9 • Ответственность

      Солнце уже давным-давно окутывало город своим тёплым светом. Птицы за окном пели незамысловатые трели, откуда-то с улицы доносился гул машин. Париж пел свои привычные утренние песни, пробуждая жителей ото сна.       Да, Маринетт не слишком повезло с местоположением квартиры: здание пекарни находилось едва ли не у самой дороги. С точки зрения бизнеса это было просто восхитительно, но вот с точки зрения сна в собственной комнате — отвратительно. В будни никаких претензий не возникало: звуки начинали тревожить ровно в момент пробуждения, что было весьма кстати. А вот по выходным это особенно раздражало, ведь не обременённые работой люди отправлялись на свидания, пикники и прогулки, используя личный транспорт.       И сейчас шум не затихал: стоило только прикрыть глаза и расслабиться, как мимо с громким рокотом проезжала очередная машина.       Маринетт проснулась не от будильника, а это уже чего-то да стоило. Телефон молчал, вокруг стояла тишина — словно бочка с густым мёдом. Такая же густая, тягучая и сладкая-сладкая. Лишь изредка в неё проникала ложка дёгтя — шум жизни вокруг. Но даже с автомобильным гулом за окном, птичьими трелями и ярким солнечным светом хозяйка квартиры была счастлива. Счастлива, что у неё выходной, счастлива спать в своей кровати, счастлива, что наконец-то проведёт время с семьёй, а не с бесконечной кипой рабочих бумаг, от которых уже тошнило.       Даже не открывая глаз, женщина понимала, что в комнате уже вовсю резвятся солнечные зайчики. Ноги, по привычке высунутые за пределы кровати, уже напекло, и Мари скинула с себя одеяло. Она сладко потянулась, чувствуя, как хрустит спина и один за другим встают на место позвонки, ногами пнула одеяло как можно дальше, раскинула руки в стороны и замерла.        Вдруг это мгновение сейчас исчезнет?        Она испуганно, но лениво приоткрыла глаза. Открытое окно впускало в комнату тёплый приветливый воздух, а на прикроватной тумбочке всю неделю копились чашки с водой. Женщина взяла одну из них, но заметила в ней плавающую мошку.       «Фу», — подумала она. Отвращение тут же сменилось лёгкой улыбкой. Сегодня тот день, когда никто и ничто не сможет испортить ей настроение. Даже дохлое насекомое в собственной чашке. В конце концов, на этот день у неё были планы. Не самые лучшие, конечно, но она пока не готова отказаться от расслабляющей ванны, малинового мороженого в ведёрке и слезливых мелодрам.       Женщина потянулась к другой кружке. Страшной, уродливой, со сколом у донышка и отбитой ручкой. За столько лет эта кружка пережила десятки падений и трагедию посудомойки. Пара глотков воды — и Мари готова ворваться в этот день с новыми силами.       Ноги коснулись пола. Линолеум охлаждал перегретые солнцем ступни, но ощущался приятнее всего на свете. Приятнее рабочих шпилек уж точно.       Первым делом Маринетт Дюпэн-Чэн отправилась в комнату сына. Она не видела его почти двое суток. Один день Мари пропустила из-за работы, а во второй настолько сильно хотела спать, что ей было не до проверок взрослого парня. Вчера она уснула, стоило лишь голове коснуться подушки, — но сегодня планировала исправить ситуацию и, проснувшись в прекрасном настроении, направилась в «детскую», дабы проведать своё чадо. Однако сделать этого она не смогла — люк в комнатушку был наглухо закрыт владельцем.       Ничего страшного, это потрясение Маринетт сегодня способна пережить. Женщина расположилась на кухне, принимаясь варить кофе. Где-то снизу уже давно работали родители, из-за чего на кухне было довольно тепло — печи пекарни не только хорошенько прогревали всё здание, но и наполняли его ароматом свежей выпечки, которая, естественно, уже приелась жильцам квартиры.       Мари открыла морозилку, откопала среди полуфабрикатов небольшое ведёрко с ванильным мороженым, зачерпнула его столовой ложкой и отправила в рот.       Восхитительно.       Той же столовой ложкой она отправила порцию мороженого прямо в горячий кофе и с наслаждением сделала первый глоток. Жизнь, до этого словно стоявшая на паузе, заиграла новыми красками. Женщина потянулась к маленькому радио, которое когда-то подарил ей сын, и включила первую попавшуюся волну. Из динамиков тихо донеслось что-то смутно знакомое. Мари села на диванчик. Пижама была закапана кофе и мороженым, чашка обжигала нежные руки, а слова песни возникали в голове сами собой. Лишь через пару секунд она поняла, что это одна из старых песен Джаггеда Стоуна. Да, в ней он пел о любви: красивой и нежной. Лишь сейчас Маринетт Дюпэн-Чэн по-настоящему расслабилась: она сидела на чистейшем диване в грязной пижаме, двигалась в такт музыке с полной кружкой кофе и тихо подпевала. Она наконец-то чувствовала себя живой. Словно вся предыдущая неделя разом свалилась с её плеч и навсегда канула в небытие.       Сполна насладившись утром, женщина отправилась обратно в свою спальню. Выходной выходным, но домашние дела никто не отменял. Уборка была её способом расслабиться и отдохнуть. Вот и сейчас она планировала как следует расслабиться, принимаясь за любимые хлопоты. Сначала Мари сняла с окон шторы и тюль, наблюдая за происходящим на улице, а затем принялась стаскивать с одеяла пододеяльник. Пудрово-розовая ткань в белый горошек оказалась на полу. Вслед за пододеяльником там же оказались наволочки, простыня и телефон, который каким-то чудом был зажат в складках ткани. Мари дёрнулась от резкого грохота и с опаской покосилась на мобильник, побаиваясь к нему подходить. Да, устройству было много лет, на нём уже было немало сколов и даже трещина, но Маринетт пока не готова была его менять. А вот её неуклюжесть и неосмотрительность были к этому готовы, причем уже давно. Слишком давно — года два назад. Она подошла поближе, подняла телефон и разочарованно вздохнула: помимо пары старых царапин на дисплее теперь красовалась огромная паутина треснувшего стекла. Женщина попыталась включить устройство, но оно не поддавалось на провокации, щеголяя тёмным экраном.       Ну нет.       Это тоже не повод расстраиваться и руинить собственный выходной. Она же не идиотка, чтобы весь день тосковать по железяке без кнопок.        Именно поэтому она сделала единственное, что пришло в голову. — Мамуль, — она поцеловала матушку в щёку, едва спустившись из квартиры, — дай, пожалуйста, позвонить, — на лице застыла глупая улыбка. — Я разбила телефон.       Сабин без лишних слов протянула дочери мобильник, практически не отрываясь от дел. Она совсем не удивилась.       Пекарня уже открыта, работа идёт полным ходом. Маринетт быстро удалилась обратно в квартиру, чтобы не попасться в таком виде кому-то из посетителей. Будет крайне неловко предстать перед покупателями в грязной пижаме с уродливыми Микки-Маусами, спутанными волосами и босиком. На лестничной клетке, не заходя в комнату, она набрала номер подруги. Она знала его наизусть, но этого и не требовалось: Алья не меняла симку со школьных лет, и с тех самых пор была записана у Сабин как «Лучшая Алья». Можно подумать, она знала ещё одну Алью, которая не была лучшей.       Набрав номер подруги, Маринетт заметила в углу экрана цифры часов.       Половина двенадцатого дня.       Звучало не так уж плохо: день только начался, режим не сбит и впереди ещё целая куча времени на полноценный отдых. — Алло? — испуганно прозвучало после гудков. — Всё нормально, я просто разбила телефон, — тут же отозвалась Маринетт, опережая все возможные вопросы. — У тебя остался твой старый? — Я подумала, что случилось что-то страшное и мне звонит твоя мать, — послышался вздох облегчения. — Привезти? У меня еще и новости есть... — Ты меня радуешь, мадам Сезар, — рассмеялась Мари. — У тебя есть часа два, пока я убираюсь. — Буду раньше, Дюпэн-Чэн, — в той же манере ответила Алья и положила трубку.       Маринетт с годами не менялась. Она не была как хорошее вино — лучше с годами не становилась. Она по-прежнему бывала рассеянной, всё ещё жила мечтой стать известным модельером и всё так же любила наводить порядок, отпуская поток мыслей куда-то во Вселенную. Изменились лишь жизненные обстоятельства, которые научили её контролировать себя гораздо лучше, чем прежде.       Чтобы не томиться в длительном ожидании подруги без дела, женщина принялась завершать свои маленькие домашние радости. Постельное бельё было отправлено в стирку, и на его месте появилось чистое, сладко пахнущее кондиционером с ароматом свежести Альп. Маринетт не бралась за домашние дела целую неделю и немного переживала по этому поводу. Как и подавляющая часть матерей, она считала, что, если оставить подростка дома одного, обязательно приключится что-то необъяснимое и ужасное. Например, квартира порастёт мхом, а ребёнок умрёт от голода и будет беззастенчиво пропускать школу. Хьюго, конечно, и так её пропускал, но в этот раз хотя бы по уважительной причине. О том, что он сам организовал себе эту «уважительную причину», Мари тоже помнила. Но, проходясь по квартире в поисках грязи и пыли, женщина поняла, что дела обстоят не так уж и плохо.       Вслед за постельным бельём в расход пошли тряпки для уборки, но убирать оказалось почти нечего. Женщина протёрла неочевидные места-пылесборники, помыла пару тарелок и прошлась чистой тряпкой по столешницам.       «Вот и всё, вот и вся уборка», — возникло у неё в голове.       Сначала Маринетт слегка расстроилась этому факту. Нет, не потому, что не сможет забыться в хлопотах, а потому, что на секунду почувствовала себя ненужной. Она увидела, что здесь, в принципе, справляются и без неё. Но уже через секунду обрадовалась этому обстоятельству. Без неё справляются — и это здорово.       С этой чудесной мыслью женщина зашла в ванную комнату. Изначальной целью была всё та же уборка, но всё пошло не по плану.       Прохладная вода стекала по волосам, делая их тяжёлыми и неприятно-скользкими. Маринетт любила забираться под душ и ждать, пока вода нагреется, прогревая и своё тело. За это время она успевала обдумать всё, что крутилось в голове, всё, что беспокоило. В конце концов, если ты можешь отрефлексировать что-то за полторы минуты, пока нагревается вода, — не такая уж это и большая проблема. Она подставила лицо под лёгкие струйки, которые с каждой секундой становились всё теплее и теплее. Воздух в ванной наполнялся приятным теплом и ароматом персикового геля для душа. Кроме шелеста воды не было ничего. Совсем ничего. Сегодня её — впервые за долгие годы — устраивала собственная жизнь. Не идеальная, не как с картинки, но она была гораздо лучше той, что Мари представляла себе ещё пару лет назад.       Тёплая вода вместе со следами шампуня стекала по лицу, капала с груди, спускалась мыльной пеной по спине и, сбегая по ногам, исчезала где-то в воронке слива. Даже тогда вода не останавливалась и продолжала течь всё дальше и дальше по пути, известному только ей. Аромат шампуня смешался с запахом персикового геля, а пар поднялся к потолку, затягивая зеркала матовой плёнкой.       И память услужливо, но совершенно неожиданно, подсовывает женщине образ из прошлого.       Та же ванная комната, тот же душ. Тот же аромат персика, заполняющий все вокруг. Та же Маринетт Дюпэн-Чэн, что стоит под тяжёлыми каплями воды. Секунда — и под душем стоит уже Ледибаг, что-то печатает в маленьком йо-йо. Ещё секунда — и под душем снова Маринетт, но уже не одна. Рядом её отчитывает Тикки, которая терпеть не может повышенную влажность, воду и всё, что с ними связано. Одно сообщение — а столько нравоучений.       Маринетт одёрнула себя, стараясь думать о чём-то другом. Стремительно перебрала в голове более-менее приятные темы, вспомнила список дел на сегодня, но ничего не вышло. Случайно — смывая бальзам с волос — она попала себе в глаза, и неприятные воспоминания ушли сами собой, сменившись судорожными попытками вымыть уходовое средство из-под век.       Уже через двадцать минут Маринетт Дюпэн-Чэн сидела на том же кухонном диванчике, но уже в свежей пижаме, с новой чашкой кофе и без радио на фоне. Она ни о чём не думала — просто наслаждалась. Наслаждалась до тех пор, пока сонный мальчишка в пледе не плюхнулся рядом с ней. — Доброе утро, — Маринетт улыбнулась. — Кофе будешь?       В ответ юноша прошептал что-то нечленораздельное и откинулся на спинку дивана. Мари налила ему бодрящий напиток, добавила, как и себе, порцию пломбира и с улыбкой протянула сыну. Из-под пледа вынырнула рука, жадно схватила чашку, и в секунду та была опустошена. — Буду, — довольно произнёс Хьюго и вернул матери посуду.       Он делал так всегда. В этом не было ничего удивительного для Мари. Это был своеобразный утренний ритуал выходного дня, который соблюдался уже чуть больше года. Вторая чашка кофе уже стояла у Хью на коленях, и он с наслаждением касался её губами, делая небольшие глотки.       В этом они были похожи. — Как себя чувствуешь? — женщина взглянула на сына, словно пытаясь найти ответ на его лице. — Да уже всё нормально, — беззаботно отозвался он. — Оказывается, мне нужно было просто выспаться, представляешь? — мальчик добродушно улыбнулся. — А как твоя работа? — Я от неё устала, — честно ответила Мари и снова сделала глоток. Она и правда устала от этой активной беготни, но усталость не отменяла того, что работа ей нравилась. — Назовём это одним из проектов, который потребовал очень много сил и времени, — она выдохнула. — Да ладно тебе, — он прекрасно всё понимал. Да, ему всего пятнадцать, но он не глуп. — Я не против того, что у тебя есть работа и что ты можешь иногда на ней пропадать. Я уже не маленький, могу дома и один переночевать. — Хью понимал, что сейчас маму волновало именно то, что она оставляет его одного. — Как видишь, квартиру не сжёг, ничего не сломал, — он взглянул на гипс и ухмыльнулся, — к тому же бабуля с дедом всегда рядом. От них так просто не избавишься. — Вообще, я хотела с тобой поговорить…       На самом деле она не знала, как начать этот разговор. Мари и сама терзалась сомнениями по поводу предложения Адриана Агреста. Их контракт не был краткосрочным, не имел каких-то временных рамок, но коллеги искренне считали, что их совместная деятельность закончится после выборов. Вообще, это был бы вполне логичный виток истории: Маринетт помогает с подготовкой, а потом — когда её помощь уже не требуется и цель достигнута — удаляется восвояси, вспоминая эту работу как очередной этап своей жизни. Но Адриан решил иначе: он захотел видеть женщину рядом с собой гораздо дольше, чем она рассчитывала изначально.       Но…       Она не вправе принимать такое решение одна. У неё есть семья, которая, как казалось Маринетт, в ней нуждается. — Я сидел дома и ничего ещё не успел натворить, — непонимающе выдал мальчик. — Спасибо и на этом, — женщина улыбнулась. — Господин Агрест предложил мне работать с ним и после выборов… — Я думал, ты с этим олигаршонком будешь только до оглашения результатов, — Хьюго сделал несколько маленьких глотков кофе. — Я тоже так планировала, но вчера он предложил продолжить сотрудничество и после. — Уверена, что он не хочет стать моим папочкой?       Маринетт показательно скривилась, словно увидела в своей чашке дохлую мышь вместо кофе. — Думаю, с этим я разберусь сама, если что. — Как знаешь, — он равнодушно дёрнул плечами. — Я тут точно справлюсь. Только предупреждай, когда задерживаешься. Я же тоже переживаю, — последние слова он произнёс тем же тоном, что и мать. Именно так она говорила, когда он не ночевал дома и приходил под утро — прямо на лекцию о человеческих взаимоотношениях от Маринетт Дюпэн-Чэн. — Я пока только думаю, — Мари встала с дивана, потянулась и беззаботно поставила грязную чашку в раковину. — Скоро придёт Алья, так что мы оккупируем твой балкончик. — Да пожалуйста, — он снова напустил на себя максимально равнодушный вид. — Тогда я поваляюсь на твоей кровати и посмотрю сериал на твоём телеке. — Идёт.       Такие спокойные и умиротворённые разговоры в этом доме не были редкостью, но нередко разбавлялись щепоткой скандала. Зачастую кого-то из собеседников не было дома, и второму это очень не нравилось. Естественно, большинство конфликтов возникало из-за того, что Хью то пропадал ночами, то заявлялся с перегаром, то сбегал после запрета выходить из дома. Как-то раз Мари, собирая вещи для стирки, заметила, что от одежды мальчика подозрительно пахнет гарью. Так она поняла, что её сын всё ещё курит, хотя обещал завязать. С тех пор их отношения немного испортились, но спустя некоторое время всё вернулось в норму: спокойное общение восстановилось. Хью не курил при матери, а она свято верила, что он перебесится.       Они дорожили друг другом, как бы недовольны не были чужим выбором.       Вот и сейчас Хьюго принимал выбор матери. Вне зависимости от того, какое решение она в итоге примет. Голова у него уже не так сильно болела из-за Адриана Агреста — теперь она болела просто из-за лёгкого сотрясения. Впрочем, это случалось редко, поэтому мальчика не слишком беспокоило.       Он развалился на кровати в комнате матери, включил на телевизоре какой-то старый сериал, закутался всё в тот же плед и просто залип. Ему это было нужно: расслабить мозг, чтобы потом снова напрячь его по максимуму.       Он слышал, как кто-то топал по лестнице. По громким разговорам у двери и шуршанию пакетов мальчик понял, что пришла Алья. Он обязательно к ним заглянет, но позже. А пока у него не было ни сил, ни желания. Ему хотелось просто подремать под сериал.       Алья Сезар пришла меньше чем через полтора часа после звонка. Такое быстрое появление подруги означало лишь одно: ей было что рассказать, и она намеревалась сделать это как можно скорее. Мари встретила её тёплыми объятиями и крепким чаем, но Алья открыла один из своих пакетов, недвусмысленно намекая, что бутылочка белого сухого скрасит их дружескую атмосферу куда лучше какого-то там чая. — Ну не-е-ет… — тихо взвыла брюнетка, впуская подругу на кухню. — Да, Дюпэн-Чэн, — ехидно произнесла гостья и аккуратно поставила позвякивающие пакеты на диван. Бутылка явно была не одна. — Да.       Во-первых, журналистка хотела отметить первый месяц работы Мари у Адриана Агреста; во-вторых, узнать, как у той дела на работе и за её пределами; в-третьих, у неё самой произошло кое-что интересное, о чём Маринетт непременно должна была узнать. В конце концов, они не виделись почти месяц, и новостей накопилось достаточно, чтобы выделить вечер и посплетничать.       Под недовольным взглядом подруги Мари сдалась и достала из кухонного ящика два винных бокала. Вместе с пакетами Алья направилась на балкончик, а хозяйка дома смиренно поплелась за ней, по пути прихватив пледы, закуски и телефон, чтобы не опьянеть так, как это было в особняке Агрестов. — Ну, рассказывай, — журналистка уселась в кресло и со всей силы оттолкнулась ногой, раскачивая его. — Я жажду подробностей твоей работы с твоей экс-любовью. — Да ничего необычного, — Маринетт расставила на столе закуски и закинула в рот кусочек сыра. — Вчера не ночевала дома, потому что одна из твоих коллег подставила нас. Нам пришлось готовиться к этому чёртову интервью в режиме выживания, — она недовольно поморщилась. — Я так злорадствовала, когда сразу после съёмок кто-то отчитал её и лишил премии, что аж страшно от себя стало. — Ого, а я слышала о вашей интервьюерше только хорошее, — Сезар пожала плечами. — Кто-то даже восторгается её работой. Что там у вас случилось, что тебя настолько всё взбесило? — Да ничего особенного, если честно, — Мари махнула рукой. — Она просто перенесла интервью на субботу из-за каких-то своих личных дел, потом пыталась вывести господина Агреста на неудобные вопросы, и, видимо, это было запрещено правилами, потому что сразу после записи её отчитали как школьницу, — женщина хищно улыбнулась и воткнула штопор в пробку. — Теперь я просто жду, когда интервью выйдет в эфир. Хочу посмотреть, как его смонтировали, — она плавно нажала на оба рычага. Пробка осталась на винте, а по балкончику разнёсся кисловатый аромат вина, сразу растворяясь в свежем воздухе. Да, Алья такое любила. — Господина Агреста? — она изогнула бровь. — Что за неудобные вопросы? — журналистка наблюдала за тем, как подруга быстро и чётко выполняет все движения, словно делает это ежедневно и по нескольку раз. — Да там… — Маринетт раскраснелась. — Я по привычке припудрила ему лицо своей пудрой, а эта мадам прицепилась к этому прямо во время записи.       Алья рассмеялась — настолько громко, что прохожие, шедшие мимо пекарни, подняли головы в поисках источника звука. — Ты очаровательна, — произнесла она, перестав задыхаться от смеха.       Маринетт в очередной раз смутилась. Она знала, что эта привычка до добра не доведёт, но не думала, что аукнется спустя восемь лет. Появилась она совершенно случайно. Хьюго тогда только начал учиться в школе, благодаря чему у Мари появилось значительно больше времени на работу и подработки, за которые она охотно бралась. Одной из них стала помощь Алье на её первой студии. Тогда им срочно требовался визажист: Джулеке элементарно не хватало времени на всех клиентов, и девочки решили временно позвать Маринетт. И ей будет чем заняться, и лишние деньги никогда не помешают.       Именно тогда её постоянно отчитывали за то, что она не припудривала людей перед съёмками: из-за бликов лица выглядели пересвеченными, а кадры — не слишком удачными. С тех пор Мари машинально пудрила всех и вся — даже перед селфи и дружескими фотографиями. — Одна из моих душевных травм, между прочим, — недовольно произнесла брюнетка. — Если бы твой Адриан блестел в кадре, я бы тебе этого не простила, — засмеялась Алья и взяла бутылку. Сделав пару глотков прямо из горлышка, она разлила вино по бокалам. — Если ты ещё раз скажешь «твой Адриан», я начну ехидничать по поводу твоегоНино, — раздражённо заметила Маринетт. — Как бы тебе сказать… — Алье только этого и хотелось: чтобы подруга сама вспомнила про её бывшего. Она до сих пор не знала, как рассказать последнюю новость. — За последние пару недель он ночевал у меня раза четыре.       Маринетт замерла и удивлённо уставилась на журналистку, но та загадочно улыбнулась и даже бровью не повела. Мари промолчала. Она не хотела делать поспешных выводов и ждала продолжения. Подруги прекрасно помнили, почему когда-то распалась эта, казалось бы, идеальная пара. И дело было вовсе не только в работе и плотных графиках, как они объясняли окружающим.       Для всех вокруг они были примером: понимающие друг друга, внимательные, всегда вместе, всегда заодно.       Потом пришли выпускные, университет, первая работа. Пришло время выпорхнуть из родительского гнезда.       Она справилась.       Он — нет.       Она училась и работала как проклятая, а он учился и любовался девушками в клубах, где подрабатывал диджеем. Она ревновала.       Она копила на первый взнос по ипотеке, а он — на новый профессиональный микшер. Она бесилась.       Она мечтала о семье и спокойной жизни, а он — о выступлениях, овациях и постоянном адреналине. Она разочаровалась.       В итоге она повзрослела.       А он так и остался взбалмошным ребёнком.       И однажды Алья просто устала.       Она верила, что любовь — это когда не боишься будущего и уверен в завтрашнем дне. Но уверенность исчезла. Вместе с ней ушло и желание в одиночку тащить эти отношения, надеясь, что однажды всё изменится.       Она ещё глубже ушла в карьеру.       Куда ушёл Нино — уже не знала.       До неё доходили слухи, что первые несколько месяцев после расставания он активно углублялся в стакан.       Спустя год они снова начали общаться.       Так, будто ничего не произошло.       Так, будто всю жизнь были просто друзьями. — Я жду подробностей, — серьёзно сказала Маринетт и сделала небольшой глоток вина. — После тех посиделок у Адриана мы начали чаще переписываться, — журналистка нервно сглотнула. Она никогда не любила лгать, но и говорить сейчас эту правду было неожиданно неловко. — Потом решили встретиться и прогуляться. Нас прямо на улице застал ливень, ну и мы спрятались у меня дома.       Она нервно крутила бокал в руках, всё сильнее сжимая ножку. — Мы были мокрые, уставшие. Переоделись, решили согреться чем-нибудь покрепче... — Насколько я понимаю, потом вы грелись ещё и в кровати, причём в разных позах, — спокойно закончила Маринетт.       Она слишком хорошо знала подругу.       И слишком хорошо знала, что её чувства никуда не исчезли. — Да, — просто ответила Алья. — Хорошо. Один раз — понимаю. А дальше? — Мы решили, что можем трахаться по дружбе, пока никого не встретим.       Смущение пропало. Она это произнесла, и теперь можно влиться в подробности и послушать мнение своей подруги по этому поводу. Журналистка поведала незатейливую историю про дружбу с привилегиями, рассказала о том, что Нино всё ещё хорош в постели, как когда-то много лет назад. Всем своим видом она показывала, что всё ещё любит его. Всем своим видом она старалась не показывать, что всё ещё любит его, но дурацкая улыбка и восхваления до уровня бога выдавали её с головой. — Алья Сезар... — тихо начала Маринетт. — Что ты будешь делать, когда он встретит другую и ваши рандеву закончатся? — Поэтому я тебе и рассказала, — вздохнула журналистка. — Хотела услышать совет человека с жизненным опытом. У тебя же с Котом было что-то похожее. Вы ведь тоже просто... — Я его не любила, — спокойно возразила брюнетка. — И именно я всё закончила. Мне потом было ужасно стыдно за этот обман. Повторять подобное я точно не стала бы. — Я делаю это исключительно ради здоровья, — отмахнулась Алья. — Я уже давно не школьница, чтобы бесконечно ждать и надеяться. — Если всё-таки ждёшь и надеешься... поговори с ним. Или лучше прекрати всё сейчас, пока не стало ещё больнее, — Маринетт опустила взгляд на бокал. — Больно будет. И даже без любви. Если, конечно, есть совесть.       Вновь повисла тишина. Каждая смотрела в свой бокал. — Давай пока не будем об этом, — нерешительно сказала Алья. — Лучше расскажи про себя. Как работа? И как ты вообще умудрилась разбить телефон? Он же у тебя лет двенадцать.       Теперь она была готова слушать. — Ну... — Маринетт всё ещё переваривала услышанное. — Адриан предложил мне остаться работать у него и после выборов. — Когда? — Ну, выборы в начале ноября, — считала она в уме. — Значит, где-то после четвертного числа… — Я спрашиваю: когда предложил? — улыбнулась журналистка.  — Позавчера вечером. В ресторане.       Лицо Альи медленно вытянулось. — Нет, — усмехнулась Маринетт. — Давай лучше начну с самого начала.       И действительно начала. Рассказала про свой первый визит в огромный особняк, про волнение, которое старательно скрывала от чужих людей. Потом вспомнила первое посещение офиса, сложности с коллективом и то, как Адриан решил временно работать из особняка. Закончила она историю совсем недавними событиями: ночёвкой у Адриана, интервью и предложением продолжить совместную работу после выборов. — И что ты решила? — с искренним интересом поинтересовалась подруга. — Пока ничего, — Маринетт взяла бокал за ножку, вдохнула аромат вина и снова поставила его на стол. — Кстати, если мне вдруг кто-нибудь позвонит, я всё равно не отвечу.       Она достала из кармана чистой пижамы разбитый телефон и протянула его подруге. Та покрутила аппарат в руках, критически осмотрела его и многозначительно протянула: — Мда-а... — Вообще-то я уже поговорила об этом с Хьюго, — сказала Мари, наблюдая, как Алья аккуратно вытаскивает сим-карту и карту памяти. — Он вроде бы не против. — Ох, кстати... — журналистка вдруг остановилась. — Что? — Твой отпрыск недавно приходил ко мне. — И ты молчала? — Да ничего серьёзного. Честно говоря, я сама закрутилась с работой. — Алья... — Ладно, — вздохнула она. — Он попросил меня собрать информацию на твоего начальника. Чтобы не переживать за тебя. — И ты что-нибудь нашла? — спросила Мари, принимая от подруги разбитый телефон. — Да там мелочи, — отмахнулась Алья, вставляя сим-карту в корпус. — Я прекрасно понимаю, что если когда-то и было что-то компрометирующее, то всё давно зачистили. Остались только документы из открытого доступа. Всё то же самое Хьюго мог бы найти сам — просто порывшись в интернете или походив по городу. А так это всего лишь толстая папка с той же информацией, только собранной в одном месте. Ну, может, для него там и найдется что-то интересное. Там большая часть инфы со школьных лет.       Она защёлкнула чехол и протянула телефон подруге. — Спасибо, — Мари принялась настраивать аппарат. — Если честно, меня немного пугает такое рвение Хьюго. Он уже шутит, что Адриан претендует на место его отца. — Пойми мальчика, — грустно заметила Алья. — Единственные нормальные мужики в его жизни — Лука и твой отец. Любой другой автоматически воспринимается как угроза твоему спокойствию. На самом деле он примет любое твоё решение. Как когда-то Тикки. — Тише ты…       Дальше разговор ушёл в бытовые мелочи. Алья рассказывала про работу, бесконечных идиотов и накопившуюся усталость, а Маринетт — про свои рабочие будни рядом с Адрианом Агрестом. Она призналась и в другом: что совершенно не понимает, как реагировать на заботу о себе. Поведение начальника слишком напоминало ей Луку в самом начале их отношений — те же маленькие знаки внимания, та же мягкая забота, то же человеческое тепло, которого ей так давно не хватало. Она боялась, что поддастся, влюбится и снова окажется слабой, сломленной и… одинокой.       Именно на словах «да пусть всё идёт своим чередом» в люке, ведущем на балкон, показалась голова мальчишки. — Да, а пока всё идёт этим вашим чередом, я пойду на выступление, — бодро сообщил он и тут же исчез.       Когда до Маринетт дошёл смысл его слов, Хьюго уже выбежал из квартиры. Через пару секунд он махал матери рукой снизу, возле входа в пекарню. — Вот же засранец… — обречённо протянула она. — Он меня в могилу сведёт. — Ничего рассказать не хочешь?       Сначала Маринетт не поняла, о чём спрашивает Алья, лишь спустя несколько секунд вспомнила, что так и не рассказала про драку. — Если честно, я сама толком не знаю, что произошло. Меня вызвали в школу, потому что они подрались. Потом Адриан отвёз нас в больницу. Хьюго наложили гипс и сказали, что у него сотрясение мозга. Говорят, всё из-за какой-то девочки. Вот и вся история. — А Адриан действительно уделяет тебе подозрительно много внимания, — спокойно заметила Алья. — Случайно, не думала об этом? — Я специально об этом не думала, — Мари пожала плечами. — Пусть всё идёт своим чередом.       Они ещё несколько минут сидели молча. Маринетт настраивала старенький телефон и устанавливала нужные приложения. Аппарат был весь в трещинах, зато хотя бы работал. В голове роились мысли, словно пчёлы в улье. Больше всего её тревожило поведение Хьюго. Выступать на сцене с загипсованной рукой и лёгким сотрясением мозга — глупо, безответственно и попросту вредно.        Но самого Хьюго это волновало меньше всего — голова почти не болела, чувствовал он себя прекрасно, а до бара добрался быстро.       Волосы привычно взъерошены, загипсованная рука слегка ноет, но терпимо. Любимая толстовка уже выцвела от бесконечных стирок, однако парень искренне считал её счастливой, поэтому каждое воскресенье неизменно выступал именно в ней — в любую погоду и в любом состоянии. Именно в этой толстовке он впервые вышел на сцену этого бара и с тех пор решил, что менять образ не станет.       Столики уже были заняты. Где-то сидели шумные компании, где-то — одинокие посетители, пришедшие расслабиться после тяжёлой недели, где-то расположились парочки, решившие провести вечер на открытом микрофоне. Для больших сцен Хьюго был ещё слишком молод, но этот маленький «кружок по интересам» его полностью устраивал. Посетители любили его выступления, благодаря чему постепенно росли и его соцсети. До настоящей популярности было ещё далеко, но несколько тысяч человек уже смотрели его ролики — и этого было достаточно, чтобы продолжать.       За столиками возле сцены уже сидели знакомые ребята, с которыми он постоянно пересекался на выступлениях. Кто-то приветливо помахал ему рукой. Хью в ответ поднял загипсованную руку, широко улыбнулся, записался в журнал выступающих и привычно скрылся за кулисами. Там уже сидела рыжеволосая девочка лет четырнадцати-пятнадцати. Она то и дело оглядывалась по сторонам, словно кого-то искала. Не найдя нужного человека, она тяжело опустилась на маленький табурет и принялась ждать дальше. Все прекрасно понимали, кого именно она ждёт. — Миша, — Хью появился совсем с другой стороны, отчего девочка заметно вздрогнула. — Давно ждёшь?       Она внимательно посмотрела на него, будто пыталась понять, что изменилось за эти несколько дней. — Да нет, — она поднялась. — Что с тобой? — кивнула на гипс. — Всё нормально, — он улыбнулся уголками губ. — Перелом и сотряс.       Девочка весьма скептически осмотрела друга. Как минимум, ссадины на его щеках и выцветающий фингал на виске говорили в пользу того, что рассказал он далеко не всё. Мишель нередко видела его с такими украшениями на лице, но крайне не одобряла такое поведение. Для неё это было деструктивным и отвратительным. Миша искренне считала, что из таких вот мальчиков вырастают отцы, доказывающие свой авторитет ремнём и кулаками. Отцы, не представляющие из себя ничего, но требующие безусловного послушания и внеземного повиновения. Отцы, пристрастившиеся к бутылке через пару лет после рождения ребёнка, если ещё не во время беременности жены. Такие же отцы, как и её собственный. — Ты совсем не меняешься, — тихо сказала она. — Когда выходишь? — После Лиффи, — на этот раз он улыбнулся уже искренне.       Вообще, всё сразу пошло не по плану Хьюго. Он хотел выдать пару искромётных шуток со сцены и как всегда рассказать про забавные домашние ситуации. Однако, глядя на разочарованную девчонку, решил пойти по проторенному пути межличностных и романтических отношений. Сегодня он будет, как и другие комики, — рассказывать про жизнь и искать поддержки в толпе зрителей и других выступающих. Воспримут ли серьёзно такой порыв от пятнадцатилетнего парнишки? Слава богу, никто не знает, что он так юн. Хотя, по субъективному мнению парнишки, зрители были не намного старше его, поэтому его речь должна была зайти им на ура.       Одинокий прожектор освещал сцену. В воздухе пахло подгоревшим попкорном и пивом. На столике стояла бутылка воды, рядом — высокий барный стул. Хьюго уверенно вышел вперёд. Старенькая толстовка ярко светилась под прожектором, а её рисунок издалека казался грязными неоновыми пятнами. Почти каждое воскресенье он выходил сюда, чтобы рассказывать людям о собственной жизни и превращать свои неудачи в чужой смех. Ему это нравилось, а вот Мишель явно не понравится сегодняшняя тема — она терпеть не могла, когда личное выносили напоказ. — Всем привет, — произносит он, едва добравшись до микрофона. — Меня всё ещё зовут Хьюго Дюпэн-Чэн и сегодня я не буду шутить. — Совершенно серьезно произносит мальчик. — Я — единственный человек в Париже, у которого сотрясение мозга, сломанное запястье и матушка, которая отчаянно делает вид, что не контролирует меня, но при этом роется в моих карманах и иногда выкуривает мои сигареты.       В зале послышались смешки, некоторые гости засмеялись. Мальчишка выдохнул. — Она искренне верит в мою самостоятельность, — он саркастично закивал головой, — постоянно напоминает мне, что я взрослый мальчик, а пока я в душе — устраивает шмон. Причём делает это вполне логично для себя, — он делает паузу, — но слишком уж нелогично для меня.       Мальчишка отходит от микрофона и лезет единственной здоровой рукой в карман своих джинс. Перекладывает содержимое в загипсованную руку, слегка корчится, но вновь возвращается к микрофону. — Чтобы вы понимали, — он слегка трясёт больной рукой, — это презервативы. А раньше в этом кармане у меня были сигареты и ягодная жвачка.       Зал взрывается от смеха. — Я очень люблю свою маму, правда, — он бросает содержимое карманов на сцену. — Но что происходит в её голове? Задумайтесь, — он берёт микрофон в руку, потому что не привык стоять на одном месте, — она верит в меня настолько, что вместо лекций просто рассовывает по всем карманам презервативы. — Он пожимает плечами. — Сигареты, кстати, она если не выкуривает — выкидывает в унитаз. Делает это демонстративно и даже не смывает. — Он проходится вдоль края сцены. — Она думает, что без её подгонов я стану школьником-отцом. Мам, спасибо, про защиту я бы догадался.       Он замирает на месте. Голова предательски закружилась, и к горлу подступила тошнота. — Она подкладывает мне презервативы, но при этом не догадывается, что один из гандонов к ней подкатывает. — Он снова подходит к краю сцены и садится на неё, по-детски болтая ногами пару секунд. — Я про её начальника, если что. Кстати, её начальник — тот самый Адриан Агрест. Вы и без меня в курсе, кто он такой. Кандидат в мэры, бывшая модель, человек с обложки и все вот эти смазливые регалии. — Он закатил глаза.       Зал замолчал. Никто пока не понял, к чему была эта речь. — Я в принципе не слишком доверяю всем этим красавчикам, они слишком успешно пользуются своим лицом.       Он нагнулся вперёд, будто сейчас заговорит шёпотом. — Адриан Агрест мне не нравится, — громко и чётко произнёс мальчишка. — Он — лжец. Человек, который с экранов телевизора говорит о доступной среде для горожан, посещает школы с благими намерениями, но при этом рассекает по городу на машине, которая стоит дороже, чем все мои органы вместе взятые.       Зал рассмеялся. — И нет, это не зависть, — спокойно и рассудительно произносит юноша. — Я просто знаю, что когда-то он сделал моей матери очень больно, и сейчас об этом даже не помнит, потому что напился в тот день, как свинья. Она вроде как пыталась признаться ему в любви.       Мальчишка пытается встать, но с первого раза у него не получается. Пока Мишель помогает ему справиться с этим казусом, зал молчит. Девушка ставит на стол стакан и уходит. Зрители ждут, что будет дальше, но в то же время все хотят услышать какие-нибудь грязные подробности про господина Агреста. Чужое грязное бельё и скандалы всегда были и будут интересны людям. Хьюго подсматривает в зал, проверяя реакцию публики. — Кстати, это — моя Мишель, — он показывает вслед удалившейся девушке. — Но о ней мы поговорим в следующий раз. Сегодня мы поговорим о том, что происходит сейчас и невероятно бесит меня. — Он едва заметно выдохнул. — Пару раз в неделю этот смазливый олигаршонок водит её «на обед» по ресторанам, а ещё он перевёз офис в свой особняк, чтобы матушке комфортнее работалось. Видимо, он решил, что может купить не только весь Париж, но и мою мать. — Он скривился. — Мама пока не понимает, что это за приколы с его стороны. Наверное, она всё ещё воспринимает его как того самого школьника, в которого была влюблена когда-то. Только вот она не берёт в расчёт, что сейчас это уже взрослый мужик, который — судя по всему — хочет затащить её в свою золотую клетку. Или в постель, тут я не знаю.       Хью выдыхает и смотрит в зал. Снова кружится голова. — Худшим сценарием будет, если они поженятся. И нет, отчимов я не боюсь. — Он игриво кивает на свой гипс. — Я и подраться могу. Но дело не в этом. Я просто чувствую, что он совсем не тот, за кого себя выдаёт. — Мальчишка хищно улыбнулся. — Просто задумайтесь о том, каким моральным уродом нужно быть, чтобы прийти со своим телохранителем в бар на стендап подростка и слушать, как я рассказываю про нерешительность моей матушки, вместо того чтобы попробовать честно поговорить с женщиной, к которой катишь яйца…       Где-то за кулисами громко вздыхает Мишель. Настолько громко, что микрофон улавливает звук. Но Хью продолжает. — Красивый и богатый, но трус. — Мальчик пожимает плечами и пьёт воду, оставленную Мишей на столике. — «Просто старый друг», — передразнивает он маму.       Зал смеётся, а Хьюго вздыхает и трёт здоровой рукой с микрофоном лицо. — Знаете, что самое мерзкое? — Он расхаживает по сцене. — В день драки менты приняли его за моего отца. — Он смеётся. — Спасибо, что отмазали, Адриан Агрест, но больше не надо.       Он смотрит в пустоту и зависает. Голова идёт кругом, но он замечает, что сладкая парочка собирается уйти. — Ей нужен нормальный мужик, который возьмёт ответственность. Я младше почти в два раза, но даже я понимаю, что нужно брать ответственность за свои поступки, — он перекидывает микрофон в больную руку и собирает презервативы, которые раскидал по сцене. — Как минимум, я не разбрасываюсь такими ценностями.       Зал захохотал. — Ты всё сказал? — На сцену вышла Мишель. Время Хьюго вышло, и пора готовить аппаратуру к следующему человеку. — Всё, — отвечает Хью. Но после он смотрит на гипс. Вообще-то, этот тип вроде как помог им. — Господин Агрест, если вы всё ещё тут… Во-первых, спасибо за помощь после драки. — Он шуточно кланяется. — А во-вторых… Она любит розы, — произносит он конкретному зрителю, застрявшему у выхода. — И не любит, когда врут и опаздывают. — Мальчик выдохнул. Мать не слепая и сама разберётся, Хьюго прекрасно это знал. — Она заслуживает того, чтобы с ней честно разговаривали о чувствах, не прикрываясь работой и гориллой-охранником. Вот теперь точно всё.       Он ставит микрофон на место, отходит от него, берёт Мишу за руку и вместе с ней уходит со сцены под аплодисменты.       Он считает, что сегодня худшее выступление в его жизни, потому не оглядывается.