно ни к чему. Возраст ещё не тот.       Однако эти двое, похоже, считали иначе.       Он опустил трубку внутреннего телефона и устало посмотрел на мальчиков, сидящих перед ним в разных концах кабинета. — Я понимаю, что вы двое молоды и горячи, — начал он, и его брови невольно сдвинулись к переносице. — Но это была уже последняя капля, — месье Дамокль шумно выдохнул, взглянув на часы. — В этот раз будут не только родители, но и полиция.       Он замолчал, ожидая хоть какой-то реакции от мальчишек — испуга, раскаяния, хотя бы осознания серьёзности ситуации. Но ни Хьюго, ни Элиот и бровью не повели. Они смирно сидели, будто ситуация не имела к ним никакого отношения. Элиот, шмыгая носом, вытирал с лица кровь и грязь, стараясь не смотреть на директора, а Хьюго прижимал к телу руку, которая пульсировала и ныла. На лице то и дело мелькала гримаса боли, но мальчик даже не думал жаловаться. Просто сидел и молча терпел.       Взглянув на этих двоих, месье Дамокль в очередной раз понял, что нравоучения бессильны. Он тихо выдохнул, покачал головой и решительно схватился за мобильный. Мужчина искал нужный номер и уже знал, что будет говорить.       И ему совсем не нравилось, что приходится делать это вновь.

•••

      Маринетт скакала по офису как заведённая.       Она всей душой ненавидела этот безжизненный стеклянный короб, который так и веет холодом. Мари не нравилось появляться здесь, поэтому она старалась как можно скорее решить все офисные вопросы и быстро уйти оттуда. Обычно на это уходило всего два-три часа, и она была свободна от въедливых взглядов.       С коллективом отношения так и не наладились. Честно говоря, Маринетт даже не старалась исправить сложившуюся ситуацию. Во-первых, это было нецелесообразно. Во-вторых, она искренне считала, что поезд давно ушёл и сделать это попросту не получится. К тому же, контракт женщины кончается сразу после выборов, поэтому поработать пару месяцев можно и под косые взгляды со стороны. Да есть ли смысл мириться с теми, кто считает тебя грязной подстилкой?       За полтора часа работы она успела трижды пройти один и тот же маршрут: от стационарного телефона в кабинете Адриана к факсу, от факса к принтеру, от принтера обратно к телефону, потом к архивам и снова в кабинет. Этот бесконечный круговорот выматывал, раздражал и давил на плечи грузом усталости. Но она терпела. Стиснула зубы и старалась не думать о том, как сильно ей хочется оказаться где угодно, только не здесь.       Когда Маринетт впервые за день присела за своё рабочее место — она думала, что сегодняшний день не может стать ещё хуже. Но она ошибалась. Мари поняла это в ту секунду, когда впопыхах ответила на очередной телефонный звонок. — Здравствуйте, приёмная господина Агреста, — произнесла она привычным деловым тоном. — Маринетт Дюпен-Чен слушает вас.       Адриан, разгребающий ворох документов за соседним столом, понял, что что-то не так, когда женщина обессиленно облокотилась на стену позади себя и побледнела, едва не сливаясь с ней. Она слушала собеседника на том конце провода и напряжённо теребила в руках рабочий мобильник. Лишь сейчас она поняла, что ответила на собственный мобильный, а рабочими вопросами тут и не пахнет. Мари кивала, поддакивала в трубку и, ответив, что выезжает, тут же положила оба телефона в карман. Женщина пару секунд молчала, просто вперившись взглядом в одну точку. Адриан, нахмурившись, незаметно рассматривал её. — Мне нужно отъехать, — пробормотала Мари, глядя в пустоту, — но я не уверена, что мне хватит положенного часа. — Сын? — тихо и озабоченно спросил начальник, поднимаясь с места. — Да, — выдохнула она, всё ещё глядя в пустоту. — Я подвезу.       Не дожидаясь ответа, Адриан схватил со стола ключи. Ему не нужно было её одобрение или разрешение, поэтому он просто взял её под локоть и вытащил из кабинета. Мужчина плотно закрыл дверь и вывел Маринетт из офиса под пристальные взгляды коллег. Он слышал, как все резко замолчали, стоило ему показаться на людях. Он прекрасно понимал, как вся эта сцена выглядела со стороны. И ему было абсолютно плевать и на то, как воспримет коллектив эту ситуацию, и о чём будут шептаться подчинённые, когда он покинет здание.       Если Маринетт нужна помощь — он её окажет.       Сама же Мари уже отошла от первичного шока и самостоятельно смогла спуститься на парковку. Она без приглашения запрыгнула на пассажирское кресло машины, будто делала это сотни раз. К ней быстро возвращался рассудок, но всё, что она чувствовала сейчас — злость и страх, поочерёдно сменяющие друг друга. Адриан молча сел за руль и повернул ключ зажигания. — Похоже, Хьюго сломал руку, разбил нос и чёрт знает что ещё… — на выдохе выпалила Маринетт. — Меня в школе ждёт не только сын, но и офицер полиции.       По женщине было видно, что она чувствует себя крайне неловко перед Адрианом. Она то и дело поправляла волосы, теребила край пиджака, кусала губы и настойчиво избегала его взгляда, уставившись в боковое окно. Но выбора у неё действительно не было. Такси пришлось бы ждать минимум полчаса, а каждая минута сейчас казалась вечностью. К тому же присутствие Адриана давало хоть какую-то моральную опору. Да и доберутся они гораздо быстрее, чем с медлительными таксистами, которые любят поболтать о погоде и вытянуть душу неуместными вопросами. Маринетт Дюпэн-Чэн искала плюсы в этой ситуации, и чем дольше искала — тем больше находила. — Не переживай так, — произнёс Адриан, плавно выкручивая руль на очередном повороте. — Если что — помогу. Нет того, что нельзя было бы решить.       Он говорил спокойно и уверенно, но переживал за Маринетт. Он ни разу не видел её такой взвинченной и разочарованной. Адриан бросил короткий взгляд на женщину и увидел то, что она пыталась скрыть. Мари сидела, нарочито выпрямив спину, с каменным выражением лица. Но глаза выдавали её с головой. В них стояли слёзы, готовые в любой момент хлынуть, оставляя влажные соленые дорожки на щеках. Она держалась из последних сил, стараясь не разрыдаться прямо в машине. — Спасибо, — выдавила она.       Адриан кивнул, не отвлекаясь от дороги. Он знал, что никакие слова сейчас не подействуют. — Из школы сразу поедем в больницу, — заключил блондин. — Чтобы убедиться, что ничего серьёзного со здоровьем твоего чада не приключилось.       До учебного заведения они добрались не проронив больше ни слова. Всю дорогу Маринетт смотрела в окно, подперев подбородок рукой, и усиленно вглядывалась в проплывающие за стеклом пейзажи — серые дома, золотистые деревья, редких прохожих с питомцами. Она пыталась отогнать от себя тревожные мысли, но они лезли в голову одна за другой: Хьюго в крови, Хьюго в кабинете директора, Хьюго в машине полиции. Выходило тяжело. Но слёзы, которые так и не пролились, подсохли, не оставив на лице и следа.       Мари выдохнула и одернула пиджак. Она выпорхнула из машины, когда автомобиль едва успел затормозить, и быстро, почти бегом, направилась ко входу. Но Адриан не отставал ни на метр. Он нагнал её уже у самых дверей и мягко, но настойчиво взял под руку, заставляя замедлиться. Маринетт замерла на мгновение, изумлённо уставившись на него. Шок и удивление оказались гораздо действеннее любых слов утешения. Она притормозила, и Адриан, наклонившись к самому её уху, почти касаясь губами кожи, тихо произнёс: — Расслабься и прими это как факт.       Она на мгновение смутилась от такой близости, что весьма кстати остудило ее пыл. Она смутилась тому, как легко Адриан взял над ней контроль. Мари послушно замедлилась и сделала глубокий вдох. Она чувствовала, как напряжение немного отпускает, как голова немного проясняется.       Пара медленных выдохов возле кабинета директора — и Маринетт Дюпэн-Чэн вновь невозмутима и холодна. Она подняла подбородок и величественно расправила плечи. Женщина смахнула с лица остатки тревоги и, толкнув дверь, вошла внутрь. Адриан бесшумно вошёл следом. — Что произошло? — будничным тоном поинтересовалась Маринетт, поздоровавшись с директором.       Хьюго сидел в углу кабинета, примостившись на маленьком диванчике, и прижимал к себе обмотанную джинсовкой руку. Элиот сидел на стуле напротив директора, а его мать — с весьма прискорбным выражением лица — стояла за ним, положив руки мальчику на плечи.       Мари, вошедшая в кабинет, Хьюго мало интересовала. Он видел этот сценарий уже столько раз, что мог бы разыграть его с закрытыми глазами. Всё будет стандартно: она войдёт, начнёт сдержанно разговаривать с директором и заберёт его домой. И всю дорогу до дома будет с явным раздражением выговаривать ему всё, что думает о его поведении. Потом она перейдёт на повышенные тона, а в конце непременно скажет что-то про «я же столько раз тебя просила». Привычная картина, которая точно повторится ещё не раз. Картина, к которой он давно выработал иммунитет. Он даже не поднял на неё глаз, продолжая сидеть с отсутствующим видом, прижимать руку к груди и рассматривать узор на линолеуме.       Но вот когда следом за матерью в кабинет вошёл Адриан Агрест собственной персоной — Хьюго напрягся. Это было неожиданно. Неожиданно и невероятно неприятно. Он поднял голову, и его взгляд упёрся в фигуру блондина, который с невозмутимым видом закрывал за собой дверь. Что этот человек здесь делает? Хьюго чувствовал лишь злость. Злость и глухое раздражение.       Он стиснул зубы и, не скрывая враждебности, уставился на Адриана. Эта белобрысая выскочка просто вторглась на его территорию.       «Придурок», — подумал мальчик, пока сознание вновь не покачнулось от резкой боли. Он попытался сжать руку в кулак, но совершенно забыл, что делать этого не стоило.       Агрест-младший старательно игнорировал все взгляды, устремлённые в его сторону, и делал вид, что он здесь лишь наблюдатель, прибывший в качестве водителя. Тем временем месье Дамокль — с явной досадой в голосе — принялся излагать матерям суть произошедшего. Он говорил медленно и уверенно, но в каждом его слове чувствовалась усталость и какая-то непонятная жалось. Директор поведал, что драка вспыхнула из-за какой-то девушки, чью личность ни Хьюго, ни Элиот не желали раскрывать. Мужчина не забыл упомянуть и о том, с каким остервенением школьники обменивались бранными фразочками, причём даже в тот момент, когда медсестра накладывала шину на сломанную руку Дюпэн-Чэна.       Закончив свой рассказ, месье Дамокль подвёл итог, перечислив травмы: — У Хьюго — судя по всему — перелом запястья, разбит нос и гематома нижней челюсти, а у Элиота — сломан нос, сильные ушибы и, скорее всего, сломан палец левой руки, — он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на офицера полиции, который всё это время молча стоял у стены. — Предлагаю вам переговорить с полицией, — директор указал рукой на мужчину в форме и, не дожидаясь вопросов, тактично вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.       В кабинете повисла напряжённая тишина. Адриан, до этого хранивший молчание, шагнул вперёд и обратился к офицеру с деловым спокойствием: — Заявления они друг на друга писать собираются? — Нет, — в один голос протянули мальчики, словно вопрос был адресован им, а не полицейскому.       Адриан слегка приподнял бровь и перевёл взгляд на офицера, который вместо ответа протянул ему какие-то документы. Блондин бегло пролистал бумаги. Маринетт с тревогой наблюдала за начальником, но на его лице не дрогнул ни один мускул. — Тогда в чём дело? — спросил он, в упор глядя на полицейского. — Видите ли, господин Агрест, — начал офицер с лёгкой тревогой в голосе, — хоть они и не пишут заявления друг на друга — это не меняет сути. Они оба будут поставлены на учёт и обязаны являться в участок для отметки раз в неделю, — мужчина сочувственно вздохнул. — Это уже не первая жалоба на каждого из молодых людей. И мы, как последняя инстанция, вынуждены принимать соответствующие меры. К сожалению, школьные разборки переросли в систематическое нарушение.       Офицер замолчал, давая присутствующим возможность осознать услышанное. В кабинете стало тихо. Хьюго смотрел в пол, играя челюстью, а Элиот уставился в стену, стараясь не встречаться взглядом со своей матерью. Рыжая высокая женщина сочувственно сжала плечи сына. Маринетт стояла, сложив руки на груди, и молчала. Внутри неё закипала очередная волна разочарования и злости, но она равнодушно посматривала на мальчиков, будто чего-то такого она и ожидала. — Я здесь не в качестве представителя одного из мальчиков, — продолжив, офицер грустно вздохнул. — Я здесь в качестве представителя учебного заведения, где систематически нарушаются правила поведения и устав. — Отлично, мы можем забрать юношу или нужно что-то ещё оформить? — Адриан вернул офицеру документы. — У нас куча дел. — Да, господин Агрест, — промямлил мужчина в форме, явно сбитый с толку тем, с какой лёгкостью блондин взял на себя ответственность. — Все документы, копия протокола и памятка уже выданы, поэтому вы можете забирать сына. — Отлично. До свидания.       Адриан кивнул, бросив короткий взгляд на Хьюго, который всё это время сидел с каменным лицом. Сегодня от него не дождутся ни благодарности, ни простого понимания происходящего. Жестом руки блондин приказал мальчику встать и, всё так же — под руку — вывел Мари из кабинета, мягко, но настойчиво направляя её к выходу. По дороге к выходу из здания он не проронил ни слова, давая женщине время собраться с мыслями.       Но Маринетт, едва они вышли на улицу, вырвалась из его хватки и тут же оказалась рядом с Хьюго. Она шла чуть позади него и активно приседала ему на уши моралью и правильным поведением в школе. Женщина навязчиво бубнила о том, что такими темпами он не только школу не закончит, но ещё и успешно сядет, ведь постановка на учёт — только начало. А что будет дальше — она даже представить боится. Её голос звучал неестественно грозным и высоким, что со стороны выглядело почти комично, если бы не её дрожащие руки.       До Адриана доносились лишь обрывки фраз: «ты думал о будущем?», «тебе же всего пятнадцать», «я не для того тебя растила». Он понимал, почему Маринетт так переживает. В конце концов, это её единственный и любимый сын, за которого она переживает. И не может смириться с тем, что его жизнь складывается не очень-то и удачно. Адриан замечал, что Мари слишком наседает на мальчика, но тот и сам справлялся с давлением, отшучиваясь в своей привычной манере.       Адриан молча слушал эту перепалку и понимал: каждое слово, которое бросает ему мать, Хьюго воспринимает как личный укол. Он слишком гордый, чтобы показать, что ему неприятно. Слишком гордый, чтоб признать свою оплошность. Но Адриан видел это. Видел в том, как он сжимает здоровую руку в кулак, как отворачивается, когда мать пытается заглянуть ему в глаза. И на мгновение он поймал себя на мысли, что этот мальчишка не так прост, как кажется. Адриан невольно вспомнил свою клоунские замашки в юности: то, как старательно он прятал под вызывающе позитивным поведением свои проблемы и горести.       В машине Маринетт сразу же забралась на заднее сиденье. Она устроилась рядом с мальчиком и всю дорогу до больницы не умолкала, забрасывая его вопросами о самочувствии. Она с лёгкой иронией заметила, что мальчик стал сдавать позиции. Ведь столько драк за плечами — и ни разу Хьюго не получал серьёзных травм, а тут — при каком-то глупом падении во время банальной потасовки — умудрился лишиться рабочей руки, пусть и на время. — Если бы его не оттащили, я бы ему руку сломал, — раздражённо ответил мальчик. — Может, стоит заняться айкидо или дзюдо? — серьёзно заявила Маринетт, глядя на сына. — Зачем? — Там ты можешь научиться нормально падать, — с улыбкой произнесла она.       В ответ Хьюго лишь цокнул языком, недовольно отвернувшись к окну. За ним проплывали совершенно незнакомые пейзажи, а мать, сидящая рядом, начала подшучивать над ним, стараясь разрядить обстановку. У неё получилось. У неё всегда получалось. Они так увлеклись взаимными подколами и шутками, что даже не заметили, как машина остановилась. Адриан Агрест, который сегодня взял на себя роль водителя семьи Дюпэн-Чэн, уже стоял у открытой двери и ждал их, перебирая в руках ключи. Он привёз их в какую-то навороченную лечебницу с фасадом из стекла и стали, с аккуратными клумбами у входа и табличкой, на которой было выгравировано название частного медицинского центра.       Маринетт помогла Хьюго выбраться с заднего сиденья, и они вдвоём послушно последовали за Адрианом, который целенаправленно вёл их куда-то вглубь помещения. Там их встретили уютные кресла, маленький столик и большой аквариум.       Если Маринетт Дюпэн-Чэн за — без малого — месяц работы с Агрестом-младшим уже успела привыкнуть к тому, что перед ним все стелятся мягкими ковриками для ног, — Хьюго этого не понимал. Более того, он откровенно презирал за это и самого мужчину, и тех, кто перед ним прогибается с фальшивой улыбкой. Для него это было лишь очередным доказательством того, что Адриан Агрест и его мать — несовместимы. Причём не только по гороскопу, но и по социальному статусу, по образу жизни. По всему тому, что было для Хьюго важным и понятным. Он видел в этом блондине лишь очередного балабола с политической трибуны. Богатенького избалованного мальчика, который привык, что ему всё легко достаётся. И, естественно, такой человек не имел никакого права находиться рядом с его матерью, особенно вне работы.       Пока Хьюго размышлял о том, как уберечь мать от этого «блондинистого извращенца с кучей денег» — Адриан исчез в одном из кабинетов, оставив коллегу с мальчиком ждать за дверью. Хьюго проводил его взглядом, но ничего не сказал — только стиснул зубы и отвернулся. Маринетт стояла рядом, нервно теребя ремешок сумки.       Через пару минут дверь кабинета открылась, и оттуда вышел Адриан в сопровождении усатого доктора в белом халате. Врач выглядел дружелюбно. Он взглянул на Хьюго, на его прижатую к груди руку и с улыбкой покачал головой. — Идите за мной, молодой человек, — произнёс он, жестом приглашая Хьюго следовать за ним. — У нас с вами всего лишь рентген и небольшой осмотр.       Хьюго взглянул на мать. Он не искал в её глазах одобрения или поддержки, ни о чём не просил. Просто отстранённо наблюдал за её выражением лица. Женщина едва заметно кивнула, а мальчик, страдальчески вздохнув, побрёл вслед за маячащим белым халатом.       Хьюго всегда считал, что неплохо разбирается в людях. Осечки у него и правда случались редко: пары часов общения, — а иногда и простого первого впечатления, — хватало, чтобы составить полное представление о человеке. Мальчик считал это своей особенностью, своим даром. Этот дар его нередко выручал, поэтому мальчик привык безоговорочно доверять своему чутью.       Однако…       Сейчас он был растерян. Адриан Агрест выпадал из всех его привычных схем. Да, блондин не понравился ему ещё с того момента, как Хьюго впервые увидел его в школе. Мальчик, конечно, видел его и раньше. На предвыборных плакатах, в интервью, по телевизору… И полностью игнорировал факт его существования.       «Просто очередной избалованный олигаршонок. Как обычно: с жиру бесится и лезет в политику».       Однако при личном знакомстве этот человек вывел его из себя за считанные секунды. И сегодня он сделал то же самое. Снова выводил из себя. Одним только своим видом — идеально сидящим костюмом, спокойной улыбкой. Звенящей уверенностью, с которой он держался. Он выглядел так, словно весь мир вращается вокруг него и остановится по щелчку пальцев. Мальчик не понимал, что именно вызывало это жгучее желание стереть самодовольную улыбку с его лица, поэтому пока молчал.       С ним что-то не так, но что?       Может быть, то, как он смотрит на мать?       Может быть, то, как легко он занял место человека, который должен был находиться рядом с ней, — место отца, место Луки?       Хьюго медленно брёл по больничному коридору. Усатый доктор что-то весело щебетал о больнице и предстоящем осмотре, но слова врача пролетали мимо, будто конкретного адресата у них и вовсе не было. Все мысли мальчика были заняты тем, что происходило в приёмной, где он оставил мать наедине с этим человеком. С этим блондинистым, слишком уверенным в себе человеком.       Хьюго не любил неизвестность. Более того — она его пугала. И сейчас он не мог понять, чего ожидать от Адриана. Он не видел в нём ни откровенной угрозы, ни явного лицемерия, ни обычной для богачей снисходительной скуки. Этот человек был для него загадкой. Кстати, загадки Хьюго терпеть не мог. Он чувствовал, что за всем этим стоит что-то большее, чем банальное желание помочь.       Он то и дело оборачивался, словно надеялся увидеть в конце коридора фигуру матери, но видел лишь пустой холл и закрытую дверь, за которой остался Адриан Агрест наедине с одинокой женщиной.       Хьюго опасался того, что и сам внезапно стал «поводом побыть наедине», но даже не предполагал, что матери сейчас не до романтических дрязг и уж тем более не до Адриана Агреста.       Маринетт Дюпэн-Чэн сидела на гостевом кресле. Она посматривала в сторону ушедшего сына и нервно барабанила пальцами по коленке, обтянутой тонким капроном. Дрожащие пальцы то натягивали ткань, то отпускали, оставляя на капроне крошечные заломы. Женщина смотрела то в коридор, где исчез Хьюго, то под ноги, то на аквариум, расположившийся сбоку. Аквариум в таких местах должен работать как успокоительное, но рыбки размеренно плавали из стороны в сторону, шевелили плавниками и нисколько, вообще ни капли, не успокаивали нервы.       Адриан беспечно плюхнулся в соседнее кресло, откинулся на спинку и, не спрашивая разрешения, взял Маринетт за руку. За ту самую, которая вот-вот могла прорвать ногтями тонкий капрон. Он мягко сжал её пальцы и улыбнулся. — Не переживай так, — тихо произнёс мужчина, заглядывая ей в глаза. — Полчаса — и ты будешь знать всё о состоянии здоровья своего сына.       Маринетт не ответила. Она выглядела разбитой и опустошённой, словно и не слышала его. Да, этот день стал последней каплей, переполнившей и без того небольшую чашу терпения. Мари шумно дышала, стараясь сосредоточиться на каждом вдохе и выдохе, на каждом движении грудной клетки. На чём угодно — лишь бы не думать о том, что Хьюго снова во что-то вляпался.       В такие моменты она чувствовала себя отвратительной матерью, которой не стоило оставлять ребёнка. Нет, она ни в коем случае не жалела, что родила. Она жалела, что это случилось так рано. Она жалела, что хорошей матери из неё не получилось, несмотря на все старания. Ни в одной из прочитанных ею книг не было ни слова о том, как уберечь сына от полиции, больницы и травм. Может, роди она позже — всё было бы гораздо лучше? Она не работала бы как проклятая, не училась бы, а уделяла больше времени сыну? Может, тогда он не был бы таким взбалмошным и шебутным?       Что она делает не так?       Эти мысли грызли её изнутри, заставляя чувствовать себя ничтожеством.       Сидевший рядом Адриан сейчас видел в ней ту пятнадцатилетнюю девочку, которая расстраивалась, что получала неудовлетворительную оценку, и злилась на себя за то, что была недостаточно хороша. Он прекрасно помнил, как девушка вела себя в школе. Сейчас, скинувшая маску безразличия, Маринетт ничем не отличалась от юной версии себя. Лишь волосы стали длиннее, а взгляд погас. — Всё будет хорошо, — произнёс мужчина. — Всё излечимо. — Я переживаю не из-за травм, — ответила она наконец. — Просто в последнее время Хью был настолько спокоен и безучастен, что я решила, что мой сын наконец-то перерос свои подростковые драмы… — Мари всхлипнула, выдавая свои чувства. — Но теперь я вижу, что его подростковый бунт не кончится никогда. — Ой, Мари, — Адриан тепло рассмеялся. — Вспомни себя в его возрасте. Все мы были взбалмошными, вспыльчивыми и не слушали родителей.       Он внимательно следил за реакцией женщины. Когда она слегка улыбнулась — он внутренне выдохнул. — Я просто не хочу, чтобы он стал таким же, как я… — Маринетт отвела взгляд и уставилась на свои колени, замечая, что мужская рука всё ещё сжимает её ладошку. — Мой подростковый бунт закончился беременностью. Я чуть не осталась без образования. Если бы не родители и друзья — у меня не было бы ничего, — она откинулась на спинку кресла, запрокинув голову к потолку. — Но в итоге ты — образованная и красивая женщина, — тихо протянул Адриан. — У тебя прекрасный сын, пусть и остро переживающий фазу взросления, — он потрепал коллегу за локоть. — Умный и хороший мальчик, который просто хочет решить все свои проблемы сам и не привык просить помощи, особенно у матери. — Да, это у него явно не от меня, — Мари улыбнулась. — Успокаиваю себя тем, что ему просто не хватает отца. — Да ладно, я тоже был таким, — Адриан скрестил руки на груди, откидываясь на спинку кресла. — Причём отец у меня был. Так что, Маринетт, это далеко не показатель. — Ты? Таким? — женщина рассмеялась, не скрывая недоверия. — Да. Я тоже был взбалмошным и вспыльчивым. Просто мне не хватало смелости дать кому-то в морду. Ну да, и знаменитый на весь город отец, репутация которого дороже мимолётных удовольствий, тоже, знаешь ли, благоприятно влияет на сдержанность, — блондин пожал плечами и скованно улыбнулся.       Вспоминать отца он не любил, особенно в контексте его паршивого отцовства. Адриан боялся стать таким же родителем, как и его собственный. — Не переживай, это всё пройдёт. Просто такой уж у него характер, — заключил он. — Да нормальный у меня характер, — резко раздалось со стороны дверного проёма.       Они обернулись. Хьюго стоял, прислонившись плечом к стене у двери, и смотрел на эту парочку с нескрываемым презрением. В его руках был огромный рентгеновский снимок, на котором смутно угадывались очертания костей, и пара каких-то бумажек с печатями и подписями. Хьюго уже открыл рот, чтобы отпустить какую-нибудь колкую шутку в сторону начальника матери, но дверь рядом с ним со скрипом отворилась, и в коридор вышел уже знакомый усатый врач в белом халате. Он направился прямо к Адриану, будто тот был главным в этой компании, но Маринетт тут же вскочила со своего места и тревожно спросила про состояние Хьюго. — Не переживайте, всё с вашим сыном хорошо. Перелом запястья, лёгкое сотрясение мозга и несколько гематом — ничего критичного, — бодро отрапортовал он. — Гипс наложили, рука будет в порядке. Осталось только неделю соблюдать постельный режим и поменьше волноваться, — врач перевёл взгляд на мальчика и подмигнул ему. — И дел на себя поменьше брать, молодой человек.       Он протянул Маринетт кипу справок, аккуратно сложенных и скреплённых скрепкой. — Все предписания и рекомендации записаны, можете забирать сына. — Спасибо… — лицо женщины сияло.       Она прижимала к груди справки и смотрела на сына с такой теплотой и безграничной нежностью, что у Хьюго на мгновение кольнуло в груди. Ему стало стыдно. Стыдно за то, что он снова заставил её волноваться, за то, что она снова видела его в крови и грязи. Но он не показал этого — только опустил глаза и сделал вид, что разглядывает гипс на своей руке.       Пока Мари с сыном направлялись к выходу из больницы, Адриан Агрест тепло попрощался с врачом, обменявшись парой дежурных фраз, и бесшумно двинулся следом за этой сладкой парочкой. День оказался сложнее, чем он планировал, но и продуктивнее. Сегодня он наконец-то смог увидеть, что происходит, когда Маринетт Дюпен-Чен скидывает свою маску. Всё та же нежная и трепетная девочка, которую он помнил.       В итоге день закончился тем, что Адриан отвёз коллегу домой и вернулся в свой особняк, который сегодня показался ему удивительно пустым.

Четверг

      Для Маринетт это раннее утро мало чем отличалось от предыдущих. Она встала с самым первым будильником, в привычной тишине сходила в душ, оделась и тихой поступью вышла на кухню. В доме было темно и спокойно, лишь где-то вдалеке слышался шум просыпающегося города. — Ты вообще спал? — испуганно спросила женщина, едва не подскочив на месте.       Она заметила тёмный силуэт в углу диванчика, когда собиралась включить свет. Хьюго сидел в самом углу дивана. Непривычно сгорбленный, он, поджав ноги, медленно раскачивался вперёд-назад. В темноте его фигура казалась пугающей. — Да, — тихо протянул мальчик. — Я просто встал в туалет, а потом захотел попить. — Ладно, потихоньку ложись. У тебя законный больничный, — произнесла она, щёлкая выключателем. Свет залил кухню, и Хьюго зажмурился, прикрывая глаза здоровой рукой. — Ты сегодня до вечера? — спросил он, откидываясь на спинку дивана и не открывая глаз. — Да, но если что — будь на связи, — ответила она, ставя чайник на плиту.       Остальное утреннее время они провели в гробовой тишине. Хьюго бесшумно ушёл в свою комнату, а Маринетт молча сварила себе кофе, в мыслях сетуя на свою бесхребетность в отношении сына. День обещал быть сложным и довольно нервным, но женщина обещала себе, что не позволит тревожным мыслям засесть в сознании.       Убедившись, что Хью уснул в своей комнате, Мари бесшумно выпорхнула из квартиры, на ходу застёгивая пальто. Она нырнула в такси, которое по обыкновению ждало её у пекарни. Дорога до особняка Агрестов была недолгой и однообразной, но Маринетт неизменно пялилась в окно, разглядывая проплывающие мимо дома и парки, пытаясь очистить голову от лишних мыслей.       Особняк Агрестов был всё таким же величественным и холодным. В некоторых окнах уже горел свет, создавая иллюзию жизни.       Когда она подошла к воротам и нажала кнопку домофона — в динамике послышался короткий гудок. Никто не произнёс ни слова. Маринетт вздохнула, привычно улыбнувшись этой «тёплой» встрече. — Густав, это Маринетт Дюпен-Чен, — сказала она в чёрную панель. Она знала, что хоть Густав и немногословен — человек он добрый.       Засовы тихо скрипнули, и тяжёлые кованые ворота плавно разъехались в стороны, открывая обзор на ухоженный дворик. Клумбы с цветами тянулись вдоль дорожки к главному входу, наполняя утренний воздух тонким, едва уловимым ароматом. Пару минут спустя она уже стояла в кабинете Габриэля Агреста, который после его смерти иногда занимал Адриан.       Семь часов утра — время раннее, но в кабинете уже кипела работа. Адриан сидел за столом, склонившись над бумагами, и, казалось, даже не заметил Маринетт, пока та не кашлянула. Он поднял взгляд, коротко улыбнулся и кивнул на стул. — Доброе утро, Мари. Неделя будет сложным…       Женщина присела на краешек стула, скромно поправив юбку. Она заглянула в ежедневник, чтобы вспомнить, с чего вдруг неделя станет сложной, и обомлела. Она ожидала каких-то незначительных и уже привычных дел, но… Со всеми этими переживаниями она совсем забыла, что впереди Адриана Агреста ждут интервью, съёмки, рекламные встречи, а кульминацией всей этой вакханалии станут предвыборные дебаты. Она знала, что Адриану нужно быть в форме, и старалась продумать каждую деталь его графика, чтобы он попросту не умер от переработок.       Хоть Маринетт и была довольно образованной леди — в политике она ничерта не смыслила. Вся эта работа и политические споры были для неё чем-то новым и непонятным, но вместе с тем весьма интересным. Неизвестность пугает и завораживает. От работы и познания чего-то нового женщину отвлекало лишь самочувствие сына. Вернее, боязнь за то, что это самое самочувствие может ухудшиться. Здесь Маринетт Дюпен-Чен вела себя как типичная мать, волнующаяся за своё несмышлёное дитя. Головой она понимала, что мальчик давным-давно спит, но тревога не отпускала. Она постоянно смотрела на телефон, чтобы точно не пропустить звонок Хьюго, и это, само собой, привлекло внимание начальства.       Адриан оторвался от документов и смотрел на женщину в упор. Он надеялся, что это привлечёт её внимание, но она снова погрязла в собственных мыслях. — Мари, — позвал он, привлекая её внимание. — Просто включи звук. Мы дома, а не в офисе. Здесь можно немного расслабиться.       Адриан не был зол или раздражён, нет. Он слишком хорошо представлял, что именно сейчас испытывает Маринетт. Вместо раздражения он чувствовал лишь желание помочь. Облегчить её переживания, успокоить, отвлечь. Он знал, что словами тут не поможешь, но он старался хотя бы просто передать ей воздушно-капельным путём частичку своей уверенности. Она заслуживала этого.       Но сам Адриан не волновался ни капли. Эта политическая гонка будила в нём давно забытый азарт. Впервые за прошедшие годы он чувствовал себя в своей тарелке. Это чувство было сродни тем временам, когда он каждую ночь выходил на защиту города. Только теперь всё было сложнее: на нём не было маски, скрывающей лицо, и чёрного костюма, который смягчал удары. Теперь он был просто Адрианом Агрестом — человеком, чьей единственной защитой были честность перед избирателями и завораживающая открытость всему новому. И Адриан искренне верил, что этого достаточно. Он любил Париж, его улицы, его жителей, их истории и улыбки. И верил, что большинство из них отвечают ему взаимностью.

•••

      В особняке кипела жизнь.       В каждой комнате, в каждом кабинетике каждый обитатель был занят своим делом. Пусть и не все дела были направлены на избирательную кампанию Адриана — от этого они не становились менее важными. Амели курсировала по кухне, готовя очередной перекус для большой семьи, наполняя дом ароматами приправ. Натали, устроившись на кресле своего кабинета с ноутбуком, разбирала бумаги и занималась брендом Агрестов, который Адриан подзабросил в пылу предвыборной гонки. Кагами и Феликс спорили в соседней комнате о свадебном оформлении — их голоса звучали то громко, то стихали, но неизменно заканчивались примирением и едва слышными поцелуями. Маринетт и Адриан ждали коллегу из офиса, который должен был вот-вот прибыть. — Господин Агрест, — Густав бесшумно вошёл в комнату и замер у стены, сложив руки за спиной. — Жан Жак де Мюлье ожидает вас в холле. — Пригласи его сюда, — ответил блондин, не отрываясь от документов. Его пальцы бегло скользили по строчкам.       Через минуту дверь кабинета медленно открылась. На пороге появился жеманный молодой человек лет двадцати пяти. Он слегка подрагивал от нетерпения. В его руках Маринетт увидела папку с набросками. Парень скромно топтался в дверях, но на лице сияла довольная, почти восторженная улыбка. Жан Жак де Мюлье — креативный директор, известный своими экстравагантными решениями. Как он умудрился закрепиться в команде Адриана Агреста — оставалось загадкой. — Проходите, — приветливо произнёс Адриан, когда молчание заметно затянулось. — Господин Агрест, я продумал несколько вариантов вашего образа на предстоящее интервью, — начал он, вскидывая руки в жесте, который должен был подчеркнуть важность момента. — Классический костюм, современный неформальный стиль, но... — он театрально замолчал, переводя взгляд с Адриана на Маринетт и обратно, — последняя идея, которая осенила меня одной темной ночью, поистине восхитительна.       Он выдержал паузу, явно наслаждаясь эффектом, который должно было произвести его заявление. — Я подумал и решил, что вы, господин Агрест, будете шикарно смотреться в образе... Кота Нуара!       В комнате повисла звенящая тишина. Маринетт, стоявшая у стола с чашкой кофе, замерла, а Адриан поднял глаза от бумаг и медленно откинулся на спинку кресла, изучающе глядя на стилиста. — Как ты себе это представляешь? — спросил мужчина, переглянувшись с ассистенткой. — Я буду сидеть в своём офисе, напротив журналистки, в костюме Кота Нуара? Рассказывать о новых кварталах под скрип латекса?       Адриан поспешно выдохнул и продолжил: — Моими образами на интервью и выходы в свет завидует мадам Дюпэн-Чэн. Твоей задачей был рекламный ролик, Жан Жак. — Нет-нет, — парень поспешно замотал головой, и его глаза загорелись с новой силой. — Я имел в виду кое-что иное. Совсем иное.       Он шагнул ближе, жестикулируя с почти театральной страстью. На лице появилась лукавая улыбка. — Я предлагаю разделить образы. Рекламный ролик — это идеальное поле для игры. Там можно быть смелым, ярким, запоминающимся, — он всплеснул руками. — Представьте: вы в чёрном костюме, напоминающем облачение Кота Нуара, но не в копии, конечно. Латекс, зелёные вставки, игра теней, ночь, Париж в огнях, — он мечтательно обвёл руками пустоту, словно пытался обнять все воображаемые фонари разом. — Вы идёте по крышам или стоите на фоне Эйфелевой башни — и этот образ говорит сам за себя: вы сильный, независимый, загадочный защитник города. И вот вы смотрите на свой предвыборный плакат, потом в камеру и снимаете маску...       Жан Жак перевёл дух и посмотрел на Адриана с надеждой и страхом. — А интервью — это уже совершенно другой уровень, — парень выдохнул. — Вы появляетесь перед камерами в строгом классическом костюме. Как всегда — безупречном, сдержанном, но с лёгкой отсылкой к супергерою. Это могут быть запонки с зелёным камнем в виде когтя, ну или тонкая вышивка на воротнике рубашки, напоминающая линию маски.       Он замолчал, давая им возможность переварить услышанное. Молодые люди обменялись короткими взглядами и вместе уставились на гостя. — В рекламе — вы герой из легенды. На интервью — серьёзный политик. Люди увидят две стороны одного человека, — с жаром закончил свою мысль юноша.       Маринетт и Адриан зависли на пару секунд. Каждый в этот момент думал о своём, старательно скрывая замешательство на лице.       Образ супергероя для Адриана давно уже перестал быть привлекательным и манящим. Да, это было лучшее время в его жизни, а вовсе не бремя: ночь, крыши, ветер, ощущение свободы и силы. Но теперь образ Кота и связанные с ним обстоятельства не радовали. Наоборот, воспоминания вызывали тупую, ноющую боль, которую он так и не смог полностью заглушить. Он думает, что перерос эту боль. И искренне верит в это до очередного приступа самоанализа в темноте своей комнаты.       Маринетт же в этот момент думала об отце своего ребенка. Она смотрела на Адриана, стараясь найти сходства, которые видел креативный директор, но не смогла. Она уже не надеялась, что когда-нибудь сможет увидеть того, кто скрывался за маской Кота Нуара. Она знала, что Кот — отец Хьюго. И, как ни странно, этого ей было достаточно. — И с чего ты это взял? — опомнившись, спросил Адриан. — Не вижу сходства, если честно. — Нет, вы не правы, — настаивал де Мюлье, сверкая глазами. — У вас больше сходств с этим персонажем, чем вы предполагаете... — И какие же? — Адриан заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла слишком натянутой, почти брезгливой. — Ну что вы! — совершенно искренне воскликнул Жан Жак, жестикулируя с новой энергией. — Ваши зелёные глаза, белокурые локоны, эта ваша манера двигаться — плавная, гибкая... — он вдруг замялся и чуть тише продолжил: — Да и представьте, как мы поднимем ваш личный рейтинг в глазах горожан! Каждый третий точно решит, что в своей совсем недавней юности вы защищали этот восхитительный город под маской супергероя. — Да, а ещё, будучи моделью, я защищал сумочки Луи Виттон и костюмы от Баленсиага, — усмехнулся Адриан, беззаботно потягиваясь. — Да и знаете... — он горестно выдохнул. — Кот Нуар — взбалмошный подросток, который мешал Ледибаг исполнять свои обязанности и всегда был вторым номером. Он мог только разрушать и путаться под ногами. — Он никогда не был вторым номером и был верным напарником, помогающим Ледибаг. Он ставил интересы города выше своих, даже когда сам был абсолютно несчастен, — агрессивно произнесла Маринетт, нагло вклиниваясь в разговор. — Пусть он и был юн — он сделал много хорошего для Парижа…       Когда две пары глаз уставились на неё — она резко замолчала. Мари не выглядела смущённой, но щёки горели изнутри, будто температура поднялась под сорок. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, но не опустила глаз. — И откуда же ты это знаешь? — спросил Адриан, прищурившись. В его голове щёлкнула странная, почти безумная догадка.       Маринетт встретила его взгляд с ледяным спокойствием, словно готовилась к этому вопросу всю жизнь. — Алья в то время вела Ледиблог, — чётко произнесла женщина. — Я видела каждое видео, каждую заметку, каждое фото.       Она почти не соврала. И она действительно читала Ледиблог — каждую строчку, каждое обновление, каждое слово, которое выходило из-под пера лучшей подруги. Но у Маринетт было преимущество: она знала всё из первых рук. И знала, каково это — носить маску, быть героем. Она знала, как тяжело было Коту Нуару, потому что почти всё время была рядом. И она чувствовала себя виноватой за то, что не могла дать ему того, чего он заслуживал.       Она чуть не погорела из-за своего чувства справедливости и желания отбелить имя бывшего напарника. Но, с другой стороны… Даже если кто-то сейчас узнает, что когда-то Маринетт являлась той самой Ледибаг — ничего не изменится. Ведь это было слишком давно, чтобы хранить это в тайне до сих пор. Город уже не нуждался в супергероях, улицы стали тише, а маски — лишь часть далёкой легенды.       Она хранила этот секрет лишь ради сына. Если Хьюго когда-нибудь узнает, что небезызвестная Ледибаг — его мать, он тут же постарается во что бы то ни стало разыскать человека под чёрной маской. Он сразу решит, что напарник матери — его отец. И он будет прав. Однако эта правда могла разрушить всё, что она так долго строила. Поэтому она молчала. И будет молчать.       Шестерёнки в голове Адриана по обыкновению двинулись в другую сторону. Только что он был готов поверить в невозможное — в то, что Маринетт, его ассистентка, могла быть той самой Ледибаг. Но сейчас, глядя на её спокойное лицо, он отбросил эту мысль. Она просто была фанаткой Ледиблога Альи. Все девочки в её возрасте были ими. Это ничего не значит.       Он усмехнулся своим мыслям, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Интересно, а Кот Нуар ей нравился? — Ладно, — сказал Адриан, поворачиваясь на кресле к окну. — Может быть, ты и права. Но это не меняет того, что я не хочу быть похожим на него.       Он говорил это, но сам не верил. Адриан знал, что не перестанет быть Котом, даже если забудет всё, что случилось когда-то. — Вы меня извините, — уверенно начала Маринетт. — Но Кот Нуар нам не подходит. И дело вовсе не в том, что он был несмышлёным подростком или чем-то вроде того, — она бросила выразительный взгляд на Адриана. — А потому что это несерьёзно. Наша целевая аудитория уже не в том возрасте, чтобы надеяться на супергероев в латексных костюмах, обтягивающих зад. Мы работаем с взрослыми людьми, которые хотят видеть перед собой ответственного политика, а не влажную мечту девочек-подростков. — Я хотел сказать то же самое, — протянул Агрест-младший. Он повернулся к Жан Жаку, который стоял у двери с таким видом, будто у него только что отобрали любимую игрушку. — Спасибо, Жан Жак, но мы возьмём вариант с классическим костюмом и честностью. Это будет выглядеть убедительнее.       По дэ Мюлье было понятно, что он расстроен. Он вынашивал эту идею несколько недель, сделал несколько набросков костюмов, продумал концепцию, но его старания оказались напрасны. Он пытался улыбнуться, но вышло натянуто. — Я понимаю, господин Агрест, — разочарованно сказал Жан Жак. — Но если вы передумаете — я всегда готов доработать концепцию.       Он попрощался с обоими и вышел из кабинета, слегка подавленный из-за своей неудачи. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. В комнате воцарилась тишина.       А вот Маринетт и Адриан остались одни. И на этот раз быть наедине им было довольно сложно. Оба молчали, но в этот раз молчание было напряжённым, неловким. Удивительно, что причиной этому стал Кот Нуар — персонаж, которого, по сути, давным-давно не существовало.