10 • День телефонных звонков

      Адриан Агрест никогда всерьёз не задумывался о том, нужна ли ему женщина.        Он всегда как-то справлялся своими силами.        К тому же… ещё в юности он зарёкся, что больше никогда и никого не подпустит к себе.       Нет, не потому что все женщины поголовно злые и расчётливые. Адриан просто не был уверен, что когда-нибудь сможет полюбить кого-то так же, как любил в своё время её. Для него она была той самой, единственной и неповторимой — девушкой, которую он любил так сильно и искренне, как никого и никогда уже, наверное, полюбить не сможет.       Кстати, эту свою «единственную» он довольно часто вспоминал. Вернее, с каждым годом вспоминал её всё реже, но окончательно забыть так и не смог, как ни старался. Да, сразу после отъезда из Парижа он отчаянно пытался забыться. Забыться в новых знакомствах, работе, вечеринках. Но, как и следовало ожидать, такой способ не слишком подходил пай-мальчику из приличной семьи.        Нет, поначалу у него даже получалось. От количества новой информации и различных событий у него попросту не было времени думать о прошлом. Он запоминал имена, путался в них, знакомился с девушками и вновь забывал их имена. Проще говоря, количество значительно превышало качество, что и послужило отправной точкой для очередного отдаления Адриана Агреста от общества. Снова.        Тусовки, новые знакомства и одноразовые романы отошли на второй план, зато вперёд гордо выдвинулась учёба, ведущая за руку работу.       Но вот он здесь: там, где учёба уже закончилась, а работа, как и прежде, особняком стоит на своём пьедестале с «единичкой». И Адриан Агрест клялся, что так будет всегда — до самой его смерти.        Опустим тот факт, что с таким графиком смерть, скорее всего, будет скоропостижной и явно не от естественных причин.       А сейчас он восседал на заднем сиденье машины и размышлял о словах этого сопливого наглеца. Врать не будем — в баре он оказался не случайно, а вполне целенаправленно. Мужчину чрезвычайно заинтересовали рассказы своей подчинённой, которая горестно поведала про хобби своего сыночка. Заинтересовали до такой степени, что он даже нашёл места, где проходят тематические вечера подобного формата, и объехал все точки на карте. Чего он точно не ожидал, так это того, что его настолько ненавидят. Ну и что его собственное имя будет произнесено в микрофон столько раз, что Адриана начнёт тошнить от самого его звучания.        А советы по соблазнению Маринетт Дюпэн-Чэн и вовсе его добили.       Адриан считал это в высшей степени несправедливым, ведь повода так пропесочить себя он не давал. Да, возможно, его отношение к своей ассистентке действительно разительно отличалось от отношения к другим сотрудникам. Но даже это можно было легко объяснить, если включить хотя бы одну извилину в голове и выключить слепую ненависть.       Адриан Агрест никогда всерьёз не задумывался о том, нужна ли ему женщина. Но сейчас он понимал, что последний месяц справляется со всем только благодаря ей. Благодаря её поддержке и заботе, которую она так тщательно скрывает. — Поверни в сторону моста, Густав, — он нервно потирал перстень, который когда-то стал заменой «колечку неудачи».       Густав обычно был немногословен, но тут откровенно уставился в зеркало заднего вида, в котором отражалось задумчивое лицо пассажира. — Вы уверены, что в столь поздний час стоит быть в таком… необычном месте? — сипло произнёс телохранитель. — Уверен, — Адриан привычно улыбнулся. — Не переживай, я просто хочу подышать минут десять.       Водитель послушно повернул к заданной точке, и Адриан, стоило только автомобилю остановиться, буквально вылетел на свежий воздух. Густав вышел вслед за ним: мужчина встал около водительской двери, чтобы в случае непредвиденной опасности не тратить время на лишние движения. Грузный телохранитель наблюдал за своим подопечным. Адриану уже тридцать два года, но Густав всё никак не мог воспринимать его как взрослого мужчину. В его глазах Адриан так и остался ребёнком, которого нужно защищать, направлять и поддерживать.       На мосту в это время было прохладно, но Адриан Агрест раз за разом на протяжении последних нескольких лет возвращался сюда, чтобы подумать в тишине. Внизу течёт вода, разбивая на тысячи осколков отражения прибрежных фонарей. Воздух здесь пахнет мокрым известняком и мерзким бензином от проплывающих где-то прогулочных барж. Блики уличных фонарей льются мягким, тёплым светом, который не режет глаз, а окутывает пространство вокруг лёгким медовым сиянием.        На мосту становится холоднее.        Но именно от этого холодка возникает чувство безграничной свободы. И весь Париж — как на ладони: подсвеченный, дымчатый, немного грустный и бесконечно прекрасный.       Здесь останавливается время.       И Адриану хочется стоять так вечно, глядя, как медленно тают в чёрной воде блики света. Стоять, смотреть вдаль и чувствовать себя романтичной француженкой, брошенной на произвол судьбы.       Во времена, когда он был Котом Нуаром, он точно так же стоял, но на крыше напротив Эйфелевой башни. Раздумывая о своих бедах, разыскивая выход из ситуаций, в которых спонтанно оказывался. — Десять минут прошло, — учтиво отметил Густав. — Скорее всего, Натали уже ждёт нас дома.       Адриан вздрогнул и обернулся. Каждый раз Густав привозил его сюда «подумать», но каждый раз Агрест-младший ни о чём не думал. Совсем. Он стоял, тупо пялясь на текущую воду, разглядывал фонари и удивлялся тому, что иногда мозг можно просто выключить.       Густав грозной горой мышц стоял у автомобиля, и Адриану вдруг стало немного грустно. Его телохранитель всё ещё невероятно силён, но уже отнюдь не молод. Что будет, когда эта гора мышц захочет покинуть свою должность? Как всё, что осталось от семьи Агрестов, сможет довериться новому человеку?       С этими мыслями мужчина снова устроился на заднем сиденье. Мозг снова заработал в своём привычном режиме, и весь путь до дома прошёл в мыслях о работе, предстоящих событиях и, на удивление, о Маринетт Дюпэн-Чэн.

•••

— Где вы были?       Натали выкатила кресло из своего кабинета и уселась на него прямо у входной двери. Где-то на заднем плане цокала каблучками леди Амели. Блондинка вздыхала, закатывала глаза и осуждающе посматривала на Нат, но не вымолвила ни слова. — Наблюдали за народным творчеством, — уклончиво ответил блондин и подошёл к недовольной женщине. — Я уже давно не ребёнок, перестань так сильно волноваться за меня, — он накрыл её ладони своими. — Я уже умею решать свои проблемы сам. Тебе пора заниматься своей жизнью и уделять побольше времени тётушке Амели.       Он обворожительно улыбнулся и прошёл к лестнице. Поднимаясь по ней, Адриан слышал, как грохочут по мраморному полу колёсики кресла, которое Натали откатывает обратно в свой кабинет. Она ничего не ответила на его слова, но понимала, что в чём-то он всё-таки прав.       Будем честны, Адриан Агрест был прав в любом разговоре, который не касался его самого.        Советовать что-то старому другу? Ой, да запросто.        Настаивать на нетривиальном решении по работе? С превеликим удовольствием.        Направлять подчинённых на путь истинный? Да почти ежедневно.        Учить кого-то — да вообще всех — жизни? Естественно.        Оказаться невероятно талантливым и правым в любом из вышеперечисленных вопросов? На все сто процентов.        Но следить при этом за собственной жизнью и принимать в ней правильные решения он, к сожалению, не умел.       Комната встретила хозяина привычным сумраком и холодом. Окно было открыто настежь — привычка сбегать через него пропала, но вот привычки закрывать его так и не появилось. И, стыдно признаться, сейчас он не отказался бы облачиться в костюм и свалить из этой треклятой комнаты на ту самую крышу. Или хотя бы просто поговорить с Плаггом.       Поход в душ незначительно улучшил ситуацию. Десять минут под прохладной водой — и мужчина лежит на кровати — Натали опять застелила эти отвратительные шёлковые простыни — и смотрит в потолок, старательно анализируя всё то, что сегодня услышал. Вообще, он и так знал всё, о чём вещал этот мальчишка. О многом он услышал непосредственно от его матери, обедая с ней в достаточно уединённой обстановке.       «Маринетт Дюпэн-Чэн, — думал он, поправляя подушку, — чего же хочешь ты?»       Если с самим собой у Адриана Агреста были просто лёгкие недопонимания, то Маринетт была для него совершенно непонятна. Он уже с неделю понимал, что женщина ему небезразлична, но перейти к каким-то решительным действиям не решался. Разве что предложил ей задержаться в компании чуть дольше. Может, так она поймёт его намёки и скромные шаги?       Господин Агрест уделял ей внимание, заботился и старался максимально облегчить её жизнь, но никогда раньше не анализировал её ответное поведение. А стоило бы. Как минимум для того, чтобы понять самую простую вещь: ей чертовски неловко, и она намеренно игнорирует все знаки внимания. Адриан считал, что сама Мари списывает это на их когда-то дружеские отношения и совместную учёбу. И её можно понять: если она ответит на его ухаживания, ей придётся с этим разбираться. Ей придётся признать, что какие-то чувства всё же остались и начинают всплывать со дна её подсознания, как маленькая резиновая уточка со дна ванной. Готова ли она к этому? Нет, конечно. У неё есть сын, семья, друзья и родительская пекарня, которые требуют много сил и… времени. Удастся ли среди всего этого выкроить хоть что-то на отношения?       Есть ещё кое-что, что следует помнить про Адриана Агреста. Он был довольно популярным молодым мужчиной, но при этом совершенно не умел ухаживать за женщинами.        Будучи подростком, он старался как-то это делать, но раз предмет его воздыханий оставил его, значит, глупые каламбуры и нежные свидания не очень-то хорошо действуют на женщин. И теперь Адриану предстояло разобраться в том, что действует на одну конкретную женщину — женщину по имени Маринетт Дюпэн-Чэн.       Оставалась одна небольшая преграда. Ростом примерно метр семьдесят — метр восемьдесят, с иссиня-чёрными волосами и очень взрывным характером. И с точно такой же фамилией.

•••

      Кстати, о небольшой преграде.       Сейчас Хьюго стоял за кулисами и под неодобрительным взглядом своей девушки пытался делать вид, что его не тошнит и голова у него вовсе не кружится. Получалось где-то на троечку. Мишель прекрасно всё понимала — она никогда не была глупой. Возможно, именно за это Хью её и полюбил. — И что это было? — недовольно произнесла девочка. — Не понимаю, о чём ты, — Хьюго обворожительно улыбнулся, словно и правда не имел ни малейшего понятия. — Дурака не валяй, — казалось, медные пряди электризуются от гнева. — Что за концерт ты устроил и откуда эти ссадины с гипсом?       Хьюго на секунду замер. Он не знал, как реагировать на такого рода выпад в свою сторону, да и ссориться сейчас ему категорически не хотелось. Но Мишель вновь задала всё тот же вопрос: в голосе звенела сталь, а в глазах явственно читался гнев. — Мы так долго не виделись, а тебя интересуют только мои ссадины? — он игриво обнял Мишу, но та на объятия не ответила. — Меня интересуют не ссадины, а старые договорённости, которые ты нарушил, — она показательно отстранилась. — Ты обещал, что научишься договариваться ртом, а не кулаками. — Миш, — Хьюго вздохнул. — Не я это начал, — солгал он.       Их договорённость была до ужаса проста: юноша не выступает в роли провокатора. Однако вестись на провокации он имел полное право, чем — как думала Мишель — успешно и пользовался. Естественно, после слов парня она почувствовала себя неловко. — Почему сразу не сказал? — Потому что не хочу поднимать эту тему, — Хью насупился. — К тому же я ни разу не получал травм, когда лез первым. Так что… — Да поняла я, поняла.       Миша сдалась. В этом вопросе она так и оставалась наивным ребёнком, искренне доверявшим дорогим ей людям. Вот и Хьюго она сейчас поверила без малейшего сомнения. В её голове даже не возникло никаких вопросов: кто, зачем, почему, за что? Она даже не представляла, что молодой человек может её обмануть.       Они стояли и обнимались, пока на сцене выступал новый артист-любитель. Болтали ни о чём и обо всём сразу. Хьюго вкратце поведал своей подруге про новую работу матери. До сего момента они как-то не затрагивали эту тему, да и к слову не приходилось. Про драку и её причины он предусмотрительно промолчал. Как и про помощь Адриана Агреста после всего произошедшего.       Но пришло время готовить сцену к следующему выступлению, и молодые люди наконец отлипли друг от друга. Мишель быстро выполнила свои мелкие обязанности: поправила микрофон, проверила все соединения, подмела сцену и вернулась к своему прекрасному брюнету. Казалось, они вновь проведут вечер вместе. Такое происходило довольно часто: Миша следила за сценой, подрабатывала уборщицей и лгала о своём возрасте, а Хьюго ждал её в перерывах между рабочими задачами, помогал с уборкой и тихо смеялся с того, что ей «девятнадцать минус пять».       Сегодня вечер пройдёт иначе. Хьюго пришлось рассказать о последствиях той — не самой удачной — драки и о том, что ещё немного — и его вырвет прямо здесь. Голова предательски кружилась, к горлу подступала тошнота, рука ныла. Полный набор того, о чём волновалась мама. Теперь осталось добраться до дома, не проблеваться на лестнице и прошмыгнуть мимо матери в душ или к себе в комнату. — Позвони, как доберёшься, — Мишель чмокнула его в щёку на прощание. — Только не забудь, пожалуйста. — Хорошо.       На улице стало гораздо легче. Тошнота медленно отпускала из своих цепких лап, но голова всё ещё кружилась, а ароматы окружающего мира лишь усугубляли положение. Райончик бара был не самым благополучным: с редким вывозом мусора, частыми гопниками и нечастым асфальтом. Воняло со всех сторон. И от прохожих, покидающих соседние питейные заведения, и от переполненных мусорных баков, и, честно говоря, от самого Хьюго тоже. Рука под гипсом потела, а как-то помыть её не представлялось возможным. Эту руку он мог только чесать, и то спицей. А рука, кстати, чесалась страшно. Только вот чесать её на улице он не будет — он не самоубийца, чтобы останавливаться здесь.       Вокруг пахло сыростью и, кажется, мокрой шерстью. Наверное, именно так пахнут крысы после дождя. Мальчик не мог сказать наверняка, но точно знал, что крысы тут водятся. Одна из них в прошлый раз вышла ему навстречу — прямо под гудящий мигающий фонарь — и напугала своей уродливой тенью. Хьюго тогда поздоровался с незнакомкой, но крысюк не обратил на него внимания и продолжил пытаться сожрать кусочек стекла. А разбитого стекла тут было достаточно. Редкие фонари освещали путь, но большая часть из них была побита или вовсе повалена. На некоторых даже виднелись следы от камней. Видимо, бить их — местная забава. Задерживаться здесь и рассматривать остатки былой цивилизации парень не хотел, поэтому довольно быстро миновал эти почти разрушенные кварталы и вышел на улицу, ведущую к центру. В принципе, там и до дома недолго.       Уже через полтора часа он был у пекарни. Торопливо набрав сообщение Мишель, он тихо прошмыгнул к запасному выходу, надеясь просочиться в дом незамеченным.       У него не получилось.       Мать стояла на кухне, делая себе сотую кружку кофе с мороженым за день. — Может, ты всё-таки перестанешь сваливать из дома при первой же возможности? — спокойно произнесла женщина, едва завидев мальчишку в дверях. — Да ма-ам, — Хьюго сел на кухонный диванчик. — Я просто не хотел пропускать своё выступление… — А, то есть ты считаешь, что это достаточно веское основание, чтобы гробить своё здоровье? — внутри Маринетт всё кипело, но она старательно это скрывала. — Мам, — он выдохнул. — Я признаю, что ты была права.       Вместо ответа женщина вопросительно изогнула бровь. — Да-да, мне было плохо с того момента, как я вышел на сцену, — мальчик удручённо вздохнул. — Я еле продержался и сразу после выступления ушёл домой. Кажется, Миша на меня обиделась… — Не переживай так. Займись лучше учёбой, — Мари кивнула на его гипс. — Тебе нужно подтянуть школьные предметы, иначе вместо своих выступлений тебе придётся работать в этом баре вместе со своей Мишель. — Кстати, насчёт работы…       Хьюго нарочито выпрямился и стал невероятно серьёзным. — Урезонь своего олигаршонка, — процедил он сквозь зубы.       Маринетт на пару секунд зависла, пытаясь осознать, при чём тут вообще её начальник. — Твой несостоявшийся будущий бывший припёрся на моё выступление, за что и поплатился позором на весь бар, — лицо мальчика стало чересчур недовольным. — Как он вообще узнал, где меня искать? — Я жаловалась на твоё хобби, — невозмутимо заявила женщина. — Может, решил посмотреть, маразматичка я или ты и правда слишком много времени уделяешь своим хиханькам да хаханькам. — Мам, это не просто хиханьки… — Ну, ещё и хаханьки, — Мари улыбнулась. — Ма-ам. Я не про это вообще сказать хотел, — мальчишка обиженно насупился. — Хорошо-хорошо, я молчу. — Я хотел сказать, что дело не только в юморе. Там я просто могу высказаться о наболевшем и всё такое, — Хьюго откинулся на спинку дивана. — Могла бы хоть раз прийти. Тебе я был бы рад, в отличие от твоего этого Агреста. — Ты можешь всё рассказать мне, ты же знаешь, — конец фразы она осознанно пропустила мимо ушей. Ей было не стыдно. Просто не хотелось объясняться. — А на тебя мне кому жаловаться? Деду с бабушкой?       Маринетт села на диванчик рядом с сыном и нежно приобняла его одной рукой. — Я не против твоего увлечения, родной, — тихо произнесла она, — я против того, что твоё увлечение вредит другим аспектам твоей жизни, — Мари подготовила эту речь очень давно, но всё никак не находилось подходящего случая для этого сказочного монолога. — Если бы ты хотя бы в школе вёл себя нормально, у меня даже вопросов не возникало. Мне было бы плевать, на что ты тратишь своё свободное время, я же не монстр какой-то, — она шумно выдохнула. — Если ты нормально не закончишь школу, ты просто не сможешь больше заниматься своими хихишками. — Всё будет нормально, не переживай так сильно по этому поводу, — Хьюго улыбнулся, чуть обнажив клычки. — Если у меня хреновые оценки, не значит, что я тупорылый, как хомяк. — Хомяков вот только не трожь, — снисходительно произнесла она и обняла мальчишку крепче. — Давай ты побудешь дома до полного выздоровления?       Мальчик кивнул. Не сказать, что разговор был каким-то необычайно плодотворным, но, возможно, именно подобные моменты помогали двум людям понять друг друга чуть лучше и не совершить непредумышленное убийство на эмоциях.       Зато теперь все были более-менее спокойны и могли с чистой душой заниматься своими делами. Хьюго пойдёт выздоравливать во сне, а его мама займётся тем, что возложила на свои плечи совсем недавно, — свадебными приглашениями для сладкой парочки. На самом деле задание было не шибко сложным, к тому же у женщины в голове уже было несколько идей, для реализации которых требовалось лишь немного времени.       За окном уже давно стемнело, и, кроме размытых фонарей, ничего нельзя было разобрать. Маринетт мельком глянула в окно и тут же отвернулась к столу. Там — за окном — уже кипела совершенно иная жизнь. Ночная. Тихая и незаметная. Звуки улицы растворились, словно их никогда и не было. В мире не существовало ни сигналов машин, ни человеческих шагов, ни собачьего лая. Вечерний сумрак медленно заполнял комнату: ложился на подоконник, заполнял углы и сглаживал резкие линии мебели. Так мило и нежно, что настроение само собой перетекло в умеренно романтическое. Мари включила настольную лампу и выключила верхний свет, с размаху долбанув по выключателю. Творческий процесс никак не вязался с неестественным холодным освещением под потолком. Зато с маленьким островком света, приглушённым внешней тьмой, — ещё как.       На столе уже были разложены материалы — Маринетт хотела заняться этим чуть раньше, но разбитый вдребезги телефон слегка подвинул планы, и пришлось несколько часов скачивать все приложения и переносить все номера на старое-новое устройство. Женщина села за стол, элегантным движением поправила лампу и взяла в руки приготовленные листы бумаги. Работа плавно пошла.       Времени понадобилось гораздо меньше, чем рассчитывала Мари: шесть пригласительных открыток были готовы уже через два с половиной часа. Разные: простые и сложные, с тиснением, с цветными контурами, с пометками о молодожёнах, с карточками дресс-кода. Под каждую открыточку женщина сделала индивидуальный конверт, подходящий одновременно и под дресс-код свадьбы, и под оттенок самого приглашения. Вышло здорово, но самого творца — по обыкновению всех творцов с синдромом самозванца — что-то не устраивало. Однако Маринетт знала, что, если вдруг попытается исправить недочёты, непременно всё испортит. Потому, взяв себя в руки, она убрала свои творческие потуги в рабочую сумку. В первый рабочий день сразу же передаст их Кагами.       Со спокойной душой Мари улеглась в кровать.

•••

      Мерзкий визгливый звук оторвал женщину от интересного сновидения, разрывая приятную полусонную и — что особенно важно — тихую атмосферу. Звук был непонятным, мерзким, доносился непонятно откуда. Мари резко дёрнулась, нащупывая на прикроватной тумбочке визжащее нечто. Она ещё не привыкла к новым звукам, да и вообще к новому устройству. Алья и сама пользовалась этим телефоном так давно, что он — хоть и исправно работал — уже считался раритетом. И вот сейчас этот раритет истошно верещал в руке Маринетт. — Слушаю, — поспешно ответила она, лишь бы сирена успокоилась. — Никакого сна, пора вставать, — знакомый голос на том конце провода звучал чрезвычайно бодро. — Интервью твоего Адриана вышло, так что через полчасика можем обсудить его у тебя, — Алья хмыкнула. — Хотя, судя по твоему голосу… смотреть будешь впервые. — С тебя завтрак, — буркнула Мари и положила трубку.       В половине двенадцатого спальня Маринетт Дюпэн-Чэн превратилась в импровизированный кинозал. Интервью с участием Адриана Агреста они смотрели полчаса, хотя оно длилось всего пятнадцать минут. Всё это время женщины валялись на огромной кровати хозяйки комнаты, ели какие-то вреднющие снеки и лениво пинали друг друга ногами — как в былые времена. Словно и не прошло много-много лет с последних полноценных ночёвок, проходивших без орущего младенца и бесконечных «мам, ма-ам». Орущий младенец, кстати, всё-таки убежал в школу. Зачем — Мари не знала. О его отсутствии она узнала лишь из сообщения: «Ма, я сегодня в школе, не теряй». — Интервью получилось неплохим, — улыбнулась журналистка. — Вполне приличным, я тебе скажу. — Ко мне это никак не относится, — пробурчала Маринетт. — Почему мы вообще его смотрим? — Я хотела посмотреть, как ты подготовила этого белокурого ангелочка к неудобным вопросам, — Алья пожала плечами, — а ты тут уже целый скандал устроила. — Ну, у меня есть на это свои причины, — она закрыла лицо рукой. — Этот идиот притащился в бар к Хьюго, — женщина шумно выдохнула. — Ты сейчас серьёзно? — подруга неестественно выгнула бровь. — Серьёзнее некуда.       Маринетт начала рассказывать подруге о разговоре с сыном, но та слушала лишь краем уха и отчаянно рылась в телефоне. То ли искала что-то, то ли отвечала своему новому-старому молодому человеку — Мари так и не поняла. — И кому я тут всё это вываливаю? — раздражённо произнесла брюнетка, но тут же наткнулась на сияющий взгляд подруги. Та тыкала пальцем в телефон и настойчиво показывала на экран.       И тут началось зрелище поинтереснее. На экране сиял Хьюго. Причём запись была совсем свежей: на ней мальчишка с загипсованной рукой в пух и прах разносил Адриана Агреста. Теперь Маринетт знала всё, что её сын думает о её начальнике. Заодно она снова увидела Мишель. Девочку она знала, но лично встречала всего пару раз — и те в школе. В основном Маринетт видела её, когда директор или учителя в бешенстве вызывали родителей Хьюго. Лишь через полгода постоянных визитов женщина случайно увидела, как подростки целуются, и с ужасом поняла, что они встречаются. С ужасом — потому что именно с того дня беспокойная мать начала разоряться на презервативы. — Какой кошмар, — прошептала она, едва досмотрев видео. — Я думала, он просто пришёл тихонько посмотреть на Хьюго… — Ой, а то ты своего сына не знаешь, — усмехнулась Алья. — Он уж точно в долгу не останется.       Стыдно Маринетт было не за то, что Хьюго с лёгкостью мог пропесочить кого угодно, — за это она даже в какой-то степени гордилась мальчиком, — а за то, что он решил раздавать советы относительно её личной жизни. Где-то в глубине души ей было даже интересно: последует ли этим советам Адриан Агрест?       Погружённая в свои мысли, Маринетт даже не заметила, что где-то под миллионом пушистых пледов снова зазвонил телефон. Алья принялась судорожно искать аппарат среди многочисленных постельных принадлежностей и, наконец найдя его, бросила Мари. Рефлексы уже были не те — увернуться не вышло. Она бросила взгляд на дисплей и на мгновение замерла. Имя, высветившееся на экране, заставило сердце на секунду сбиться с ритма, а затем снова забиться ровно — но уже вперемешку с лёгким удивлением. — Здравствуй, — под недоверчивый взгляд Альи произнесла она в трубку. — Ты уже в городе? — Приземлился чуть больше часа назад. Кофе?       Голос в трубке был спокойным, слегка хрипловатым. Наверное, так на Луку Куффена влияли долгий перелёт и множество чашек кофе, выпитых на борту самолёта. Он всегда появлялся вовремя, но никогда не спрашивал о делах или проблемах. Просто предлагал кофе, сыграть на гитаре. Или помолчать. — Неплохой предлог, — она улыбнулась, словно через телефон он мог увидеть её лицо. — У нас с Альей как раз общий сбор, только тебя не хватает. — Тогда ждите. Скоро присоединюсь.       Он отключился, а Маринетт откинулась на кровать и уставилась в потолок. Алья всё ещё недоверчиво смотрела на подругу, но понимающе молчала. Странное чувство — родное, но почти забытое — разливалось где-то в груди. Нет, это была далеко не любовь. То, что когда-то было между ними, со временем превратилось во что-то уже не столь романтичное, но куда более сложное и осознанное.        Попытались построить отношения — не получилось. Но никто ни на кого не держал обиды. — Лука? — Алья с интересом устроилась рядом с подругой и кокетливо взглянула ей в глаза. — Да, скоро будет здесь, — она привычно улыбнулась. — Прямо из аэропорта.

•••

      По одному лишь стуку Мари поняла, кто пришёл. Лука постучался аккуратно, негромко — словно из вежливости. Женщина вскочила с кровати, смахнула телефон на пол и, привычно одёрнув рубашку пижамы, пошла открывать. — Привет, — сказал он с порога.       Лука облокотился на дверной косяк и с улыбкой протянул девушке одноразовый стаканчик. — Про тебя я тоже не забыл, лучшая журналистка на свете, — он вошёл в комнату и протянул Алье один из оставшихся стаканчиков.       Он был идеален, как и всегда. Пришёл без опозданий, заранее предупредив о своём «неожиданном» визите, купил именно тот кофе, который любили его прекрасные дамы. Волосы, чуть отросшие за время «командировки», были собраны в низкий хвост, но это ничуть его не портило. На нём была старая кожаная куртка — настолько старая, что Маринетт помнила её ещё со времён их совместной жизни десять лет назад. — Терпеть не могу эту куртку, — по-доброму произнесла она. — Обожаю эту куртку, — в тон ей ответил мужчина. — Хватит флиртовать, — фыркнула Алья. — Проходи, садись. Места много.       На кровати Маринетт Дюпэн-Чэн и правда было много места. Мари всегда выбирала для себя необъятные кровати, словно заранее знала, что на них непременно будут валяться втроём, а то и вчетвером, предаваясь сладким воспоминаниям о давно минувших днях. Лука без лишних церемоний скинул с себя куртку, аккуратно повесил её на спинку стула и сел на край кровати, словно присматриваясь к своим старым знакомым. На самом деле осторожен он был по другой причине: просто не хотел получить выволочку за испачканное напитком постельное бельё. — Мы тут смотрели интервью твоего конкурента, — игриво заметила Алья и ехидно улыбнулась. — Я пока не понимаю, о чём ты, но могу посмотреть вместе с вами. — Да тут просто предвыборное интервью Адриана, — закатив глаза, произнесла Маринетт. — Алья, — он засмеялся, — я даже не участвую в забеге. — Ладно, пока ты так думаешь — я пойду, — она залпом допила свой кофе и встала с кровати. — Меня уже ждёт Нино.       Лука хитро прищурился и покачал головой. — Подробности тебе расскажет Маринетт, — она послала ребятам воздушный поцелуй, схватила свои вещи и исчезла за дверью. — Люблю вас, — крикнула она уже с лестницы.       Они остались вдвоём и посвободнее разлеглись на кровати. В этом не было никакого скрытого интимного подтекста — они просто предпочитали быть рядом. — Теперь рассказывай, — серьёзно произнёс Лука.       И… она рассказала. Не всё, конечно. Лука никогда не требовал всего. Однако она вывалила то, что копилось всё это время: сложные рабочие дни, странное поведение Адриана, выступление сына и, естественно, собственные сомнения. Лука выслушал её в привычной манере — молча. Изредка кивал, внимательно всматривался в лицо подруги и машинально поправлял красную нить на запястье. От браслета действительно осталась одна тоненькая ниточка, которая вот-вот должна была порваться. — Ты злишься на Хьюго, — констатировал мужчина. — Да не слишком… — Маринетт выдохнула. Где-то в глубине души она понимала, что он прав. Впрочем, как и всегда. — Просто я и сама ещё не знаю, чего хочу, а мой сын решил, что в курсе моих желаний, и раздаёт советы, — она улыбнулась. — Вредные советы. Ненавижу розы. Видимо, Хьюго всё ещё считает, что лучшая пара — это мы с тобой, а я… — она запнулась и немного смутилась. — А ты уже знаешь, что это не так, — закончил за неё Лука. Он поставил пустой стаканчик на прикроватную тумбочку и повернулся к женщине всем телом. — Мы уже прошли этот путь, и он привёл нас сюда, — на его лице не было ни капли сомнения. Ни ревности, ни раздражения. Лишь лёгкая улыбка. — Мы хороши как друзья, — улыбнулась Мари. — Хороши как семья… — Но не как возлюбленные, — вновь закончил за неё мужчина.       Они никогда не говорили об этом вслух. С момента расставания они больше не поднимали эту тему. Не потому что разошлись плохо. Не потому что игнорировали её. Они просто молчали. Они — как в дурацких романтических фильмах — прекрасно понимали друг друга без слов.       Маринетт и Лука расстались спокойно. Без криков и скандалов. Без битой посуды, без громких обидных фраз вслед уходящему партнёру. Всё произошло как-то буднично, почти незаметно. Она просто сказала: «Я не могу так больше», — а он ответил, что… тоже не может.       Никто не спросил: «Как так?» или «Что не можешь?»       Оба прекрасно знали ответ.       Они просто переросли эти отношения. Выросли из них. Так же, как вырастают из старой одежды или школьных ботинок. Дело ведь не в одежде и обуви. Дело в том, что за это время ты сильно изменился и уже не помещаешься в том, в чём когда-то чувствовал себя максимально уютно. Ты просто стал другим.       Она стала уставшей взрослой женщиной, разрывающейся между материнством, работой, родительской пекарней и заботой о семье.       Он тоже заметно изменился. Музыка и магазин музыкальных инструментов требовали времени, путешествий за редкими диковинками и тишины, которой так не хватало в доме с маленьким ребёнком.       Любви оказалось недостаточно, чтобы строить совместное будущее.       Но достаточно, чтобы оставить в своих сердцах место друг для друга. Место, куда можно прийти без приглашения. Явиться, когда страшно, когда тяжело, когда просто хочется побыть рядом. Остаться на час, на ночь, на выходные, а потом уйти — зная, что за тобой никогда не захлопнется дверь и ты всегда сможешь вернуться.       И они приходили.       Приходили и на время оставались.       В основном, приходил Лука. Он приезжал раз в неделю-две, и Маринетт наконец могла выдохнуть. Они сидели на кухне, разговаривали, слушали друг друга, молчали. Они могли молчать часами, но это молчание не было неловким или давящим. А когда у Мари случались тяжёлые дни — а после рождения ребёнка их было достаточно, — Лука приезжал без предупреждения. Просто появлялся на пороге с готовой едой в руках, отправлял Маринетт с сыном в комнату и брал на себя заботу о доме. Мыл посуду, убирался, готовил ей еду на неделю вперёд. Иногда он брал на себя и заботу о малыше: уходил гулять с Хьюго на пару часов, кормил и купал маленького активного безобразника — занимал его как только мог, чтобы Маринетт могла уделить хотя бы каплю времени себе. Хотя бы просто выспаться, поесть и помыться…       Но когда его помощь ни в чём не требовалась — он просто приходил помолчать. Садился рядом и не задавал лишних вопросов. Просто был тем самым надёжным плечом, в которое можно поплакать. — Ты не обязана ежедневно быть сильной, — говорил мужчина и гладил Мари по голове. — Иногда можно просто устать.       Вот и сейчас он просто был рядом. Без лишних слов, без лишних эмоций. Он всё ещё был для неё той самой немой поддержкой. — Я могу поговорить с Хьюго, если хочешь, — тихо произнёс Лука. — Нет. Думаю, не стоит.       Они проговорили обо всём на свете ещё около часа. О поездке Луки, о свадьбе Кагами и Феликса, о новой коллекции гитар, о свадебных приглашениях, о личной жизни Альи, о Хьюго и его поломанной руке. И Маринетт поняла, что ей стало легче. Не потому что Лука поддержал её, а потому что просто был рядом.       Когда он собрался уходить, то задержался в дверях и картинно обернулся. — Будь осторожнее, — с улыбкой произнёс он. — Не наступи на те же грабли. — Я постараюсь, — сказала она в пустоту.       Мари смотрела на дверь, за которой скрылся Лука. Стыдно признаться, но ей не хватало именно таких дружеских разговоров.

 •••

      У любой важной шишки в своём особняке был личный кабинет. Адриан Агрест был важной шишкой, но собственного кабинета у него не было. Вернее, был кабинет отца: мрачноватый, с тяжёлыми книгами на полках и старым захудалым манекеном. Адриан никогда не будет считать его своим, но будет аккуратно в нём работать. Как и сейчас.       Он сидит в отцовском кресле, рассматривает солнечные блики на столе и нервно крутит в руках телефон. За столом он сидит уже несколько часов, но работа всё никак не идёт. Он встал в пять утра, чтобы успеть сделать как можно больше, но силы почему-то быстро иссякли. Понедельник — день тяжёлый, но не до такой же степени. Документы размываются перед глазами, цифры пляшут, а мысли снова и снова возвращаются к неловкой ситуации в баре.       «Она любит розы. И не любит, когда врут и опаздывают».       Адриан берёт телефон и, набравшись смелости, всё-таки набирает номер. — Слушаю, — голос Мари звучит устало и отстранённо, будто она разговаривает с кем-то совершенно неважным. — Маринетт, — он уже пожалел, что позвонил, — это я. — Да ладно, а то я не поняла, — равнодушно ответила она. — Хочешь украсть ещё один выходной? — Я звоню извиниться, — он запустил пальцы в волосы, норовя выдернуть пару прядей. — За бар, за вчерашнее. Ты же явно уже всё знаешь.       На том конце провода повисла тишина. Адриан грешным делом даже подумал: «Может, бросить трубку?» — Да, знаю, — наконец отозвалась женщина. — Я знаю, что поступил глупо. — Глупо? — в голосе Маринетт зазвенела откровенная неприязнь. — Адриан. Это было не просто глупо, это было неуважительно. Ты сунулся в жизнь моего сына, причём сделал это открыто. Ты ему не отец, чтобы позволять себе подобное, — она барабанила пальцами по чашке. — У него сотрясение. Он мог разволноваться, ему могло стать хуже. — Я не собирался ему навредить. — Я это знаю, — женщина замолчала. — Но ты перешёл все границы.       Адриан тоже молчал. Она была права, а он даже не знал, что в таких ситуациях нужно делать. — Ты права, — тихо признал мужчина. — Если я захочу в следующий раз побывать на его выступлении, то непременно посоветуюсь с тобой. — В следующий раз? — Маринетт тихо вскипала. — То есть такая ситуация ещё и повторится? — Не знаю, — честно произнёс Адриан. — Но если такое случится, я обязательно с тобой посоветуюсь.       В трубке снова повисла тишина. После длительного молчания Маринетт всё-таки похвалила вышедшее утром интервью, чтобы как-то сменить тему. Адриан слушал, как она рассказывает о плюсах и минусах, объясняет, что нужно подправить в речи, чтобы быть готовым к дебатам. Он слушал голос Мари, которая всё больше распалялась, и понимал: сегодня он сделал маленький шаг. Не идеальный. Может быть, не совсем правильный. Но всё же шаг.       А значит, завтра можно будет сделать следующий.

•••

      По школьным коридорам разносился звук звонка, эхом распространяясь и по двору.       Хьюго вышел из здания одним из первых, встал у старого каштана и усиленно старался ни о чём не думать. Люди мелкими компаниями выходили наружу, словно драже, высыпающееся из банки. Они медленно заполняли внутренний дворик: кто-то курил, прячась за друзьями, кто-то оживлённо обсуждал последний вышедший фильм, кто-то спорил и сплетничал. А Хью тем временем пытался выудить из кармана пачку сигарет. Единственной рабочей рукой это было сделать сложно. Затея провалилась, и он перестал даже пытаться. Так и бросить курить можно, вообще-то.       Мишель вышла из школы последней. То ли задержалась в кабинете литературы, то ли в библиотеке. Рыжие волосы растрепались, под глазами залегли синие тени. Девочка была какой-то взвинченной, нервной. Совсем не похожей на себя. — Миш? — Хьюго шагнул к ней. — Ты чего?       Она подняла на него глаза — красные, опухшие от слёз. — Мне идти некуда, — стыдливо призналась она. — Отец выгнал.       Мальчишка замер. — Как выгнал? — Пришёл вчера под утро, — Мишель говорила и с каждым словом словно гасла, как спичка. — Пьяный вдрызг. Пользуется тем, что сестра съехала, а мама в командировке. Начал на меня орать, обзывать шлюхой, спрашивать, где я ошиваюсь и откуда взялись деньги. А потом и вовсе схватил мой рюкзак и вышвырнул за дверь. А затем меня схватил за волосы и вышвырнул вслед за рюкзаком. В три часа ночи, — она закрыла лицо ладонями и зашлась в тихом плаче. — Ах ты ж… — Хьюго сжал здоровую руку в кулак. — А где ты была всё оставшееся время? — В бар попросилась, там как раз Бэтс была на смене. Сидела с ней до утра, поспала за кулисами. Но дозвониться до мамы так и не смогла... — Идём ко мне, — выпалил он, даже не думая.       Мишель подняла на него удивлённые глаза. — Ты серьёзно? — Я похож на клоуна?       Пока Мишель вытирала слёзы с лица, Хьюго отошёл чуть подальше и набрал мать. Он что-то очень долго ей рассказывал, пиная кроссовком мелкие камешки. Миша услышала лишь: «Люблю, мам». На этой фразе он подошёл к ней.       Миша смотрела на него, и в её глазах зажглась надежда. Слёзы окончательно высыхали. — Согласилась? — она нервно теребила край свитера между пальцами. — А куда она денется, — усмехнулся мальчишка.       Ребята сели на скамейку. Хьюго обнял Мишу здоровой рукой, прижал к себе и нежно погладил по и без того потрёпанной шевелюре. — Теперь давай, — сказал он, — расскажу, из-за чего подрался. Я вроде как обещал.       Мишель подняла голову. — Ты подробностей не рассказывал. И не обещал ничего. Только сказал, что не ты это всё начал. — Он и начал, — Хьюго сжал зубы. — Но я не говорил, как именно.       Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Юноша думал лишь о том, что Мишель не простит ему, если узнает всю правду от кого-то другого. К тому же это очень сильно подорвёт доверие, которое зарабатывалось достаточно долго. Хью не хотел, чтобы из-за такого глупого поступка его отбросило на три месяца назад: во времена сдержанного общения в переписках.       И он рассказал. Слово в слово передал каждую реплику, расписал каждое движение, каждый жест. Уточнил даже то, что по сути сам начал потасовку первым.       Он закончил свой монолог. Мишель молчала рядом, гладила его по здоровой руке. — Ты должен был сразу рассказать мне это, — наконец сказала она. — Честно рассказать. — Вот, сейчас рассказал, — Хьюго усмехнулся.       Мишель ничего не ответила. Только крепче сжала его ладонь.       Такое она ему прощала.

•••

      После уроков они уже нисколько не спешили.       Медленно прогулялись до пекарни, поздоровались с дедушкой и зашли в квартиру. Маринетт была в своей комнате и не заметила возвращения сына из школы.       Пользуясь этим, Хьюго провёл Мише экскурсию по квартире. Он показал ей все стратегически важные объекты: ванную комнату, кухню, балкончик. Провёл краткий экскурс по заначкам в своей комнате и по окончании своеобразной экскурсии сделал девушке чай. Мишель допила чай и смотрела на всё широко распахнутыми глазами. — У вас очень красиво, — восторженно произнесла она. — Мать старалась, — пожал плечами Хьюго. — И бабушка с дедушкой. Многое они сделали своими руками.       Кухонная дверь щёлкнула. — Ребятки? — раздался голос Маринетт.       Хьюго облегчённо выдохнул. — Ма, мы тут.       Маринетт вошла, скинула тёплый халат на спинку стула. Взгляд её скользнул по сыну, потом по Мишель, которая смущённо переминалась с ноги на ногу. — Здравствуй, Мишель, — сказала женщина. — Хьюго мне о тебе немного рассказывал, но вживую познакомиться приятнее. — Здравствуйте, — Миша опустила голову. — Спасибо, что согласились меня приютить.       Маринетт подошла ближе и внимательно посмотрела на девушку. — Ты голодна? — просто спросила она.       Мишель не ожидала такого вопроса. Она редко бывала у кого-то в гостях, а ещё реже знакомилась с чьими-то родителями. И никогда до этого момента не оставалась ни у кого пожить на время. Хотя в подобную ситуацию попадала раз в полгода-год. Сначала в такие моменты она жила у бабушки, но пять месяцев назад женщина умерла, и Мише некуда было идти. Поэтому она старательно делала вид, что всё хорошо, и иногда ночевала в баре. — Я… немного… — Хьюго, принеси тарелки, — бросила Маринетт, открывая холодильник. — У нас есть сырники, блинчики, бананы. Ещё могу сходить вниз за свежей выпечкой. Чай будешь? — Буду, — тихо ответила Миша.       Хьюго поставил на стол три тарелки, кружки, заварной чайник. — Садись, — сказал он Мишель, пододвигая стул.       Мишель села. Маринетт выложила блинчики на тарелку и поставила перед девушкой. — Ешь. Поговорим потом.       Она повернулась к сыну. — А ты уроки сделал? — Мам… — Раз уж ты игнорируешь предписания врача, то игнорируй по полной программе и иди делай уроки, Хьюго.       Мальчишка вздохнул, чмокнул Мишу в макушку и ушёл в комнату, оставив женщин на кухне одних.       Мишель ела блинчики и чувствовала, как вместе с голодом потихоньку уходит и страх. — Расскажешь, что случилось? — спросила Маринетт, садясь напротив.       Мишель подняла на неё глаза и, запинаясь, коротко обрисовала ситуацию. Рассказала про отца, который безбожно пьёт, про сестру, которая съехала, но сейчас не может ее приютить, про маму, которая работает на трёх работах. Про то, как вчера он пришёл пьяный и вышвырнул её на улицу.       Маринетт слушала молча, не перебивая. — Поживёшь у нас, сколько нужно, — женщина прошла к плите и поставила турку на огонь. — Я постелю тебе в своей комнате, а сама устроюсь здесь. — Вам правда не доставит это дискомфорта? — Нет, — Мари улыбнулась. — Я всё равно появляюсь дома только переночевать.       Мишель хотела что-то сказать, но не смогла. Лишь кивнула и уткнулась в кружку, пряча навернувшиеся слёзы.       А Маринетт стояла у плиты. Стояла, смотрела в окно и думала о том, как важно не пройти мимо. Как важно быть тем человеком, который примет и поймёт. — Мишель, — позвала она, не оборачиваясь. — Да? — Ты молодец, что приняла помощь. Ты не одна.       Мишель промолчала. А Мари улыбнулась и крикнула куда-то в сторону: — Хьюго! Иди к нам лучше, уроки потом доделаешь! — Бегу! — донёсся из комнаты радостный голос мальчишки.       И в кухню откуда-то сверху упал взъерошенный Хьюго, который так и не сделал ни одного задания.       Потому что сегодня важнее было другое.