16 • Совпадения

      Ещё вчера Маринетт Дюпэн-Чэн возлагала на это утро большие надежды. Она искренне надеялась, что воскресенье станет чудесным завершением недели. Особенно после той тёплой, дружеской атмосферы, что царила в новообретённом жилище старого друга.       Но всё оказалось не так радужно, как она себе нафантазировала. Субботний вечер выдался перегруженным событиями: одни Мари вспоминала с теплотой, а за другие ей хотелось посадить собственного сына под домашний арест, запаять люк в его комнату и повесить на дверь квартиры огромный амбарный замок. Ну, так, на всякий случай, для перестраховки.       Останавливало лишь то, что пытливый юношеский ум всё равно обойдёт любые ограничения и найдёт способ выбраться. Ну и… гостившая у них Мишель тоже слегка остужала пыл.       Кухню уже давно освещало ленивое солнце. Лучи отражались от светлых фасадов мебели, скользили по столешнице, играли на стенах, отчего безупречно чистая и светлая квартира казалась просто ослепительной.       Маринетт стояла у плиты, медленно помешивая кофе в турке. Горьковатый аромат постепенно наполнял кухню, смешиваясь с запахом свежего хлеба, доносившимся из пекарни.       Вопреки всему она наслаждалась последним выходным перед новой рабочей неделей. Наслаждалась тишиной, тёплым утром и неожиданно ласковой погодой, которая словно задержалась в городе на несколько дней, прежде чем окончательно уступить место сырой, промозглой осени, а за ней — долгой зиме.       Но ощущение покоя длилось недолго. Тепло вытеснил холод. Естественно, это был не настоящий холод. Просто недовольное лицо Хьюго по утрам напрочь убивало весь позитивный настрой.       Маринетт даже не обернулась, когда растрёпанный мальчишка спускался из комнаты. Он шагал тихо, стараясь не скрипеть ступенями, но женщина все равно все слышала. Она чувствовала его спиной. Краем глаза заметила, как он тяжело выдвинул стул, как сел за стол, как несколько секунд неподвижно смотрел в одну точку.       С таким же каменным лицом она поставила перед мальчиком тарелку с завтраком. Однако, Хьюго демонстративно игнорировал еду. Мари знала, что так будет, но всё равно ждала. Пять минут. Десять. Лишь после этого выключила плиту, сняла турку с огня и медленно села напротив сына с чашкой горького кофе. Несколько секунд она молча разглядывала его.       Пальцы Хьюго крепко сжимали край стола, он упрямо смотрел куда угодно, но только не на мать. — Я знаю про колёса, — произнесла Маринетт после напряженного молчания.       Хьюго едва заметно дёрнул плечом, но не произнёс ни слова. — Ты ведь понимаешь, что это вандализм? — спросила она, а затем, нарочито официальным тоном, добавила: — Адриан Агрест может подать заявление. И тогда отвечать тебе придётся уже не передо мной, а перед законом. — А он не подаст. — С чего такая уверенность?       Хьюго наконец взглянул на мать. — Потому что пока ты ему интересна — он не сделает ничего, что может навредить вашему возможному роману.       Под столом Маринетт медленно сжала руку в кулак, однако голос остался удивительно спокойным. — Если ты хотел ему что-то сказать — мог сделать это лично. Поговорить с ним как мужчина с мужчиной. А не пакостить исподтишка.       Хьюго резко вскинул голову. В глазах читалось лишь раздражение. Жгучее, гневное. — Да что ты? — усмехнулся он. — То есть если бы я пришёл к нему поговорить, ты бы меня поддержала? Сказала бы: «Да, сынок, ты прав. Он мне не нужен»?       Мальчишка коротко хмыкнул: — Нет, мам. Ты бы посмотрела на меня так, будто я мешаю тебе жить.       Маринетт медленно покачала головой: — Я против того, чтобы мой взрослый сын вёл себя как ребёнок, который не может принять простую вещь: у его матери тоже есть собственная жизнь. — Да не против я твоей личной жизни! — Хьюго ударил ладонью по столу. Звук эхом разнёсся по кухне. — Мне плевать, с кем ты будешь, понимаешь? Хоть с Лукой, хоть с дворником! С кем угодно, только не с ним. — Да чем он тебе так не угодил? — Тем, что он карикатурный богач, мам! — мальчик почти кричал. — Он родился на всём готовом и никогда не знал нужды. Он никогда не видел пустого кошелька. Никогда не видел, как кто-то плачет, потому что не может купить ребёнку нормальную куртку.       Хьюго резко поднялся, стул с противным скрежетом отъехал назад. Маринетт тоже встала. — А я видел, — продолжил он, и голос неожиданно дрогнул. — Я всё это помню. Помню, как ты рыдала здесь, — он ткнул пальцем в стол, — на этой самой кухне, потому что у нас не было денег на лекарства. И я прекрасно помню, как дедушка с бабушкой собирались продать пекарню, потому что она перестала окупаться.       Он судорожно втянул воздух: — И кто тогда оказался рядом? Лука, — на мгновение его взгляд стал совсем другим — не злым, не раздражённым. Скорее детским. — Он тогда просто меня в магазин. Купил куртку, которая мне понравилась. Насколько я помню — его об этом никто не просил. Он сделал это, потому что захотел тебе помочь. Мне помочь. — Причем тут это? — Маринетт спокойно взяла свою чашку и сделала пару глотков. — Так а где был этот красавчик? — мальчик горько усмехнулся. — В своём особняке, конечно же. Он ведь тогда даже не знал, что ты существуешь.       Маринетт устало выдохнула. Логическая цепочка в голове отказывалась складываться. Хьюго настойчиво сопоставлял факты, которые были просто несопоставимы и был абсолютно уверен в своей правоте. — А теперь он появился, — продолжал он, — и ты смотришь на него так, словно ничего этого никогда не было. Словно ты не работала до изнеможения, чтобы мы не умерли с голоду. Словно ты не спала по два часа в сутки, пока я болел. Словно ты не отказывала себе буквально во всём, лишь бы у меня было нормальное детство... — Хьюго... — тихо произнесла Маринетт. — Он не твой отец, чтоб всем этим интересоваться. У него была своя жизнь. Причем тут наше прошлое? — Да при том, что он тебя не знает! — почти выкрикнул юноша. — Не знает, потому что ему никогда этого и не нужно было. Он просто появился, когда захотел. Пришёл и решил, что может получить тебя. Потому что привык получать всё, что захочет.       Он замолчал, тяжело дыша. Хьюго выглядел так, будто только что пробежал несколько кварталов. Мари не произнесла ни слова — просто смотрела на раскрасневшегося сына. Она спокойно изучала его лицо, но за этим спокойствием скрывалось столько усталости, что сердце болезненно сжималось.       Хьюго опустил взгляд. Когда он заговорил снова, голос звучал гораздо тише: — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты была счастлива?       Маринетт молчала, давая ребенку возможность высказаться. — Хочу, конечно. Всегда хотел.       Он нервно провёл ладонью по лицу: — Но я не хочу однажды ночью снова услышать, как ты плачешь. Не хочу видеть, как кто-то разобьёт тебе сердце. Ты заслуживаешь большего.       Повисла долгая тишина. За окном негромко шумел город. Где-то хлопнула дверь, проехала машина.       Мари первой нарушила молчание. — И чего ты от меня хочешь?       Вопрос прозвучал ровно, без раздражения и упрёков. Она действительно не понимала, чего от неё хотят, и ей было крайне любопытно услышать ответ.       Хьюго пожал плечами. — Пусть докажет, что он не подлец.       Она вопросительно взглянула на сына. — Пусть покажет, что он не из тех, кто исчезает, когда становится трудно. Что не бросает людей, когда они перестают быть удобными. Пусть сначала сделает хоть что-нибудь, а не ограничивается красивыми словами.       Маринетт устало вздохнула: — Мы уже не в той ситуации, когда нам требуется чья-то помощь. Или ты предлагаешь соврать, что у нас все плохо и нам нужна помощь?       Она ненадолго замолчала. — Я могу попросить его быть честным. Могу сама быть честной. Но чужие поступки не в моей власти. Я не могу заставить его сделать что-то, чтобы твоя душенька порадовалась. — Можешь, — упрямо возразил Хьюго. — Ты можешь хотя бы не верить каждому его слову. — А если я хочу им верить? — Маринетт впервые за весь разговор позволила себе слабую, почти горькую улыбку.       Он ничего не ответил. Женщина шумно выдохнула: — Как бы то ни было, за твою выходку нам придётся заплатить.       Хьюго криво усмехнулся: — А я думал, что ваши обжимания под балконом были достаточной оплатой.       На кухне повисла тишина. Она продлилась лишь пару секунд, потому что Маринетт сделала шаг вперёд, ещё один — и вдруг коротким резким движением ударила сына по щеке. Звонкий хлопок расколол тишину.       Пощёчина была не сильной. Такой удар не мог причинить настоящую боль, но Хьюго застыл на месте. Мальчик медленно поднял руку и шокированно коснулся щеки. В глазах мелькнуло недоверие, потом шок. Он смотрел на мать так, словно видел перед собой совершенно незнакомого человека.       Маринетт тоже замерла. На мгновение ей показалось, что удар пришёлся не по мальчишечьей щеке, а по ее собственной. — Ты перешёл черту, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты забываешься, Хьюго Дюпэн-Чэн.       Она впервые за долгое время назвала его полным именем. Спокойно. Чётко. Словно ставила последнюю точку в затянувшемся конфликте. — Я не твоя подруга, чтобы ты позволял себе разговаривать со мной в таком тоне.       Она тихо сглотнула. — Как бы сильно ты ни переживал за меня — или за себя — ты не имеешь права решать, с кем мне быть.       Её глаза блестели, но голос все еще оставался твёрдым. — Да, я люблю тебя больше жизни. Но если ты считаешь, что можешь распоряжаться моей судьбой... значит, ты ошибаешься.       Маринетт развернулась и, не оглядываясь, вышла в коридор. Дрожащими пальцами открыла дверь спальни, вошла внутрь и почти сразу захлопнула ее за собой. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко. Женщина медленно опустилась на край кровати и закрыла лицо ладонями. Все тело дрожало и она была проста не в силах издать хотя бы звук.       Боже мой, она ударила собственного сына. Впервые за всю свою — и его — жизнь сделала это намеренно. Она никогда не позволяла себе поднять на него руку. Ни тогда, когда он лгал. Ни тогда, когда пропадал ночами. Ни тогда, когда ей звонили из полиции.       Никогда.       И теперь не могла поверить, что это произошло на самом деле.       За дверью послышались шаги — неторопливые, неуверенные. Хьюго остановился совсем рядом, но не решался заговорить. Лишь через пару минут тихо произнёс: — Мам…       Ответа не последовало. — Открой, пожалуйста.       Маринетт сидела на кровати. Она слышала каждый шаг, каждое слово, но не могла заставить себя подняться. — Мам…       Голос стал совсем тихим. — Пожалуйста.       По ту сторону двери вновь воцарилось молчание. Через несколько секунд послышалось, как Хьюго медленно опустился на пол. Мальчик спиной прислонился к двери. Он словно надеялся, что хотя бы так окажется немного ближе к матери. — Не откроешь?       Тишина. — Ладно. Тогда я просто посижу здесь.       Несколько минут он молчал. По ту сторону двери не раздавалось ни звука — лишь едва различимое дыхание матери говорило о том, что она тут. Хьюго медленно провёл ладонями по лицу и тяжело выдохнул: — Я не хотел говорить тебе всё это... Правда не хотел, — голос звучал хрипло, будто каждое слово давалось с трудом. — Оно само.       Он невесело усмехнулся, пальцы нервно теребили край рукава. Он не знал, как извиняться. Не знал, как оправдаться. — Я злюсь. Боюсь. Не понимаю, что происходит. И вместо того чтобы объяснить нормально... начинаю говорить гадости.       Маринетт не ответила.       Хьюго прикрыл глаза. Перед ними неожиданно всплыли воспоминания, которые он годами носил в себе: огромная кухня, запах лекарств, темнота за окном и мама, которая уже которую ночь подряд почти не спала. — Я помню, как болел в детстве, — его голос стал тише. — Ты сидела рядом всю ночь. Мне было страшно, а ты гладила меня по голове. Пела какие-то старые песни. Иногда сама засыпала прямо сидя, а потом снова просыпалась, потому что я начинал хрипеть, — он тихо рассмеялся. — Даже когда я уже был слишком взрослым для колыбельных... ты всё равно их пела. Лет до двенадцати.       Он провёл ладонью по глазам: — Я тогда думал, что все мамы такие.       Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — А когда вырос — понял, что далеко не каждая мать готова забывать про себя ради собственного ребёнка. Ты стала хорошим примером родителя, правда.       Он замолчал. За дверью было тихо. Слишком тихо. — А теперь...       Он с трудом продолжил: — Теперь ты смотришь на него так... — Хьюго закрыл глаза. — Будто он — единственный человек на свете, который способен сделать тебя счастливой.       Он крепче прислонился спиной к двери, словно пытаясь почувствовать её тепло: — А я ничего не могу сделать, — голос сорвался. — Просто смотрю, как ты покупаешься на его все эти лживые словечки, таешь от каждого взгляда и пропадаешь. А я остаюсь наблюдать за этим. Один.       Последнее слово прозвучало неожиданно глухо. Будто он впервые произнёс его вслух. Он ещё долго молчал, но через некоторое время тихо продолжил: — Я не хочу тебя терять. Правда не хочу.       Мальчик поднял голову и посмотрел на закрытую дверь, словно надеялся увидеть мать сквозь дерево. — Я не хочу однажды стоять рядом и смотреть, как тебе снова больно. Не хочу снова слышать, как ты плачешь по ночам.       Его пальцы бессильно сжались: — Я не умею помогать тебе в таких делах. Всегда оказывается, что я делаю только хуже.       Хьюго тяжело вздохнул: — Я не против того, чтобы у тебя были отношения. Правда. Я никогда не был против. Я просто хочу, чтобы ты наконец стала счастливой. По-настоящему. Без страха. Без слёз. Без этих ночей, когда ты думаешь, что я сплю, а сама тихо плачешь на кухне или в своей спальне.       Он замолчал. Из пекарни внизу донёсся приглушённый гул работающей печи. За окном проехала машина. Жизнь продолжалась.       Только здесь, в узком коридоре, время словно остановилось. — Я люблю тебя, — сказал он совсем просто, без пафоса, без юношеского максимализма. Будто ничего важнее на свете не существовало. — Ты ведь это знаешь.       Он прикрыл глаза: — И если однажды твой олигаршонок сделает тебе больно... я убью его. И ты знаешь, что это не шутка.       Он снова замолчал. Прошла почти минута, прежде чем он заговорил вновь, и голос его стал совсем тихим и детским: — Ты видишь только того придурка, который дерётся, курит, иногда пьёт... Но есть и другой. Тот, который ночью лежит без сна. И боится. Боится, что однажды тебя не станет. Или что ты уйдёшь и перестанешь быть моей мамой.       Он прижался затылком к двери и закрыл глаза: — Вот этого я боюсь по-настоящему. Того, что однажды между ним и мной ты выберешь не меня. Ладно бы это был кто-то достойный — было бы не обидно. Но так...       За дверью по-прежнему царила тишина, но Хьюго ждал. Ждал хоть шороха, хоть скрипа половиц. Но Мари не двигалась. Она сидела на кровати, прижав ладони к лицу, и боялась даже вдохнуть глубже. Каждый звук казался предательством: стоило ей пошевелиться — и сын понял бы, что она плачет. А этого она не могла позволить. Не сейчас. Не после того, что произошло.       Хьюго медленно провёл ладонью по двери. Тёплое дерево хранило едва уловимое тепло комнаты, и почему-то именно это было больнее всего. — Мам... Ты меня слышишь?       Ответа не было. Хьюго закрыл глаза. — Прости.       Одно короткое слово. Без оправданий. Без попыток переложить вину. Он ещё немного посидел, надеясь, что дверь всё-таки откроется.       Не открылась.       Тогда Хьюго медленно поднялся. Несколько секунд он стоял неподвижно, положив ладонь на дверную ручку, будто прощался. Он убрал руку, развернулся и медленно пошёл по коридору.       Маринетт слышала каждый его шаг. Слышала, как скрипнула дверь кухни, как он недолго топал внутри. Потом снова раздались шаги — уже уверенные. Хлопнула дверь, а еще через несколько секунд щёлкнул дверной замок.       Только после этого Маринетт позволила себе заплакать в голос. Она сидела на кровати, крепко прижимая руки к груди, словно пыталась удержать сердце, которое, казалось, сейчас выпрыгнет. Слёзы бесшумно катились по щекам, а она даже не пыталась их вытирать. Перед глазами снова и снова вставал один и тот же момент: испуганный взгляд Хьюго, его ладонь, прижатая к щеке, шок, недоверие.       Она слышала каждое его слово. Каждое признание. Каждую паузу. Каждый судорожный вдох за дверью. И больше всего её ранили вовсе не обвинения, а его страх потерять мать.       Маринетт закрыла лицо ладонями, прокручивая в голове его слова.       Она хотела открыть дверь. Хотела выбежать в коридор, обнять его и сказать, что этого никогда не случится. Что никакой мужчина не сможет занять его место. Что для матери любовь к ребёнку никогда не становится меньше. Но она не смогла, потому что знала: стоит ей увидеть сына — и она сломается, разрыдается у него на плече. А ей нельзя было этого делать. Не сегодня. Не после пощёчины.       Он должен был увидеть не женщину, потерявшую над собой контроль, а мать, которая умеет держать слово. Мать, которая умеет выстраивать личные границы, даже если внутри рассыпается на части.       Прошло несколько минут. Или полчаса. Или час — Маринетт уже не понимала. Она поднялась и медленно подошла к окну. Во дворе, выходя из пекарни, появился Хьюго. Он шёл, засунув руки в карманы кожаной куртки Луки. Голова опущена, плечи непривычно ссутулены. Сейчас он совсем не был похож на дерзкого мальчишку, который совсем недавно кричал на всю кухню. Он выглядел потерянным. Совсем... ребёнком.       Маринетт смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол дома и не исчез из виду.       Женщина сделала шаг к двери, но в трансе остановилась. Рука коснулась ручки — и замерла. Она хотела пойти за ним: догнать, поговорить, сказать: «Я люблю тебя, и ни один мужчина не заменит матери ребёнка». Но не могла. Она просто стояла, прижимая ладонь к холодному металлу, и чувствовала, как внутри становится так же холодно.       Она машинально достала из кармана телефон. Экран загорелся. Одно непрочитанное сообщение — от Адриана: «Как ты?»       Всего два слова. Такие простые, такие обычные.       Маринетт долго смотрела на экран, потом перевела взгляд на дверь, за которой только что сидел её сын. Снова на телефон. Снова на дверь.       Она могла бы ответить. Написать: «Всё хорошо». Или: «Созвонимся позже». Или честно признаться, что ей плохо. Но ни одно слово не казалось правильным, потому что если она напишет правду, то обязательно придётся рассказать, что несколько минут назад её сын сидел под дверью спальни и со слезами в голосе просил только об одном — не переставать быть его мамой.       Маринетт медленно погасила экран, убрала телефон в карман, ещё раз посмотрела на дверь, за которой скрылся Хьюго. Сделала несколько шагов назад и легла на кровать. Закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала себя совершенно бессильной.

•••

      Пока Маринетт Дюпэн-Чэн сидела в спальне и корила себя за то, что стала самой ужасной матерью из всех — Адриан Агрест уже сомневался в правильности своих действий и чувствовал себя самым неудачливым любовником, которых только видел свет.       Нет, поначалу всё было восхитительно.       Он открыл глаза ещё до звонка будильника. Комната медленно наполнялась солнечным светом. Мужчина лежал неподвижно, чувствуя, как улыбка сама собой появляется на лице. Память услужливо подкидывала события вчерашнего вечера: балкон, тёплый ветер, развевающий её короткие волосы, её смех, её взгляд, и… поцелуй. Первый. Второй. И то, как она смотрела на него после — словно всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле.       Адриан перевернулся на бок и потянулся за телефоном. Экран загорелся. Новых сообщений не было. Мужчина лишь улыбнулся: ещё слишком рано. Наверняка она спит или завтракает с сыном. Он написал: «Как ты?» — и отправил. Всего два слова. Достаточно, чтобы она знала, что он проснулся с мыслями о ней.       Телефон лёг на тумбочку. Адриан снова откинулся на подушку, прокручивая в голове каждую деталь вчерашнего вечера. Прошло пятнадцать минут. Мужчина снова взял телефон. Пусто. Он усмехнулся самому себе и отложил его. Через пять минут — опять. Пусто. Он попытался убедить себя, что это нормально. У неё есть сын, дела, да и она могла просто оставить телефон в другой комнате. Но где-то внутри уже закрадывалась мысль: а что, если она передумала? Что, если вчерашний вечер показался ей ошибкой?       Сегодня Адриан был одержим. Даже принимая душ он прокручивал в голове произошедшее. Он словно боялся забыть какую-нибудь маловажную деталь, имеющую значение лишь для него. Наподобие того легкого смущения, что появлялось всякий раз, когда их взгляды встречались слишком надолго.       На кухне его уже ждал завтрак. Адриан не знал, кто из домочадцев его оставил. Судя по сэндвичам и торчащему салату — это явно был Феликс, но горький кофе с соленой карамелью намекали на руку в перчатке, приложенную к этому делу. Он сел за стол, сделал глоток кофе и снова посмотрел на телефон. Сегодня этот жест вошел в привычку. Пусто. Прошёл почти час. Улыбка стала слабее. Он открыл переписку: два слова — «Как ты?» — и больше ничего. Он долго смотрел на свое сообщение, будто надеялся, что ответ появится сам собой. В груди медленно зарождалось неприятное чувство. Не тревога — пока нет, но уже далеко не спокойствие.       Адриан убеждал себя, что всё в порядке, но где-то глубоко внутри уже звучал другой голос. Он звучал настойчиво, разбивая что-то хрупкое внутри на мелкие частички.       Вдруг она передумала? Вдруг она проснулась, всё обдумала и решила, что не хочет впускать его в свою жизнь?       Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что в свои тридцать с лишним чувствует себя мальчишкой, который каждую минуту проверяет телефон.       Совершенно неожиданно перед глазами возник балкон друга. Адриан Агрест словно видел себя со стороны, будто подглядывал за чьей-то неловкостью. Он видел не момент нежности. Не объятия, не поцелуй, не вечеринку. Он видел взгляд брюнетки, устремленный куда-то в сторону старой мастерской. Он наблюдал, как Маринетт долго смотрела на отреставрированное здание. Слишком долго. В тот момент Адриан почти ничего не понимал, но видел выражение её лица: тоска и какая-то странная отрешенность. Словно она смотрела не на дом, а на собственные воспоминания. Словно вина сжирала ее за эти воспоминания. Потом она сказала: «воспоминания так себе» — и больше ничего не объяснила. Мужчина тогда не стал расспрашивать, потому что увидел её глаза — такие бывают только у людей, которые много лет пытаются простить самих себя.       И не прощают.       Теперь она молчала. И почему-то именно это воспоминание не давало ему покоя. Шестеренки в голове не просто сопоставляли события — они начали работать в бешеном темпе.       На мгновение Агресту-младшему показалось, что он снова стоит в той самой мастерской. С букетом в руках, полный надежд. За секунду до того, как взгляд упадет на стол, где покоится то самое письмо. Чувства были так похожи, что он на мгновение зажмурился.       Адриан снова открыл переписку. Палец завис над экраном. Он хотел написать что-то ещё, но боялся быть навязчивым. Написал, стёр, снова написал. В конце концов отправил короткое: «Всё в порядке?».       Стоит признать, что день проходил отвратительно. Прекрасное утро перетекло в чрезмерно тревожный обед. Адриан Агрест старался проживать этот день в привычном темпе, но не получалось. Он то и дело посматривал на телефон, прогонял в голове самые отвратительные сценарии и совсем забыл о том, что даже в воскресенье должен, вообще-то, работать. Но вместо работы он сидел на диване в своей комнате, бесцельно пялился в ноутбук и просто ждал. Ждал, когда Маринетт вспомнит о его существовании и напишет хотя бы слово.       Он забрался на диван с ногами, когда в дверях появилась Натали. Она вошла бесшумно, но он почувствовал её присутствие раньше, чем услышал шаги. Она была рядом столько лет, что Адриан научился читать её настроение по едва уловимому изменению воздуха в комнате. И сейчас оно было обеспокоенным. — Адриан, — мягко произнесла женщина, усаживаясь рядом. — Мне нужно в больницу. Суставы опять напоминают о себе, надо бы снова обследоваться.       Мужчина оторвался от ноутбука. Он хотел сказать, что Нат не обязана перед ним отчитываться и может делать все, что хочет. Хотел сказать, что может вызвать ей такси или попросить Густава отвезти ее. Но она смотрела на него так, будто уже знала все его реплики и они заранее ее не устраивали. — Вызвать такси? — обеспокоено произнес он. — Или Густава попросить? — Нет, — покачала она головой. — Отвези меня сам. Густав уехал с Амели, а ты не нравишься мне сегодня.       Он хотел ей возразить: сказать, что ему нужно работать, что он занят, что он не может просто уйти. Однако, Натали пристально смотрела на него, выразительно выгнув бровь и Адриан сдался. Это ее выражение лица всегда побеждало его упрямство. Она-то знала, что он сидит здесь и смотрит в одну точку. И будто знала, что он ждёт ответа, которого, возможно, не получит. И искренне хотела занять его, отвлечь, вытащить из состояния, в котором он всё глубже увязал с каждым часом. — Хорошо, — сказал Адриан, поднимаясь. — Поехали.       Через двадцать минут они молча сели в машину. Натали не пыталась заговорить с ним, и он был благодарен ей за это. Он сосредоточенно вел машину, вцепившись в руль. Иногда мужчина бросал скупой взгляд на проплывающий за окном Париж, но мысли неизменно возвращались к Маринетт. К её глазам, к её словам, к её молчанию сегодня.

•••

      Хьюго стоял у входа в больницу и смотрел на стеклянные двери, за которыми начинался неприятный мир. Мир, где пахло дешёвым антисептиком, где люди ходили на цыпочках, а время текло иначе — медленнее, тяжелее, словно каждый час отмеряли не минутами, а вздохами. Парень ненавидел больницы. Всегда ненавидел. С тех самых пор, как лежал здесь с какой-то болячкой. Он уже не помнил, с какой, — помнил только белый свет, резкий запах и мамины руки. То, как они дрожали, когда женщина обнимала его. Тогда он не понимал, почему она так боится. Теперь понял: она боялась не за него. Она боялась, что не справится. Что мир рухнет, а она не сможет его удержать.       Хьюго глубоко вдохнул — холодный уличный воздух обжёг горло — и толкнул дверь.       Внутри его накрыло. Запах стерильности смешивался с теплом и звуками чужой жизни: где-то плакал ребёнок, телевизор на стене показывал новости без звука, медсестра в белом халате говорила по телефону с кем-то, кто непременно был ей важен. Хьюго нервно стиснул зубы и направился к стойке регистрации. — Здравствуйте, — максимально четко произнес мальчишка. — Я к Николь Верден. Палата триста двенадцать.       Администратор, не глядя на него, пробежала пальцами по клавиатуре и кивнула: — Третий этаж. Крыло Б. Налево от лифта. — Спасибо.       Он уже повернулся, чтобы идти, — и замер.       На креслах у стойки регистрации сидел Адриан Агрест. Белая кофта с закатанными рукавами, телефон в одной руке, вторая по-старчески прижата к уху. Он что-то говорил, но Хьюго не слышал слов — только видел, как движутся его губы.       Мужчина поднял голову — и их взгляды встретились.       На мгновение Хьюго захотелось развернуться и уйти. Сделать вид, что он здесь никогда не появлялся и не пересекался с этим человеком. Сделать вид, что его нет. Но он заставил себя стоять на месте. Сегодня он здесь не для себя и попросту не имеет права сбежать при первой же неприятности.       Адриан убрал телефон, опустил руку. На его лице появилась улыбка — та самая, вежливая, которую он надевал, когда не знал, как реагировать. Дежурная улыбка для прессы. Хьюго видел её в интервью и ненавидел. Она была слишком правильной, слишком отрепетированной. Мальчик не заметил в ней тревоги, мелькнувшей в глазах мужчины. — Хьюго, — сказал Адриан, старательно скрывая беспокойство. — Что-то с мамой? — Нет, — коротко ответил мальчик. — Я тут по своим делам. А ты следишь за мной? — Я тут тоже по делам.       Хью хотел съязвить что-то про инфекции, передающиеся половым путём, и пройти мимо. Просто пройти мимо, как будто они не знакомы, как будто этот человек не водил его мать по ресторанам и не смотрел на неё так, будто раздевает в эту же секунду. — Подожди, — сказал Адриан. — Пожалуйста.       Хьюго остановился. Он не хотел — но ноги сделали это сами. — Чего тебе? — Поговорить, — спокойно улыбнулся мужчина. — Я понимаю, что именно ты думаешь обо мне. И даже понимаю, почему. Но я не хочу вражды, Хьюго. Твоя мать мне небезразлична. И я хочу, чтобы мы могли... находиться рядом, не пытаясь переубивать друг друга.       Хьюго молча сжал ключи в кармане. Внутри поднималась злость — горячая, почти ослепляющая. Хотелось сказать ему, что такие, как он, не меняются, что он врёт, что его слова — просто красивая обёртка для пустоты, что он ничего не знает и никогда не узнает. А в конце еще и врезать, чтоб закрепить эффект своей пылкой речи. Но он сдержался. Вспомнил мать, её глаза, когда она смотрела на этого человека, её голос, когда она говорила что-то про него. И почему-то слова не шли. Так и не сорвались, хотя желание и праведный гнев настойчиво толкали их на поверхность. — Ты не подходишь ей, — жёстко произнёс мальчишка. — Ты не знаешь ни её, ни через что мы прошли. Ты не знаешь… — Тогда расскажи мне, — спокойно перебил Адриан.       Хьюго замолчал. Он не ожидал этого. Он думал, что Адриан будет оправдываться, говорить красивые слова, пытаться купить его внимание. Он ожидал чего угодно, но не «Расскажи мне». Без пафоса, без давления. Как будто Адриан Агрест действительно хотел всё услышать.       Хьюго нервно теребил ключи в руке, крутил их между пальцами, обдумывая, что ответить. Адриан перевёл взгляд на его руку — и замер. — Забавный брелок, — сказал он. Голос звучал ровно, слишком ровно, будто он специально старался не показывать, что внутри него что-то дрогнуло. — Откуда у тебя такой раритет?       Хьюго посмотрел на свои ключи. Маленькая кошачья мордочка из белого металла, слегка потёртая. Глаза — зелёные камешки, ярко блеснувшие под больничными лампами. Он всегда теребил ключи, если нервничал, но никто и никогда не спрашивал про эту привычку. — Алья когда-то отдала, — небрежно ответил мальчик. — Сказала, что отцовский. Просто безделушка. — Да, — тихо сказал Адриан. — Просто безделушка.       Он смотрел на брелок так, будто видел его впервые, но в то же время — будто знал каждый изгиб холодного металла наощупь. В его взгляде мелькнуло сожаление. Хьюго нахмурился и спрятал ключи в карман. Внутри шевельнулось холодное любопытство, но он отогнал его. Люди не интересуются безделушками просто так. — Мне пора, — Хьюго вперился взглядом в собеседника. — У тебя все?       Адриан кивнул. Слишком быстро, неосознанно. — Конечно. Передавай привет маме.       Хьюго не ответил. Развернулся и пошёл к лифту, чувствуя спиной чужой взгляд.       Адриан смотрел ему вслед, пока двери лифта не закрылись. Потом отвернулся к окну, провёл рукой по лицу и закрыл глаза.       «Вот дерьмо».       Он сжал пальцы в кулак. Внутри все дрожало. На него разом обрушилось всё, что он старался забыть. Где-то в душе всплыла горечь, потом боль. В воспоминаниях мгновенно пронеслась та милая леди, которую он не мог выбросить из головы, даже когда думал, что уже это сделал.       «Если она — Ледибаг, то Хьюго — мой сын...»       Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Осознание холодным потом прокатилось по телу, по спине пробежали мурашки, к щекам резко прилила кровь. Он не знал, что делать со всем этим. И не знал, правдивы ли его догадки.

•••

      Лифт остановился на третьем этаже. Хьюго вышел в коридор и сразу увидел Мишель. Она сидела на пластиковом стуле у двери палаты, сжимая в руках телефон и глядя в стену. Её рыжие волосы, уже успевшие растрепаться, падали на лицо, прикрывая глаза.       Когда девушка услышала шаги, она моментально подняла голову и улыбнулась. — Ты пришёл, — произнесла она, вставая, и обняла его так крепко, будто он был единственным, что держало её на месте. — Я так рада. — Я же обещал, — ответил он, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать.       Она отстранилась и заглянула ему в глаза. Её взгляд стал значительно серьёзнее. — Как ты? — спросила она тихо. — Выглядишь напряжённым. Тяжёлый разговор с мамой? — Потом расскажу, — отмахнулся Хьюго. — Сначала хочу увидеть Николь.       Мишель кивнула. Она взяла его за руку и повела к двери палаты, но резко остановилась. — Блин… У неё укол в задницу, — сказала Мишель. — Она меня выгнала. Надо подождать, пока выйдет медсестра. — Ладно, — сказал Хьюго. — Подождем.       Они сели на стулья у двери. Мишель положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как её дыхание становится ровным и спокойным. Она устала. Он тоже устал. Но внутри него кипело что-то, что не давало расслабиться.       «Какой нахрен брелок».       Хьюго достал из кармана ключи и посмотрел на кошачью мордочку. Изумрудные глаза вновь блеснули в свете ламп. Он провёл пальцем по гладкому металлу и почувствовал, что кольцо на его пальце нагрелось — едва заметно, но тепло было отчётливым. Как будто оно откликалось на что-то внутри него. — Что это? — спросила Мишель, заметив его взгляд. — Кольцо, — равнодушно пробормотал мальчик. — Которое я в куртке Луки нашел тогда. — Помню, — сказала она, беря его за руку. — Ты будешь его носить? — Не знаю, — ответил он. — Напялил в лифте. Сидит как влитое.       Николь освободилась через несколько секунд. Мишель вошла в палату первой, оставляя Хьюго за дверью. Через пару минут она выглянула и махнула ему рукой. — Чего стоишь?       Николь сидела на кровати, прислонившись к подушкам. Персиковые волосы были стянуты в низкий хвост, на лице — та лёгкая бледность, которая бывает после нескольких дней в больнице. Пирсинг под нижней губой поблёскивал, когда она улыбалась. На правом плече виднелась татуировка — какая-то трава, вроде овса. Ещё одна, которую он помнил, была скрыта больничной рубашкой — под правой грудью, там, где кожа слишком нежная. — Привет, оборванец, — прохрипела девушка. — Привет, — ответил он, садясь на стул рядом с кроватью.       Мишель стояла у окна, но когда Хьюго сел, она улыбнулась и сказала: — Я сейчас схожу узнаю, когда Николь выпишут. Вы пока поболтайте.       Она вышла, закрыв за собой дверь. В палате стало тихо. Хьюго и Николь смотрели друг на друга. Между ними повисло неловкое молчание. — Ты выглядишь беспокойным, — сказала Николь, нарушая тишину. — Так успокой, — игриво ответил он, стараясь привычно уйти от разговора. — Давай серьёзнее, клоун.       Он усмехнулся. Кика всегда знала, когда он врёт, и любила на это давить, выворачивая наружу то, что демонстрировать не хотелось. — Я встретил внизу Адриана Агреста, — сказал он.       Николь наклонила голову. Её глаза сузились: — Того самого, на которого ты постоянно бесишься? — спросила она. — Да, — кивнул Хьюго. — Вместо чего-то дельного про мать — он спросил про брелок.       Он достал из кармана ключи и протянул ей. Николь взяла брелок, повертела его в пальцах, внимательно разглядывая. Девичье лицо стало серьёзным. — Красивый, — сказала она. — А откуда он у тебя? — Мамина подруга когда-то отдала. Сказала, что это осталось от отца.       Николь хмыкнула: — Дорогая штучка.       Хьюго нахмурился: — Откуда ты знаешь? — Тут гравировка, он довольно тяжёлый, а камни, — она ткнула в кошачьи глаза, — похожи на изумруды больше, чем на простые стекляшки или фианиты. У меня где-то кольцо с изумрудом есть, камни один в один. — Гравировка? — удивлённо спросил мальчишка. — Не замечал её.       Николь отдала ему брелок: — Вот там, снизу. Затерлась немного, но две малюсенькие буквы «А» всё ещё видно. — И что это значит? — Я-то откуда знаю, — хмыкнула девушка. — Пойди да спроси матушку или её подругу.       Она помолчала, а потом тихо добавила: — И знаешь... если Адриан этот тебя не боится и пытается говорить, а не прятаться — это о чём-то да говорит. — О чём? — О том, что он не такой урод, как ты думаешь, — сказала Николь. — Знаток человеческих душ, блин. — Да не подходит он ей... — А ты Мишке не подходишь, — злобно фыркнула Кика. — Но я же не ссу ей в уши. Хотя могла бы.       Они смотрели друг на друга. Хьюго чувствовал, как внутри смешиваются злость и любопытство. Он хотел спросить её, почему она ушла тогда. Почему не боролась. Почему просто исчезла из его жизни, оставив после себя только воспоминания и пустоту. Но он не спросил, потому что знал ответ: она была немного старше, но намного смелее, и она знала, что он не готов. Что он слишком молод, чтобы справиться с ней. — Как ты? — спросил юноша. — Нормально, — ответила Николь и зевнула. — Теперь ты врёшь.       Она усмехнулась: — Я тоже тебя знаю, Хьюго. Не отстанешь — будем говорить серьёзно, и ты будешь менять мне повязки на швах.       Они помолчали. В палате было тихо, только где-то за стеной гудел кондиционер. — Она не знает, — сказал он через минуту. — О нас. — И не надо, — ответила Николь. — Скажешь — убью. — Ты так думаешь? — Я знаю, — отрезала она. — И сам забудь.       Дверь открылась, и в палату вошла Мишель. Улыбающаяся, с листком бумаги в руках: — Её выписывают завтра утром! — сказала она радостно. — Всё хорошо!       Хьюго и Николь переглянулись — коротко, едва заметно. Тот самый взгляд, который не должен был увидеть никто. — Отлично, — сказала Николь, переводя взгляд на сестру. — Я уже хочу домой. — Я тебя понимаю, — сказала Мишель. — Мы с Хьюго пока пойдём, хорошо? Мне нужно уроки сделать, а ему, — она кивнула на мальчика, — видимо, мириться с матерью. — Идите, — сказала Николь. — Я позвоню, когда меня выпишут. Или приду к вам.       Мишель наклонилась к девушке и обняла её — крепко, по-сестрински. Хьюго встал, чувствуя, что ему нужно валить. — Будь благоразумнее, подкидыш, — сказала Николь на прощание.       Он кивнул и вышел. Мишель поспешила за парнем. Они шли по коридору к лифту. Миша держала его за руку и что-то рассказывала — о школе, об учителях, о том, что её сестра скоро будет дома. — Она уже почти здорова, — говорила она, улыбаясь. — Мы сможем жить вместе, даже ее соседка не против!       Хьюго кивал, но почти не слушал. В голове крутилось: «расскажи мне». Он сжал ключи в кармане. Кольцо на пальце было тёплым — как живое, как будто оно ждало, когда его наденут. Ничего сверхъестественного не произошло, но смотрелось кольцо прикольно и мальчик решил его оставить. — Хьюго? — голос Мишель вернул его в реальность. — Ты меня слышишь? — Да, — сказал он, заставляя себя улыбнуться. — Всё хорошо. Просто задумался. — Ты сегодня странный, — сказала девочка. — Но я не буду допытываться. Ты расскажешь, когда будешь готов.       Она сжала его руку, и они вошли в лифт.       Двери закрылись. Лифт поехал вниз.       Хьюго смотрел на своё отражение в зеркале лифта и думал о том, что сегодняшний день изменил что-то важное. Что он больше не может просто злиться на Адриана Агреста.       Его это бесило. Бесило, что просто ненавидеть человека уже не получится, потому что он вдруг сам пошёл на контакт. Либо он хочет втереться в доверие, либо он... правда не так и плох. Второй вариант был гораздо страшнее, ведь нехорошее предчувствие никуда не исчезло.       Они вышли из больницы. Холодный воздух обжёг лицо, и Хьюго сделал глубокий вдох. — Пойдём домой, — сказала Мишель. — Да, — ответил он. — Пойдём.       И они пошли по улицам, держась за руки, пока над Парижем зажигались первые фонари.

•••

      К вечеру Париж окрасился в янтарные цвета. Адриан стоял у окна и смотрел на город. Когда-то ему казалось, что Париж никогда не меняется. Теперь он понимал, насколько ошибался: менялся не город, менялся он сам. Его взгляд снова скользнул к телефону. Два сообщения, и ни одного ответа. Он не сердился, не обижался. Ему просто было не по себе.       Телефон молчал.

•••

      Понедельник — день тяжёлый. Особенно для Адриана Агреста. Он проснулся с тяжёлой головой и телефоном в руке. Адриан не помнил, когда уснул, — кажется, под утро. От касания экран загорелся тусклым светом, сообщения застыли без единого ответа. В переписке лишь два его вопроса и ни одного ответа на них. Беседа явно не клеилась.       Маринетт не ответила. Ни на первое, ни на второе.       Адриан сидел в кровати и смотрел на телефон, надеясь, что ответ появится по мановению волшебной палочки. Он попытался убедить себя, что это просто совпадение. Что Мари просто занята, просто не разобралась с новым телефоном, который он видел на вечеринке. В конце концов, она могла просто не заметить его сообщения в шторке уведомлений. Или попросту не брать телефон в руки в свой законный выходной. Однако, внутри уже поселилось холодное подозрение, которое нарастало со вчерашнего дня. А после встречи с Хьюго он и вовсе пребывал в состоянии, близком к нервному срыву.       Мужчина успокоил себя как мог: встал, принял душ, оделся. Спустился на первый этаж, где Амели уже заботливо приготовила завтрак. Кофе, сэндвичи, фрукты. Но он не притронулся ни к чему. Просто сел за стол и снова гипнотизировал телефон. Пусто. Опять.       Адриан чувствовал себя мальчишкой, который ждёт звонка от девочки. Это было глупо. Это было смешно. Но он не мог перестать.       Он ждал её к семи — и она пришла ровно в семь. Адриан услышал, как открылась входная дверь, как ассистентка поздоровалась с Натали, как она поднималась по лестнице. А затем она из вежливости постучала в дверь его комнаты и вошла, не дожидаясь ответа.       Мари была в тёмно-синем пиджаке, с папкой в руках и с глазами, в которых не было ни капли тепла. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Или плакала. Или всё сразу. — Доброе утро, — произнесла она будничным тоном. — Доброе.       Она прошла к своему негласному месту — тому самому, где работала последние недели. Села, открыла папку, достала документы. Он смотрел на неё и не узнавал. Маринетт Дюпэн-Чэн была здесь, физически находилась в трёх шагах от него, но мыслями была где-то далеко, куда невозможно попасть без приглашения. — Я проверила все материалы по дебатам, — сказала она, не поднимая глаз. — Всё в папке на столе. Я просмотрела все блоки и возможные вопросы. Исправила некоторые ответы, чтобы они не казались такими неестественными. Нужно обсудить рекламные ролики и еще одно интервью…       Мари говорила о работе. Только о работе. Ни слова о субботе. Ни слова о том, почему не ответила. Она смотрела то в телефон, то куда-то вниз. Женщина постоянно перебирала бумаги, но Адриан замечал, что она не видит ни строчки. Она просто делала вид, что работает. А он делал вид, что не замечает этого. — Спасибо, — кивнул мужчина.       Маринетт кивнула в ответ и отвернулась к окну. Он смотрел на неё, всем своим видом демонстрируя дружелюбность.       Она была здесь, в его комнате. Она была здесь по будням, часов с семи утра и до восьми вечера. Но сейчас Адриан чувствовал, будто она исчезла. Он смотрел на её спину, на руки, которые старательно что-то писали, на профиль, который женщина целенаправленно прятала от начальника. Она не поворачивалась к нему. Не улыбалась. Ни разу за весь день не посмотрела на него так, как смотрела в субботу.       Адриану до скрипа зубов хотелось спросить её: «Что произошло?», «Почему ты не отвечала?». Но он не решился. Не решился, потому что между ними была непреодолимая пропасть из её нежелания контактировать.       Он пытался работать. Открыл папку, которую вручила ему Маринетт, просмотрел заметки, которые она подготовила. Всё было идеально. Как всегда. Но он не мог сосредоточиться. В голове крутился субботний вечер, художественная мастерская и этот треклятый брелок. Он подарил его Ледибаг много лет назад, но вчера заметил кошачью мордочку на ключах мальчишки, который его терпеть не может.       Адриан закрыл глаза и попытался вспомнить, как выглядела Ледибаг. Не лицо — он никогда не видел его. Он вспоминал манеры. Её голос, руки. Её привычку поправлять волосы, когда она нервничала. Её смех. Он вспомнил, как Маринетт стояла на балконе у Нино и смотрела на старую мастерскую. Тоскливо, виновато. Смотрела так, будто в свое время оставила там частичку своей души и теперь не может вернуть ее обратно. Память услужливо подсунула ещё и один из обедов — или ужинов? — где коллега рассказала о своём неудачном романе.       Адриан провёл рукой по лицу. Совпадений было слишком много. Слишком много, чтобы быть случайными.       Он подошёл к женщине, и она испуганно подняла голову. — Что-то случилось? — Нет, — ответил Адриан и сел на край дивана. — Я просто хочу знать, всё ли в порядке. — Всё хорошо.       Она ответила слишком быстро, словно старалась поскорее отделаться от назойливого внимания. — Маринетт, я не слепой. Ты выглядишь так, будто всю ночь засыпала песок в глаза.       Она молчала, глядя на него, но через пару секунд не выдержала и отвела взгляд: — Я просто как-то устала сегодня. — Я не о работе, — вкрадчиво произнес он. — Я о тебе. Что случилось? — Ничего, — сказала она. — Просто... Хьюго. Мы поссорились.       Она замолчала, и он в ту же секунду заметил, как задрожали её руки. — Из-за меня? — спросил он.       Мари молчала, но это молчание было красноречивее любого ответа. — Маринетт... — Не надо, — перебила она. — Я не хочу сейчас об этом говорить. Давай просто работать.       Он хотел возразить. Хотел сказать, что она не должна справляться с этим одна. Но Маринетт смотрела на него так, будто умоляла не продолжать. Он сдался. Кивнул и вернулся на свою кровать.       Весь день они работали в одной комнате. Адриан слышал её дыхание, видел, как она перебирает бумаги, как смотрит в экран телефона, совершенно не видя его. Он смотрел на неё и чувствовал, что теряет её, хотя она была рядом.       Ближе к вечеру она поднялась и начала собирать вещи. — Уже уходишь? — Да, — отозвалась Маринетт. — Мишель написала, что Хьюго нет дома с момента её прихода. Он её не встретил, а дома его всё ещё нет.       Она сказала это так, будто говорила о чём-то обыденном. Но Адриан видел её глаза. Она была на грани. — Если что-то понадобится — звони, — произнес он.       Она кивнула. Уже у двери остановилась и обернулась: — Адриан... — тихо сказала она. — Да? — Мы поссорились не только из-за тебя. Я ударила своего ребенка, — она понуро вышла из комнаты.

•••

      Когда Маринетт вернулась домой — мальчик уже сидел на кухне, пил чай и демонстративно общался с Мишель. Увидев Мари, девочка виновато пожала плечами. Где он был — Миша и сама не знала.       События сегодняшнего дня знал только сам Хьюго. И кое-кто ещё...       Он проснулся от того, что пальцы жгло.       Хьюго резко сел на кровати, сжимая руку. Кольцо на безымянном пальце — то самое, которое он напялил вчера в лифте, — горело. Не сильно, не больно, но отчётливо. Как будто кто-то приложил к пальцам горячую монету и держал. Хьюго смотрел на кольцо, и внутри него разрасталось странное чувство. Не страх, не тревога, а что-то другое. Ранее неведомое для юноши. Искреннее любопытство. — Тепленькое, да?       Хьюго вздрогнул. Голос раздался откуда-то из темноты, хотя в комнате — вроде как — было пусто. Парень оглянулся, но в углах тоже никого не было. Голос повторился — тихо, почти с усмешкой: — Не ищи меня глазами. Я здесь.       Хьюго опустил взгляд и увидел его. На подушке сидел маленький чёрный котёнок. Зелёные глаза смотрели на него с таким спокойствием, будто он всегда здесь был. Будто это было нормально. Будто появление говорящего существа в его комнате в понедельник утром — часть обычного расписания.       Молодой человек несколько секунд просто смотрел на незваного гостя. Потом медленно перевёл взгляд на кольцо. Снова на котёнка. Снова на кольцо. — Это какой-то прикол? — спросил он. — Мишель, ты купила заводную игрушку? — Хьюго осмотрелся, выискивая подругу.       Котёнок моргнул. Медленно, с явным неодобрением. — Я выгляжу как игрушка? — Ты выглядишь как карликовый кот, который говорит, — сказал Хью. — Такого не бывает. — Бывает, — ответил гость. — И ты это знаешь. Ты просто не хочешь в это верить. — Это всё сказки, — сказал Хьюго. — Ледибаг, Кот Нуар, квами... мать рассказывала мне это, когда я был маленьким. Это не по-настоящему. — А кольцо? — спросил котёнок. — Оно же так нежно согревает твой палец. Да и я здесь. И я не исчезаю, сколько бы ты ни пытался себя убедить, что это сон.       Хьюго стащил украшение и сжал его между пальцев. Оно действительно было тёплым. Более того — он чувствовал, как от него по всему телу расходятся слабые разряды тока, заставляя сердце биться быстрее. Он хотел сказать, что это просто совпадение, что это какая-то болезнь, что он просто перегрелся. — Мама в детстве рассказывала мне сказки на ночь. Значит, ты тот самый Плагг, — медленно произнёс юноша, — из сказок? — Из жизни, — поправил котёнок. — Твоя мать вообще та ещё сказочница. — Так это правда? — спросил Хьюго. — Всё, что она рассказывала? — Правда, — сказал Плагг. — Но не вся. Она рассказала тебе только то, что хотела рассказать. Некоторые вещи она оставила при себе. — Какие? — Например, ту, что твои родители слишком увлеклись друг другом и запачкали костюмчики, — котёнок брезгливо скривился.       Хьюго замер. Секунду он смотрел на Плагга, потом коротко, почти нервно рассмеялся: — Ну нет. Это уже слишком. Это даже смешно.       Плагг вздохнул. Так тяжело, как может вздыхать только тот, кто осознаёт, что его словам ни капли не верят. — Ты только что надел кольцо, — сказал он. — У тебя на подушке сидит тысячелетнее волшебное нечто. Ты говоришь с квами, который тебе ещё и отвечает. Но ты не веришь, что твои родители были героями? — Потому что это... — Хьюго запнулся, не зная, как объяснить. — Это слишком, — сказал он наконец. — Просто слишком.       Плагг посмотрел на него. Долго. Потом медленно кивнул: — Ну ладно, — сказал он. — Не верь. Только вот кольцо уже выбрало тебя. И ты сам его напялил. С великой силой приходит великая ответственность и всё такое...       Хьюго посмотрел на кольцо в ладони. Оно всё ещё было тёплым. — И что мне делать? — спросил он. — Надень его обратно, мальчишка, — ответил Плагг. — И позволь мне показать тебе, что значит быть Котом Нуаром. Ну давай же, — нетерпеливо завозился он на подушке, — попроси меня тебя трансформировать. — Как? — Просто скажи «Плагг, когти» и представь, что ты секси-красавчик в латексном костюме, похожий на папочку.       Хьюго надел кольцо и сжал кулак. Он хотел съязвить в ответ, но кольцо обожгло палец. — Плагг, когти, — недоверчиво произнёс мальчишка.       Он почувствовал, как горячая волна пробежала по телу. Костюм появился мгновенно — чёрный, плотный, с серебряными вставками. Хьюго смотрел на себя в зеркало и не верил своим глазам. Он больше не был просто мальчишкой с сомнениями. Он был... героем. — Чёрт возьми, я дешёвый стриптизёр?.. — прошептал Хьюго, задумчиво рассматривая кошачьи уши.       Мальчик вылез на балкон. Он не знал, как это работает, но тело как будто знало. Он выпрыгнул на карниз, пробежал по крыше, перемахнул на соседнее здание. Ветер бил в лицо, и он чувствовал, как адреналин разливается по венам. Через несколько минут он остановился на крыше, которая выходила прямо на особняк Агрестов. Отсюда было видно окно комнаты Адриана. Хьюго видел два силуэта. Его мать сидела за столом, что-то писала в блокноте. Адриан сидел напротив, и смотрел на неё. Не как начальник на подчинённую, а как человек, который не может отвести взгляд. Хьюго наблюдал за ними несколько минут. Потом заметил, что они даже не общаются нормально — лишь изредка холодно переговариваются и обмениваются бумагами. Большую часть времени Адриана и вовсе не было видно в окне. Это значило только одно: дистанция между ними была огромной. Он облегчённо выдохнул.       По крайней мере, сегодня не будет никаких поцелуев.       Мальчишка ещё немного постоял, наблюдая. Потом развернулся и побежал исследовать город с высоты крыш. Когда Хьюго вернулся в свою комнату, было уже достаточно поздно. Он стянул кольцо, и костюм исчез, оставив его в старой домашней футболке. Он чувствовал странное опустошение. — Думаешь, это просто игрушка? — спросил Плагг, усаживаясь на подушки. — Не знаю, — ответил Хьюго. — Я просто пытаюсь понять, что я должен делать. — Ты должен сделать выбор, — сказал Плагг. — Ты можешь остаться в стороне и жить своей жизнью. Или ты можешь стать тем, кем должен. Защищать город. Защищать мать. Делать то, что должен был сделать твой отец, но не смог. — Почему не смог?       Плагг посмотрел на него, и в глазах мелькнула странная мягкость: — Потому что он сдался, — произнёс квами. — И даже не узнал, что ты существуешь.

•••

— Ты уверен, что нам сюда? — Маринетт недоверчиво взглянула на дверь без опознавательных знаков. — Да.       Адриан пропустил спутницу вперёд, придерживая тяжёлую металлическую дверь чёрного хода. За ней оказался узкий коридор с голыми бетонными стенами и тусклым светом единственной лампы под потолком — ничего общего с парадным входом, где сверкали хрустальные люстры и пахло неприлично дорогими духами. Где-то в глубине здания слышались приглушённые голоса, звон посуды, тихая музыка. Здесь же — лишь тишина и звук их собственных шагов, гулко отдающихся в пустоте.       Маринетт оглянулась на дверь, которая с тихим щелчком закрылась за ними. Почему-то такой перфоманс ее очень тревожил. Когда Адриан Агрест пригласил её в особняк после благотворительного приёма — она думала, что придётся плотно работать, или что подобранный ею костюм мужчине не подошёл. Она предполагала что угодно, кроме... свидания. — Ты уверен, что это вообще хорошая идея? — спросила она, поправляя край пиджака.       Она чувствовала себя неуютно. Но не из-за начальника, пригласившего её на самое настоящее свидание, а из-за себя. Из-за того, что последние три дня они с Хьюго почти не разговаривали. Из-за того, что он стал реже появляться дома. Из-за того, что не знала, как подойти к сыну, а он не знал, как подойти к ней. Из-за того, что каждый раз, когда она проходила мимо люка его комнаты, сердце сжималось от боли, а слова застревали в горле. — Здесь нас никто не увидит, — слегка усмехнувшись ответил мужчина. — И не будет фотографировать для жёлтой прессы. Очень удачно для честных разговоров.       Они прошли мимо кухни, откуда на мгновение повеяло чесноком и жареным маслом, и мужчина наконец открыл дверь в небольшую комнату.       Всего один столик. Два кресла. Свечи. И окно, выходящее на уютный внутренний дворик, где уже зажглись фонари, отбрасывая на стены причудливые тени. — И часто ты так делаешь? — игриво спросила Мари, усаживаясь на кожаное кресло. — Что именно? — Проводишь людей через чёрный ход, чтобы их никто не видел. — Только тех, кем не хочу делиться, — равнодушно ответил он. — С кем хочу поговорить наедине.       Со времён супергеройского прошлого у Маринетт Дюпэн-Чэн осталось две важные вещи: пунктуальность и чутьё. И сейчас её чутьё взбрыкнуло, как раненый конь. «Разговор будет не из лёгких», — говорило оно. — А как же особняк? — спросила женщина, рассматривая накрытый стол. — Там много лишних ушей.       Адриан сел напротив. Он снял пиджак и небрежно кинул его на спинку стула. Так же небрежно закатал рукава рубашки до локтя — жест, который означал «я буду говорить серьёзно». Свеча на столе мерцала, и в этом тусклом свете его лицо казалось одновременно и знакомым, и чужим. — Я хотел поговорить о том, что мы честно ещё не обсуждали, — сказал он. — Ни ты, ни я. — О чём же? — спросила Мари, старательно рассматривая бокалы.       Внутри всё дрожало. Женщина не до конца понимала, что за разговор их ждёт. Он понял, что шины — дело рук Хьюго? Или всё гораздо хуже, и по цепочке «Алья — Нино — Адриан» он узнал о её постыдном прошлом и теперь боится, что Маринетт поступит с ним так же? — О прошлом, — медленно произнёс Адриан Агрест, разливая по бокалам вино. — О том, что мы друг другу не рассказывали. — Чем тебя не устраивает настоящее? — спросила она. — Зачем тебе знать о том, что было когда-то давно? — Потому что я хочу понять тебя, — улыбнулся мужчина. — Не ту, кого я вижу ежедневно на работе. А ту, кто смотрит на меня так, будто боится мужчин, как огня.       Она молчала. Смотрела на свои руки, лежащие на скатерти. Пальцы начали предательски подрагивать, и она сжала их в кулак, убрав руки под стол. — В юности все совершают ошибки, — проронила Маринетт. — Мы уже выросли из своего прошлого. — Хорошо, скажу честно, — он выдержал небольшую паузу. — Нам нужно знать о прошлом друг друга, чтобы это не стало неожиданностью, если вдруг всплывёт.       Политика научила его врать и не краснеть, держать язык за зубами, искать более мягкую полуправду. И сейчас он пользовался этим знанием, успешно выбирая из всех аргументов самый простой и неважный для него. — Хорошо. С чего хочешь начать? — смиренно выдохнула женщина. Аргумент оппонента казался непрошибаемым и логичным. — С тебя.       Звучало вульгарно и неприятно, но Мари решила это игнорировать. Вообще, такое поведение Адриана не вписывалось в её представления об этом молодом человеке. — Я была мразью, — Маринетт пожала плечами. — Расскажи мне, — вкрадчиво произнёс мужчина.       Мари помедлила, собираясь с духом. Женщина осушила бокал вина почти залпом и начала говорить — тихо, едва слышно, словно боялась, что кто-то за пределами этой комнаты услышит её. — Когда мне было шестнадцать, я была влюблена. Это ты знаешь, и это — правда. И влюблена была по уши. Безнадёжно. Я готова была отдать всё, лишь бы на меня посмотрели. Но меня не замечали. Я была просто подругой. Одной из многих. И я понимала это, но ничего не могла с собой поделать. — Что было потом? — мужчина кивнул, будто это само собой разумеющееся. — Потом я ответила на чувства старого друга, — сказала она. — И он был совсем другим. Добрым. Внимательным. Он замечал меня. Он любил. А я... я не любила сначала. Я просто использовала его. Чтобы чувствовать себя нужной. Чтобы заглушить боль от того, что я — никто.       Маринетт замолчала, старательно проглатывая ком, подступивший к горлу. Вино в этот раз не помогало быть раскрепощённее. Свеча на столе всё ещё беспокойно мерцала, будто в такт дрожи, пробегающей по телу. — Мы встречались какое-то время, — продолжила она. — Это было недолго, но достаточно, чтобы я успела испортить ему жизнь. Я не говорила ему, что чувствую. Я просто была рядом, когда мне было плохо, и исчезала, когда становилось легче. А он ждал. Он всегда ждал.       Она перевела дыхание. — Я ушла, — продолжала Мари. Воспоминание накрывало с головой. — Я исчезла. Просто перестала появляться. Перестала… контактировать. Я думала, что так будет лучше. Что он сможет забыть меня и найти кого-то, кто сможет любить его по-настоящему. — Ушла и оставила письмо, — тихо произнёс мужчина. — Да...       Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. Видимо, она ему про это уже говорила? — Я только через пару лет поняла, что сделала ему слишком больно, — произнесла она с горькой усмешкой. — В свои шестнадцать я не думала о том, что ему вообще может быть плохо. В тот момент у меня было лишь омерзительное чувство к самой себе. А он меня жалел. Всё знал и жалел. Знаешь, я не люблю, когда меня жалеют, а тут ещё и... — она запнулась, подбирая нужные слова, — в таком формате. — Может, ты неправильно его поняла? — Адриан поднёс бокал к губам. — Вы так и не поговорили? — Как можно неправильно понять человека, который трахает тебя из жалости, зная, что ты его не любишь, но тебе очень нужно? — Мари выдохнула. — Нет, мы с тех пор даже не общались. Я исчезла из его жизни, а он из моей. — Ну... Люди обычно называют такие отношения «дружбой с привилегиями».       Мужчина улыбнулся и отпил из бокала. В его голове начал складываться пазл, но для полной картины критически не хватало деталей. Ещё тогда, стоя на балконе Нино и рассматривая старое убежище, он понял, что с этой женщиной что-то не так. Как, собственно, и с ним. Тогда она смотрела на отреставрированное здание, а он — на неё. И там, в этих голубых бездонных глазах, он видел щемящую тоску и непреодолимое чувство вины, которые она и не старалась скрыть, потому что попросту не подозревала, кто перед ней стоит. Не подозревала, что эта старая мастерская стала триггерной точкой не только для неё, но и для стоящего рядом молодого мужчины. — Этот парень, — неожиданно спросил Адриан, неизящно обхватив руками бокал. Он хотел знать правду, но пока не хотел выдавать себя. Он не хотел, чтобы женщина увидела его нервную дрожь. — Это отец Хьюго? — Да, — Маринетт схватилась за бутылку, стоящую на столе, и налила себе ещё вина, наполняя бокал до краёв. — Всё нормально? — мужчина посмотрел на бокал, на спутницу, снова на бокал. — Мне не хватает смелости озвучивать всё это на трезвую голову, — она залпом осушила бокал. — Ты хотела бы увидеть того парня вновь? Сказать ему, что он отцом стал и всё такое... — Честно говоря, я бы просто хотела знать, что после того лета у него удачно сложилась жизнь, — тихо пробубнила женщина, снимая пиджак. — Но не более того. — Почему же?       Маринетт непонимающе уставилась на него. Он задавал слишком много вопросов, лез в душу, выспрашивал что-то, чего она не хотела рассказывать никому и никогда. — Потому что Хьюго уже не два года, и даже не девять, — Мари с досадой выдохнула и запустила руку в волосы, будто это придало бы ей больше уверенности. — Он уже не так быстро примет отца, потому что для него отцом стал Лука. Да и знаешь... Я не смогу посмотреть ему в глаза. Мне стыдно, мне мерзко от самой себя. Радует одно: он не знает о ребёнке. Скажи я ему тогда, что беременна — он бы не отступился ни на шаг и был бы рядом до сих пор. — Ты уверена? — Да, он был таким. Искренним, ответственным, честным... Хорошим, в общем. — Маринетт вдруг спрятала лицо в ладони и добавила: — А я была самой настоящей мразью. — Ты преувеличиваешь, — Адриан улыбнулся. — Ты просто хотела чувствовать себя нужной... — Давай закроем эту тему. Не хочу больше это вспоминать.       Она замолчала, погружая комнату в звенящую тишину. Стало тихо. Настолько тихо, что слышно было, как на столе шипит свеча. А Адриан складывал пазл. Его лицо было непроницаемым, но внутри всё кричало. Она говорила о Коте. Она говорила о нём. — Почему мы выворачиваем наружу только мою душу? — она выпрямилась, отгоняя неприятные воспоминания. — Теперь твоя очередь.       Адриан откупорил вторую бутылку и откинулся на спинку кресла. Он смотрел на неё и не знал, хочет ли теперь говорить. Но она ждала. Она смотрела на него в упор, и он знал, что Мари уже не отступится. — Ты хочешь знать, что я делал после того, как меня бросили? — Скорее о том, что случилось до этого момента, — женщина расслабилась и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. От алкоголя стало слишком жарко. — Ну, считай, что мне попалась полная противоположность твоей ситуации, — усмехнулся Адриан. — Я любил, добивался, рассказывал ей про звёзды... — Про звёзды? — Мари качнула бокалом в его сторону. — Да. Мы сидели на крыше, и я рассказывал ей про звёзды, созвездия и всячески увлекал взгляд в небо, чтобы она не видела моей глупой влюблённой улыбки, — улыбка тут же возникла на его лице, будто сейчас он был на той самой крыше и тыкал в небо пальцем. — Это мило, — женщина замерла, внимательно рассматривая его лицо. — А потом? — Её интересовал секс и всё, — Адриан неотрывно смотрел в глаза своей ассистентке, пытаясь уловить в них что-то, что подскажет ему, что она осознала. — Я был её таблеткой.       Маринетт замерла. Бокал застыл у губ, пальцы сжали ножку. Они пялились друг на друга, пока каждый из них не понял, что каждый из них со стороны выглядит странно. — А потом? — спросила она, отпив из бокала, будто так и было задумано. — Я пробыл здесь некоторое время, — начал он, рассматривая свои пальцы. — Сначала пил в особняке. Потом уехал на учебу и пил уже там. Много. До потери сознания. До того, что не мог встать на следующее утро. Я просыпался в незнакомых местах, с незнакомыми людьми и не помнил, как туда попал. Натали тогда приезжала на пару месяцев, оставляя все дела в Париже на Амели. Она-то и находила меня в клубах, в барах, в каких-то притонах. Она вытаскивала меня оттуда и молчала. Она никогда не говорила мне, что я делаю что-то не так. Она просто была рядом.       Маринетт молчала, глядя на него. Рассматривала его руки, волосы, шею. Следила за его движениями, мимикой, жестами. Пыталась уловить что-то, что подскажет ей ответ. Что-то, что покажет ей старого знакомого из прошлого, чтобы она была точно уверена в своих догадках. — Потом я начал трахать всех подряд, — продолжил он, с вызовом рассматривая собеседницу. — Потому что это был единственный способ почувствовать себя хоть немного живым. А к тому времени в сексе меня поднатаскали своей ненасытностью. Я не помню лиц. Не помню имён. Я просто хотел, чтобы кто-то касался меня, чтобы я не чувствовал себя пустым.       Адриан замолчал, взял бокал, сделал глоток: — Потом я просто работал, — сказал мужчина. — Как проклятый. Сутками. Забывая есть, забывая спать. Потому что если я останавливался — я снова чувствовал эту пустоту. Я не знал, как с этим жить. Я думал, что если я буду занят, если я буду делать что-то важное — я перестану чувствовать боль. Но она не проходила. Она просто пряталась. Ждала, пока я останусь один.       Он поднял на неё глаза: — Это прошло, — продолжал Адриан. — Не сразу и не полностью — но прошло. Но я до сих пор боюсь, что если я позволю себе поверить кому-то, то снова стану тем, кого можно просто выбросить. И я не знаю, смогу ли пережить это ещё раз.       Маринетт смотрела на него. Внутри неё всё сжалось. Она видела его сейчас — не того уверенного мужчину, который водил её по ресторанам и улыбался на камеры, а того, кого она никогда не знала. Или знала, но старалась забыть? Она протянула руку и коснулась его пальцев. Едва заметно, почти невесомо. Он не одёрнул руку. — Давай оставим это в прошлом? — медленно произнесла Маринетт. — Это было давно. — Я знаю, — сказал он. — Но мы должны были поднять эту тему. — И ещё кое-что, — замялась Мари. — Я пока не хочу, чтобы кто-то знал о нас, — она шумно выдохнула. — Не хочу, чтобы это дошло до Хьюго. — Я понимаю, — он улыбнулся. — Я ещё те колёса не сменил.       Женщина замерла. — Да, Маринетт, я не тупой. Я понял это сразу. — Я хочу возместить ущерб, — произнесла она наконец. — Давай ты вычтешь из моей зарплаты стоимость ремонта. Я уже говорила с сыном по этому поводу.       Адриан посмотрел на неё. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только спокойствие. — Я сделал бы точно так же, — наконец сказал он. — Я его за это не осуждаю.       Маринетт удивлённо посмотрела на него: — Что? — Если бы кто-то, по моему мнению, угрожал моей матери, я бы тоже пробил ему колёса, — сказал он. — Может быть, даже не колёса. Может быть, что-то более серьёзное.       Мари не знала, что сказать. Она ожидала чего угодно — злости, претензий, требования оплатить ремонт. Но не этого. — И потом, — добавил он, — он не нахамил мне в больнице. Мы неожиданно встретились, он мог бы сказать мне что-то резкое. Мог бы выплеснуть на меня всю свою злость. Но он этого не сделал. Он просто говорил со мной. Вёл себя прилично. — Он не говорил мне об этом, — тихо сказала Маринетт. — И вряд ли скажет, — ответил Адриан. — Он не хочет, чтобы ты знала, что он может быть вежливым со мной. Он меня прощупывает.       Она кивнула, но руку не убрала. Её пальцы всё ещё лежали на его, и она чувствовала, как его кожа — тёплая, сухая, чуть шершавая — напоминает ей о чём-то знакомом.       Мари убрала руку. Медленно, будто через силу. — Я всё равно не хочу, чтобы он узнал о нас, — сказала Маринетт. — О том, что мы... встречаемся. Или пытаемся. Он не поймёт. — А когда всё зайдёт слишком далеко? — с улыбкой спросил мужчина. — Если мы решим съехаться, пожениться или ты забеременеешь? — Тогда он уже остынет, — покраснела Мари, — и перестанет так к тебе относиться. Это же будет не скоро.       Женщина опустила взгляд в свой бокал. Романтическая темнота была весьма кстати — собеседник не замечал раскрасневшихся щёк и смущения на её лице. Они ещё даже не спали, а он уже говорит о таких вещах, как беременность, совместная жизнь и свадьба. Это чертовски смущало. — Сейчас он считает, что мы просто друг другу не подходим. Потому что мы из разных миров и плохо знаем друг друга. — Он прав, — тихо сказал Адриан. — В каком-то смысле. — Нет, — сказала она. — Не прав. Он и сам многое не знает.       Маринетт замолчала. Свеча на столе почти догорела, и пламя металось в последней агонии, отбрасывая на стены страшные тени. Она смотрела на Адриана. В полумраке его лицо казалось старше, серьёзнее. И в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Или видела, но не хотела признаваться себе. Они смотрели друг на друга. Каждый думал о своём, сопоставляя факты. Пазл медленно складывался, но не хватало последней — самой маленькой — детали, время для которой ещё не пришло. — Мы можем попробовать, — сказал он. — Но я не знаю, что из этого выйдет.       Она кивнула. Внутри неё что-то дрогнуло. — Но если он узнает, — сказала она, — если Хьюго поймёт, что между нами что-то есть... я не знаю, что начнется. — Будем решать проблемы по мере их поступления.       Они сидели молча. Свеча погасла, оставив после себя только запах воска, уродливый огарок и тёплый полумрак. За окном в дворике шумел ветер, и фонари мерцали жёлтым светом.       Маринетт поднялась первой. Она подошла к окну и остановилась, глядя на тёмный дворик, где фонари отбрасывали жёлтые пятна на мокрый асфальт. Где-то вдалеке слышался шум города — приглушённый, далёкий, будто из другого мира. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я думала, что никогда не смогу говорить об этом. О том лете. О том, что я сделала. Я похоронила это так глубоко, что думала, что это уже не всплывёт.       Она замолчала, провела пальцем по холодному стеклу. — А теперь я сижу здесь, с тобой, и рассказываю тебе то, что не рассказывала никому. Некоторые вещи я не говорила даже Алье.       Адриан поднялся. Он подошёл к ней сзади и остановился, не касаясь. Она чувствовала, что он наклонился. Чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. Он медленно поднял руки и положил их на её плечи. Маринетт вздрогнула. — Ты не обязана была рассказывать, — сказал он тихо. — Ты могла солгать. Но ты рассказала правду. И это многое значит.       Он наклонился и поцеловал её в ухо. Невесомо, почти неощутимо. Мари закрыла глаза.       Его руки скользнули с её плеч на талию. Адриан притянул её ближе, и она почувствовала тепло его тела через ткань блузки. Он снова поцеловал её — в шею, чуть ниже уха. И в этом поцелуе было что-то, что она не могла объяснить.       Поиски.       Он искал.       Он не знал, что именно ищет. Но внутри него всё кричало, что ответ где-то здесь. На её коже. На её теле. Он помнил Ледибаг. Помнил, как она выглядела в те ночи, когда они оставались наедине. Он помнил её родинку — маленькую, едва заметную, чуть выше левой лопатки. Помнил ту родинку за ухом, те родинки внизу, на животе. Те, что он целовал, когда она лежала на диване в том убежище, когда позволяла прикасаться к себе. Те, которые он запомнил навсегда, потому что они были частью её. Частью той, кого он любил.       Мужчина провёл пальцами по её спине, и Мари вздрогнула. Где-то внизу живота появилось давно забытое тепло. Ей захотелось откинуться назад, расслабиться и просто чувствовать его поцелуи дальше, но Маринетт всё ещё стояла и смотрела в окно. Адриан слышал лишь её дыхание. Он чувствовал, как она напряглась, но не отстранилась, и скользнул рукой выше, к шее, но остановился. Пальцы нащупали ворот блузки и слегка отодвинули ткань, обнажая кожу. Он легко коснулся губами шеи, аккуратно поднимаясь всё выше. Затем просто отодвинул волосы и поцеловал её за ухом. И Адриан увидел. Увидел её.       Маленькая, тёмная родинка в форме расплывчатого сердечка. Та самая, которую он целовал шестнадцать лет назад. Та, которую он запомнил навсегда. Та, которую он когда-то искал у каждой спутницы, которую раздевал.       Адриан замер. Внутри него всё оборвалось.       Это была она.       Это всегда была она.       Он смотрел на эту родинку, и мир в секунду перестал существовать. Все его сомнения, все его «а вдруг я ошибаюсь», все его попытки убедить себя, что брелок мог оказаться у Хьюго случайно, что Алья могла найти похожий и отдать его в утешение для мальчишки, что совпадения — это просто совпадения, — всё это рассыпалось в один миг.       Он не сказал ей ни слова. Он просто стоял, глядя на её родинку за ухом, и чувствовал, как внутри расползается пустота. Как сомнения уходят, уступая место чему-то такому же страшному, но гораздо более настоящему.       Она была Ледибаг. Она была той, кого он любил. Она была той, кто оставила его. Она была здесь, рядом, и она не знала, что он только что понял это окончательно.       Адриан опустил руку и снова прижался губами к её шее, целуя чуть ниже родинки. Она не знала, что он искал её. Она не знала, что уже нашёл. Она просто стояла, чувствуя его дыхание, его руки, его тепло, и не понимала, что сейчас произошло что-то важное. — Что ты делаешь? — тихо спросила Маринетт. — Ну не здесь же... — Ничего, — ответил он, просто обняв ее сзади.       Она могла бы настаивать. Могла бы спросить, почему он замер. Но она не спросила. Она просто стояла, чувствуя его рядом. Просто позволяла себе быть с ним в этом моменте. — Мне пора, — сказала она наконец. — Я знаю, — сказал мужчина, но не убрал руки. — Адриан, — сказала она. — Мне правда пора.       Он медленно отпустил её и она повернулась. В полумраке его глаза были тёмными, почти чёрными. — Ты в порядке? — спросила Маринетт. — Да, — сказал он. — Всё хорошо.       Она не поверила, но не стала спрашивать. Она просто взяла сумочку, накинула пиджак на плечи. — Пойдём, я провожу тебя, — сказал он. — Не надо, — резко ответила женщина. — Я вызову такси. — Я настаиваю.       Маринетт посмотрела на него. В его глазах была та же настойчивость, что и на балконе у Нино. Но теперь она чувствовала, что за этой настойчивостью стоит нечто большее, а не просто желание быть рядом. — Хорошо, — сказала она.       Они вышли через чёрный ход. Воздух был холодным и влажным, и Мари закуталась в пиджак. Адриан шёл рядом, не касаясь её, но она чувствовала его присутствие. Будто он всегда был рядом, всегда на шаг позади.       Машина стояла в конце переулка. Он открыл дверцу, Мари села. Он не закрыл дверь сразу — задержался, глядя на неё и лишь потом сел рядом с ней.       Адриан кивнул Густаву и тот понял, куда нужно ехать.       Они ехали молча, Маринетт смотрела в окно на проплывающие мимо огни и думала о Хьюго. О том, как он сидел под дверью и говорил ей, что боится, что она перестанет быть его матерью. О том, что она не знала, как наладить отношения с собственным сыном.       Когда машина остановилась у пекарни — она сразу вышла. Адриан взглянул ей вслед, но женщина даже не обернулась.