21 • Свадьба

      Начнём с того, что большая часть людей знает и так: самые смелые и безрассудные идеи приходят нам — людям — под покровом ночи. И Маринетт Дюпэн-Чэн в этом вопросе не была исключением.       Вечер вышел не таким прекрасным, как Маринетт рассчитывала. Вернувшись из особняка Агрестов, она, конечно, расстроилась. Ещё бы. Мари набралась смелости, собрала в свой маленький кулак всю силу воли, что у неё имелась, и отправилась на откровенный разговор. Но разговаривать было не с кем. Обидно ли это? Конечно. Причём обидно настолько, что полчаса женщина размышляла о том, что стоит замять эту тему и попросту сдаться. Забыть о работе, о прошлом, о разговорах. Забыть обо всём на свете и пустить всё на самотёк. Авось само рассосётся.       Перед сном она перекинулась парочкой дежурных фраз с сыном и, в лучших традициях Маринетт Дюпэн-Чэн, скрылась в своей комнате. Естественно, она не планировала всю ночь размышлять об этой ситуации, но сон всё никак не желал забирать её в свои объятия: царство Морфея закрыло свои врата, а Мари осталась на пороге с головой, полной мыслей.       Мадам Дюпэн-Чэн и сама не заметила, как желание уснуть сменилось жгучим желанием представить завтрашний разговор, чтоб иметь хоть какой-то порядок действий на день. На день, который точно пойдёт не по плану. Как обычно. Что-что, а закон подлости отыгрывался на Маринетт с нескрываемым удовольствием.       Однако процесс был запущен.       В голове уже возникла картинка, которая женщине понравилась.       Она проснётся рано утром, когда город ещё спит. В звенящей тишине сходит в душ, выпьет кофе и наденет строгие брюки, которые Адриан Агрест на ней никогда не видел. Потом она доедет до места проведения дебатов, дождётся, пока Адриан закончит это сложное дело, и они, как и всегда после выматывающих мероприятий, окажутся в каком-нибудь ресторане. И там наконец-то смогут обсудить все интересующие вопросы. И тогда начнётся самое важное: разговор между старыми знакомыми, которых связывает нечто большее, чем работа. Они обсудят прошлое и настоящее, плавно перетекающее в будущее. Всё пройдёт как по маслу: её спокойно выслушают, поймут и, конечно же, простят.       Конечно, он её простит.       Как может быть иначе?       В своей голове она нарисовала эту картину так чётко и красиво, что любой художник позавидовал бы её усердию и художественному таланту.       Именно из-за этих размышлений перед сном день и пошёл под откос. Будильники, стоявшие на десять утра, звонили уже третий раз. Они настойчиво сообщали о начале нового дня, но сообщение не было доставлено адресату. О новом дне сообщал и воскресный город, давно бушующий за окном.       Утро началось не с тёплой воды и чашечки ароматного кофе, а с неожиданно холодного душа и упавшего на пол фена. Теперь этот самый фен валялся на полу и жужжал в попытках обжечь горячим воздухом нежные пятки. Маринетт чертыхнулась, подняла его с пола и с остервенением выдернула вилку из розетки, намотав провод на кулак. В комнате вновь повисла гробовая тишина.       Женщина стояла посреди спальни и не чувствовала ничего, кроме раздражения. Оно текло по телу, как вода с волос, и было таким же холодным и противным. От ночной смелости не осталось и следа. Рвения хватило только на то, чтоб сменить привычную строгую юбку на не менее строгие брюки. Мари натянула эти брюки, отложив сушку волос на последние минуты, чтоб не растрепать многострадальную причёску. День отчаянно не задался с самого утра. Казалось, что нет ничего хуже пролитого на белую блузку кофе. Но кое-что похуже было. Как минимум внешний вид. Маринетт рассматривала себя в зеркало и готова была плюнуть в отражение. Заспанное лицо с покрасневшими глазами, влажные волосы, белоснежный бюстгальтер и строгие брюки не слишком сочетались друг с другом, да и общая картина выглядела достаточно устрашающе. Плюнуть в зеркало хотелось совершенно искренне. Или плюнуть в себя.       День ещё даже не начался, а уже шёл наперекосяк.       Маринетт глубоко вдохнула, стараясь сбросить раздражение, скопившееся в теле.       Помогло.       Совсем чуточку, но помогло.       Она одевалась и старалась думать о приятном. О том, как идеально всё складывалось. Идеально, что Кот Нуар и Адриан Агрест оказались одним человеком. Идеально, что спустя столько лет она сможет объясниться с тем, кому сделала больно. Идеально, что отцом её ребёнка окажется мужчина, которого она действительно любила.       Неидеальной оставалась сама Маринетт.       И, к сожалению для неё, этот день.       Идеальная картинка воскресенья разбилась вдребезги от первого же звонка телефона. Устройство плакало грустной мелодией на подоконнике, вибрировало и вырывало из этого сладкого предвкушения.       Маринетт невольно вздрогнула, а рука с тушью замерла в воздухе, оставив на веке жирную чёрную кляксу. Она тихо выругалась и, бросив тушь на кровать, подошла к открытому окну. Теперь вся улица знала, что в квартирке над пекарней кто-то игнорирует телефонные звонки.       Всё пошло не по плану именно в тот момент, когда Маринетт увидела имя звонящего. Она думала, что готова ко всему.       Натали.       К этому Маринетт оказалась не готова. Звонки Натали обычно не сулили ничего хорошего. Строгая женщина слишком ценила своё время и силы, чтобы тратить их на пустяки. Значит, её звонок — не пустяк. Значит, случилось что-то важное. Значит, возникла проблема. Сердце Маринетт Дюпэн-Чэн пропустило удар от подступающей к горлу тревоги. — Слушаю, — максимально воодушевлённо произнесла она в трубку.       Она не должна показывать волнение. Только не сейчас, только не Натали, и только не после вчерашнего неудачного визита. — Доброе утро, Маринетт, — буднично произнесли в ответ. — Не отвлекаю? — Нет, я уже давно встала, — солгала Мари, поглядывая на часы. — Потихоньку собираюсь. — Я как раз по этому поводу, — Натали на секунду замолчала. — Адриан принял решение присутствовать на дебатах без сопровождения.       В её словах не было ни сожаления, ни каких-то иных эмоций. Только деловая строгость и сухость, которые сопровождали её повсюду. — Хорошо, — выдавила из себя Мари. — Тогда отдохну. — Хорошего выходного, — дружелюбно ответила Натали и положила трубку.       Маринетт замерла. Телефон в руке вдруг показался неподъёмным, а слова Нат какими-то далёкими, будто их и не существовало вовсе. Женщина даже посмотрела журнал вызовов, чтоб убедиться в действительности звонка, и грустно выдохнула, присев на край кровати. Ситуация становилась отвратительной.       Он не хочет её видеть.       Он избегает её после всего, что между ними произошло.       А она так старалась. Всю ночь готовилась, придумывала слова, строила планы и убеждала себя, что всё будет превосходно. А он вместо того, чтоб просто с ней поговорить, вычеркнул её из важного для себя дня. Маринетт не могла поверить в реальность происходящего. Она смотрела на телефон, лежащий рядом на кровати, и думала лишь о себе. О том, что это всё могло быть просто недоразумением. А если нет — все предыдущие события были ошибкой. Может быть, она слишком поздно решила всё исправить? Или ей вовсе не стоило сближаться с начальством? Или — что самое страшное для Маринетт — Адриан Агрест уже давным-давно всё узнал и в то же время принял решение. И это решение никак не включало дальнейшее общение с Мари.       Она размышляла об этом несколько минут. Несколько долгих минут загоняла себя в темницу своих же домыслов, откуда рисковала уже не выбраться. От размышлений её оторвал очередной будильник. Это было как нельзя кстати. Женщина выключила трель телефона, встала с кровати и вернулась к столику. Она в прострации взяла ватный диск, смочила его мицеллярной водой и стёрла кляксу.       Сегодня свадьба её старых знакомых, и она не может позволить себе пропустить её из-за неудавшегося утра. К тому же Адриан Агрест тоже там будет. И если понадобится — Мари достанет его даже там.       Она уже настроилась на разговор, поэтому сдаться было бы глупо.

•••

— Представляешь, он даже не удосужился лично сообщить мне о своём сраном решении, — агрессивно вещала она в трубку.       Женщина мерила шагами комнату, шествуя от кровати к шкафу и обратно, и старательно разбирала вешалки платьев и стопки вещей в шкафу. Она швыряла вещи с места на место, но всё никак не могла рассмотреть что-то стоящее. Честно говоря, она даже не пыталась. Просто трогала руками ткань, даже не всматриваясь в вещи. — Господи, Маринетт, — Алья вымученно выдохнула. — Вдруг ему нужно время подумать или он побоялся, что твоя симпатичная мордашка отвлечёт его от дел?       Мари шумно вздохнула. Такое ей и в голову не приходило. Она позвонила Алье, чтоб рассказать о том, что Адриан Агрест её избегает, а потом вкратце изложила сложившуюся ситуацию. Но теперь, после слов подруги, ей казалось, что она могла надумать себе лишнего. — Возможно, ты и права, — недовольно заключила Маринетт. Гораздо проще было злиться на начальника и обвинять его в равнодушии, чем признать, что у него могли быть и свои причины. — Ты вообще смотрела его дебаты? — Нет, — Мари хмыкнула. Она даже не включила трансляцию. Специально. Целенаправленно. — Он не хотел, чтоб я была на дебатах, значит, для меня там нет ничего интересного. К тому же… пора собираться. — Ладно, красотка, — усмехнулась журналистка. — Увидимся на месте.       Алья поспешно бросила трубку, а Маринетт снова осталась наедине со своими мыслями.       После неожиданного звонка Натали прошло всего несколько часов, но все эти часы, минуты, секунды прошли в странном — доселе неизвестном — оцепенении. Сначала Мари сидела на кровати, стирая с лица неудавшийся макияж, потом переоделась в пижаму и бесцельно бродила по квартире, стараясь не разбудить ребёнка. Ей казалось, что если она скинет этот дурацкий деловой образ — день перестанет быть таким ужасным.       Не помогло.       И теперь она вновь стояла перед шкафом, перебирая вешалки и отодвигая ненавистные деловые костюмы в сторону. Маринетт так давно не была на праздниках подобного рода, что даже и не знала, найдётся ли у нее что-то соответствующее дресс-коду мероприятия. Она поставила себе чёткую цель: выглядеть идеально. И она добьётся этой цели, даже если сейчас ей придётся бежать в торговый центр и искать себе платье, туфли и прочую чепуху под свадьбу друзей. И с каждой вешалкой Мари всё больше и больше разочаровывалась в своём гардеробе, который совсем недавно пополнила.       Тёмно-синее платье-футляр казалось каким-то мрачным и не подходило по цвету. Голубое — слишком вызывающим. Этот откровенный вырез, открытые плечи, неприличная длина… Третья вешалка напоминала о недавней ночи, но четвёртая выглядела почти прилично. Женщина стащила платье с плечиков и приложила к себе, придирчиво рассматривая отражение в зеркале.       То, что нужно. С остальным она разберётся позже.       Маринетт отложила платье на кровать и направилась на кухню. Есть совершенно не хотелось. За несколько часов аппетит так и не появился, но если она хочет не сдохнуть на сегодняшнем празднике — ей придётся закинуть в желудок что-то весомее чашечки кофе. Поэтому женщина и заставила себя сделать несколько простеньких бутербродов. С каждым укусом становилось проще жить, будто сытый желудок немного притуплял огорчение от поступка начальства.       Маринетт Дюпэн-Чэн ждала, пока сварится кофе в турке, и смотрела в окно, разжёвывая кусочек ветчины. За окном всё тот же Париж, всё те же соседские дома, всё те же смурные облака. Где-то на другом конце этого городка сейчас застрял в политических дрязгах Адриан Агрест, где-то в огромном особняке Натали пьёт чай с Амели, где-то за городом молодожёны уже начали свадебную церемонию для душных родственников. Интересно, думает ли кто-нибудь о ней?       Она тряхнула головой, отгоняя инфантильные мысли.       Сверху послышались шаги. Хьюго лениво спускался по лестнице — растрёпанный, в старой футболке и с загипсованной рукой наперевес. Он выглядел так, будто только что проснулся, хотя было уже далеко за полдень. — Ты чего такая? — сонно пробубнил он, плюхаясь на диванчик рядом с ней. — Какая? — Странная. У тебя лицо как у человека, который собирается есть червей на спор.       Маринетт невесело усмехнулась. Иногда сын был слишком проницательным. — Просто устала, — соврала она.       Хьюго внимательно посмотрел на неё, но комментировать очевидную ложь матери не стал. Он уже понял, что если она не хочет говорить — лучше не лезть. Себе дороже. — Слушай, — мальчишка вытащил из кармана телефон и посмотрел на время. — Мне скоро выходить. У меня сегодня выступление, да и к Мишке надо заглянуть.       Маринетт вздрогнула. — Воскресенье же. — Ага. У меня каждое воскресенье выступление. Ты же знаешь…       Она знала и редко по этому поводу возражала. Но сегодня всё было чуть иначе. Сегодня ей хотелось, чтобы сын был рядом. Хотя бы просто сидел в соседней комнате, напоминая, что она не одна. — Ты уверен, что тебе стоит идти с больной рукой? — спросила женщина, кивнув на гипс. — А то будет как в прошлый раз. — Мам, я выступаю не рукой, а ртом, — Хьюго ухмыльнулся, обнажая клыки. — Тем более мне это нужно.       Маринетт вздохнула. Она знала, что не сможет его удержать. Хьюго был упрямым. И впервые в жизни в голове Мари промелькнуло: «весь в отца». От этой мысли стало не по себе. — Ладно, — произнесла она. — Только не пей там ничего. — Я не пью, — возмутился мальчишка. — Я помню, как ты «не пил» на новоселье у Нино. — Это было один раз. — Вот и пусть останется один раз.       Хьюго закатил глаза, но кивнул. Он поднялся, потрепал мать по плечу и направился к двери. — Кстати, ты сегодня надолго? — До утра, наверное. Свадьба всё-таки. — Тогда увидимся завтра. — Ага. До завтра.       Дверь закрылась, и Маринетт осталась на кухне в гордом одиночестве. Она посидела ещё несколько минут, глядя в чашку с остывшим кофе, а потом дожевала оставшийся кусочек бутерброда и встала.       Бог знает, сколько она просидела на этом диване с холодным кофе в руках. Пришла пора собираться.       Маринетт вернулась в комнату и без промедлений надела розовое платье. Ткань мягко скользнула по телу. Следующим этапом она нанесла макияж — лёгкий, почти незаметный. Подкрасила ресницы, провела помадой по губам. Потом выбрала туфли — бежевые лодочки на невысоком каблуке. Подошли идеально.       Маринетт взяла сумочку, привычным движением пальцев проверила, всё ли на месте, и вышла из комнаты. Она медленно спустилась по лестнице и остановилась в дверях пекарни. Идти никуда не хотелось. Настроение было испорчено с самого утра и со временем лучше не становилось. Веру в лучшее вселяла лишь Алья, приободряющая по телефону. Родители были внизу, по уши в работе. Маринетт натянула на лицо улыбку и помахала им рукой, показывая, что уходит. Мама лучезарно улыбнулась и кивнула.       На улице было прохладно. Такси уже ждало у тротуара, подмигивая фарами в сумрачную даль. Мари села на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку.       Вроде всё идёт своим чередом. За окном проплывали знакомые улицы. Город жил своей жизнью. Маринетт смотрела на проплывающие дома, на редких прохожих, на серое небо и чувствовала, как внутри расплывается тревога. Несмотря на весь позитив, подаренный подругой, — чем ближе машина подъезжала к месту назначения, тем сильнее становилось волнение. Сердце билось быстрее, ладони потели, и она то и дело поправляла платье, будто оно могло защитить её, как когда-то пятнистый костюм.       Она ехала на свадьбу. К друзьям. К людям, которые её любят и ждут на своём празднике.       Возможно, прямо сейчас туда же ехал и он.

•••

      Большой загородный дом, который ласково называли «фермой», находился всего в получасе езды от Парижа. И пока Маринетт ехала в такси и смотрела в окно — она вспоминала, как нежно Кагами отзывалась о месте проведения, которое они с Феликсом выбрали для своего торжества. Сначала мадам Дюпэн-Чэн не разделяла восторгов подруги по этому поводу. Для неё ферма была чем-то грязным, наполненным мелким и крупным скотом, чумазыми рабочими и небольшими неухоженными полями. Однако когда привычные городские пейзажи сменились на золотисто-рыжие поля и мокрые просёлочные дороги — мнение резко поменялось. Октябрь давно вступил в свои права, а в оживлённом городе это было не слишком заметно. Но здесь — за пределами городской суеты и мёртвых зданий — даже дышалось приятнее. Деревья стояли в медных нарядах, иногда скидывая уставшие листья, а солнце то и дело пряталось за громоздкими грустными тучами, изредка появляясь и заливая округу тусклыми лучами. Закат был уже не таким живописным, как в летние жаркие месяцы, но оставался по-своему красивым, хоть и не таким ярким.       Машина свернула на гравийную дорогу, ведущую к дому, и Маринетт поймала себя на том, что уже пару минут прикусывает щёки изнутри, чтоб успокоить волнение и переключить мозг на действие. Не помогало. Она вслушивалась в шум колёс по гравию, рассматривала капли, стекающие по стеклу, и невероятно волновалась. Она почти на месте. На месте свадьбы, которой у самой никогда не было. На месте, где должна добиться разговора с Адрианом. На месте, где из окон уже слышались приглушённые звуки музыки и смеха. На месте, куда опоздала на целых полтора часа. — Благодарю, — бросила Маринетт водителю и, расплатившись, вышла из машины.       Вокруг пахло мокрой листвой, прелой травой и дымом, словно где-то неподалёку развели костёр. Холодный ветер пробирал до костей, и женщина поёжилась, расстегая пуговицы на пальто. Она сделала несколько глубоких вдохов, чтоб успокоить клокочущее сердце, и направилась к дому. Под ногами нежно хрустели опавшие листья, устлавшие дорожку мягким влажным ковром из разноцветных пятен.       У входа Маринетт ещё раз глубоко вздохнула и, собравшись с силами, распахнула дверь.       Внутри было тепло и шумно. Классическая осенняя свадьба: длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, хрустальные бокалы, сверкающие в свете гирлянд и свечей, и толпа гостей, причём уже изрядно навеселе. В воздухе пахло пряностями, вином и дымком от камина. Музыканты играли что-то лёгкое, джазовое, а пары кружились на импровизированной танцплощадке в центре зала.       Маринетт остановилась в дверях, чувствуя себя максимально неловко. Она слишком долго собиралась. Слишком долго сомневалась. И теперь, глядя на это море улыбок и счастливых лиц, она вдруг остро осознала, что не вписывается. Женщина чувствовала себя максимально чужой на этом празднике жизни. Захотелось развернуться и уйти, пока никто не заметил очередную гостью. — Ну наконец-то!       Алья возникла из ниоткуда, словно материализовалась из воздуха. Она выглядела так, будто уже успела выпить пару бокалов и наслаждалась каждым моментом. В руке бокал шампанского, в волосах какой-то голубой цветок, на лице довольная улыбка и сверкающие в переливе гирлянд глаза. — Я уже думала, ты не придёшь, — журналистка обняла подругу, чуть не расплескав шампанское. — Ты прилично опоздала… — Родители, — коротко ответила Маринетт. — Пришлось помогать с огромным заказом. Без меня бы точно не справились.       Врать ей не хотелось, но и говорить, что вообще не хотела приходить, — тоже. Алья понимающе кивнула. Оправдание было достаточно натуральным, а ситуация достаточно распространённой. Если бы журналистка узнала, что Мари струсила и до последнего не хотела здесь появляться, то тотчас сжила бы её со свету. Она не стала выспрашивать подробности, лишь взяла подругу под руку и повела куда-то вглубь зала. — Тогда не будем терять время, — улыбнулась она, уводя Маринетт всё глубже в дом. — Давай знакомиться с новыми людьми.       И Алья действительно начала знакомить подругу со всеми, с кем успела познакомиться самостоятельно. Маринетт, опешившая от количества социальных контактов в минуту, успевала только кивать, улыбаться и выслушивать горячий шёпот журналистки, которая поспешно объясняла, кто есть кто. Через полчаса Мари уже запуталась в родственниках молодожёнов, их друзьях и коллегах. Она старалась выглядеть расслабленной и перекинуться с каждым новым знакомым хотя бы парой слов. Однако чувствовать себя в своей тарелке всё никак не удавалось. Каждый второй джентльмен целовал ей руку в знак приветствия, каждая вторая девушка казалась холодной леди с оценивающим взглядом. Было неловко. Слишком много незнакомых лиц, слишком много шума и света. — Кстати, — Алья наклонилась к уху подруги. — Адриана пока нет.       Маринетт вздрогнула. Она выдохнула после нескончаемых знакомств и наконец-то взяла бокал шампанского. — С чего ты взяла, что я его ищу? — она сделала маленький глоток, пузырьки приятно щекотали горло, немного отвлекая от собственных мыслей. — Конечно-конечно, — усмехнулась журналистка. — Он придёт. Он же шафер.

•••

      За полтора часа общения с новыми людьми Маринетт окончательно влилась в компанию. За это время гости ещё больше захмелели и стали искреннее. Кто-то рассказывал о работе, кто-то поведал историю, связанную с молодожёнами, кто-то рассказывал про детство или школьные годы. Мари улыбалась в ответ на каждую историю или шутку, на что-то кивала, где-то даже умудрялась вставить пару слов. Но мыслями она была не здесь. С завидной регулярностью её уносило куда-то далеко, где сейчас был Адриан Агрест, который не соизволил вовремя явиться на свадьбу собственного брата, где значился шафером. Маринетт каждые несколько минут неизменно возвращалась глазами к двери, словно именно сейчас там появится до боли знакомая фигура.       Но фигура всё не появлялась, и Мари уже была не уверена в том, что Адриан действительно явится на торжество.       Если он не придёт — будет проще. Это было бы облегчением, ведь тогда ей не придётся смотреть ему в глаза и ловить его разочарованный взгляд, не придётся долго и муторно объясняться. Не придётся чувствовать ту пустоту, что образовалась между ними всего за пару дней. Но тогда… Тогда она никогда не расскажет ему правду, которая тяготит её уже много лет. Она не сможет объяснить мотивы своих поступков. И самое главное: она не сможет перед ним извиниться. — Как тебе локация?       Маринетт повернулась на звук. Рядом стояла Кагами. Она выглядела восхитительно. В том самом платье, которое они подшивали вместе, с лёгким макияжем и лучезарной улыбкой. Она выглядела по-настоящему счастливой. — Ты такая красивая, — совершенно искренне выпалила Мари, разглядывая изящное ожерелье на шее невесты. — И место тоже прекрасное. Я даже и подумать не могла, что тут будет настолько приятно. — Спасибо, — Кагами улыбнулась. — Адриан ещё час назад написал, что задержится из-за журналистов. — Я его и не жду, — улыбнулась гостья. — Тут и без него интересно.       Кагами улыбнулась и отошла. Гости разрывали невесту на части, осыпая со всех сторон вопросами и поздравлениями. Японка отбивалась от вопросов про детей от подвыпивших знакомых, а Маринетт в это же время старалась смириться с тем, что её начальник сегодня останется в своём особняке, так и не удостоив брата чести лицезреть его на своём празднике.       И вот, в тот момент, когда Алья запихивала в Маринетт очередной бокал шампанского, а та уже не отбивалась, — дверь открылась. Это мало кто заметил.       Адриан Агрест вошёл в зал, не привлекая лишнего внимания, но Маринетт устремила взгляд в сторону гостя едва дверь успела открыться. Первым делом она заметила персиковую рубашку, заправленную в бежевые брюки, и тут же отвернулась.       Нет, Адриан так не одевается.       Но когда через секунду взгляд вновь вернулся к двери — Маринетт замерла. Рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, волосы слегка растрёпаны, а глаза слишком уставшие. Он выглядел измотанным, но при этом всё равно безобразно красивым и притягательным. На его щеках проступал лёгкий румянец, а на выбритом подбородке красовалась небольшая царапина.       «Торопился, пока брился» — с улыбкой подумала Мари и тут же убрала с лица эту позорную слабость.       Адриан Агрест наконец-то был замечен. Он обвёл взглядом зал, поздоровался с кем-то из присутствующих, улыбнулся Кагами и Феликсу. А потом встретился взглядом с Маринетт и… просто кивнул. Коротко, вежливо. Будто она была просто знакомой, имени которой он не помнит и вспоминать не собирается. После короткого приветственного жеста он отошёл в сторону стола с напитками, полностью игнорируя устремлённые на него взгляды.       Маринетт выждала ровно десять минут. Она была в этом уверена — она считала секунды. Ровно шестьсот. Ровно столько понадобилось её работодателю, чтоб взять бокал, перекинуться парой слов с кем-то из гостей и остаться у стола с напитками в гордом одиночестве. Мари подошла к нему. Она же просто ассистентка, которая может в любой момент уточнить пару рабочих моментов у начальника. Тут нет ничего личного, удивительного и сверхъестественного. Никто и не подумает, что здесь что-то не так.       Мужчина стоял спиной к залу и не обращал внимания на приближающиеся шаги. Он не знал, кому они принадлежат. Более того: ему было наплевать. — Что это за выходка с появлением на дебатах без сопровождения? — полушёпотом спросила Маринетт, останавливаясь рядом.       Адриан медленно повернулся к ней. На его лице не было удивления или раздражения. Он выглядел уставшим и явно не хотел отвечать. — Я решил, что справлюсь сам, — он взял со стола бокал с белым вином. — Не вижу проблемы. — А я, значит, просто должна была сидеть дома и ждать, когда ты соизволишь сообщить мне о своём решении? — Маринетт скрестила руки на груди. Она понимала, что переходит черту, что говорит уже далеко не о работе, но остановиться не могла.       Адриан сделал глоток вина и посмотрел на неё поверх бокала. — Натали тебе сообщила. Этого достаточно. — Достаточно для чего? — Маринетт шагнула ближе. — Для того, чтобы я поняла, что ты меня избегаешь?       Мужчина вздохнул. Он бросил короткий взгляд в сторону зала — туда, где гости продолжали веселиться, не обращая на них ни малейшего внимания. — Маринетт, мы не будем обсуждать это здесь. — А где? — она уже не скрывала раздражения. — В офисе? В особняке? Ты везде от меня сбегаешь. — Я не сбегаю. — Тогда что ты делаешь?       Адриан резко поставил бокал на стол. Вино плеснуло через край, оставив на скатерти крошечное пятно. — Я приехал на свадьбу брата, — чётко произнёс он. — К брату, с которым я, к слову, нормально не разговаривал несколько дней из-за всей этой предвыборной кутерьмы. У меня был тяжёлый день, Маринетт. Я устал. И я не хочу обсуждать наши с тобой проблемы сейчас. Имей совесть.       Женщина открыла рот, чтобы продолжить выбивать слова из уставшего начальника, но вдруг передумала. Нет, ей не стало стыдно. До неё просто дошла фраза «наши проблемы». Адриан сказал это так, будто между ними действительно было что-то, что стоило обсудить. Будто это не она сбежала от него шестнадцать лет назад. Будто не он узнал правду. Будто он не исчез ещё вчера. — Если ты принял решение меня уволить — скажи об этом прямо, — произнесла она и сама удивилась, насколько жалко это прозвучало. — Не надо меня избегать или жалеть. Я взрослый человек и справлюсь с этой потерей.       Адриан долго рассматривал её, не отрываясь и медленно моргая. Он не просто притомился, вымотался или выбился из сил. Он подыхал от усталости и надеялся отдохнуть хотя бы на семейном празднике. Но и тут покоя не нашлось, ведь появилась Маринетт Дюпэн-Чэн, которая не может просто помолчать пару часов. — Я не собираюсь тебя увольнять, — раздражённо выдохнул мужчина. — И я не избегаю тебя. Я просто… — он замолчал, подбирая слова. — Устал. Мне нужно время. Хотя бы сегодня.       Он не просил, не умолял, но его холодные и равнодушные глаза говорили о многом.       Маринетт отступила на шаг. Потом ещё на один. — Хорошо, — прошептала она. — Прости.       Она развернулась и направилась к выходу. Не к столу, не к Алье, не к гостям. Просто к двери. Ей срочно нужно было на воздух.       Улица встретила её холодом. Осенний вечер уже давно перешёл в ночь, и воздух стал ледяным — сырым, промозглым, студёным. Маринетт обхватила себя руками за плечи, но это ни капли не помогло согреться. Она оставила пальто внутри и теперь расплачивалась за свою импульсивность собственным здоровьем.       Она отошла на несколько шагов от крыльца, вдохнула полной грудью и закрыла глаза.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Она так старалась, готовилась. Ждала этого чёртового удобного момента. А в итоге устроила сцену на свадьбе его брата. Прямо как в старые времена — «Маринетт Дюпэн-Чэн: девушка, которая всё портит».       За спиной скрипнула дверь. Послышалось быстрое цоканье каблуков. — Ты с ума сошла? — Алья появилась рядом, кутаясь в пальто. В руках она держала пальто подруги. — Зачем ты выскочила на улицу без верхней одежды? На улице октябрь, а не июль!       Маринетт не обернулась. Она смотрела в темноту за домом, туда, где угадывались очертания деревьев и слышался шорох оставшихся на ветках листьев. — Там очень душно, захотелось подышать. — Духота тут, конечно, страшная, — Алья накинула ей пальто на плечи и встала рядом. — А я-то думала, ты уже достала Адриана.       Маринетт вздрогнула. — С чего ты взяла? — Потому что видела, как ты к нему подлетела. И как он смотрел на тебя после, — журналистка помолчала. — Что он сказал? — Что ему нужно время, — Мари спародировала тон мужчины. — Так. — И ещё сказал, что я должна иметь совесть.       Алья тихо рассмеялась. — Знаешь, обычно он не так груб, но…       Маринетт повернулась к подруге. — Ты на его стороне? — Я на твоей стороне, — журналистка обняла её за плечи. — Всегда. Но иногда ты ведёшь себя как душевнобольная. А душевнобольные, знаешь ли, не очень хорошо вписываются в свадебную церемонию.       Мари уткнулась лбом в плечо подруги и закрыла глаза. От холода, от усталости, от всего этого вечера её начало трясти. Или это были слёзы, которые она так старалась сдержать. — Я просто хочу всё исправить, — прошептала она. — Я не знаю, как ещё это можно сделать. — Знаю, — тихо ответила Алья. — И он тоже это знает. Просто дай ему время.       Маринетт не ответила. Она просто стояла, подставляя лицо осеннему ветру.       Где-то в доме смеялись гости, играла музыка — праздник продолжался. А она стояла на улице и думала о том, что, возможно, ей стоит уйти прямо сейчас. Что ей не стоило здесь появляться. Что ей не стоило вообще соглашаться на эту работу, чтоб не бередить старые раны.

•••

      К тому моменту, как гости начали рассаживаться за длинными столами, Маринетт уже вернулась в зал. Она вошла тихо, через боковую дверь, ведущую из внутреннего дворика, и на секунду замерла на пороге. Теперь, когда не нужно следить за входом и ждать кого-то — можно рассмотреть убранство и порадоваться за виновников торжества чуть искреннее, чем раньше.       Гирлянды тёплыми отблесками света тянулись от стены к стене, переплетаясь с ветками осенних листьев и белыми лентами. Свадебная арка, установленная в центре, была украшена розами, гортензиями и какими-то сухоцветами, названия которых женщина не знала. Под ней уже успели сфотографироваться все, кому не лень, и теперь она служила фоном для подвыпивших гостей, которые то и дело выстраивались в нелепые позы. Свечи в стеклянных подсвечниках мерцали на каждом столе, отражаясь в хрустальных бокалах и серебряных приборах. В воздухе пахло вином, пряными травами и горячим, которое вот-вот подадут.       Гости уже изрядно навеселе. Кто-то танцевал, не обращая внимания на отсутствие музыки. Кто-то громко рассказывал анекдоты, размахивая бокалом и расплёскивая вино на скатерть. Кто-то спал, уронив голову на плечо соседа. Официанты сновали между столами, разливая шампанское и убирая пустые тарелки.       Маринетт села на своё место — между Альей и Нино — и принялась за еду, которую почти не чувствовала. Она механически подносила вилку ко рту, жевала, глотала, но вкуса не ощущала. Всё её внимание было сосредоточено на другом конце стола, где восседал Адриан.       Он выглядел уставшим. Более уставшим, чем обычно. Под глазами притаились синяки, плечи слегка опустились, а пальцы — Маринетт заметила это даже издалека — то и дело сжимали ножку бокала, будто он пытался удержаться за хрупкий хрусталь. Он что-то говорил Кагами, наклонившись к ней через стол, и улыбался. Кагами смеялась в ответ, придерживая рукой ожерелье на шее.       Напряжение между Адрианом и Маринетт чувствовалось физически — как сжатая пружина, готовая вот-вот выпрямиться. Мари старалась не смотреть в его сторону, но глаза сами возвращались к белокурым локонам. Она смотрела в тарелку, в бокал, на Алью — куда угодно, лишь бы не на него. Не получалось. Краем глаза она всё равно видела сжатые на бокале пальцы и зелёные глаза.       Первым не выдержал Нино. Он откинулся на спинку стула, держа в руке бокал с вином — уже третий или четвёртый за вечер, — и громко произнёс, обращаясь к дальнему концу стола: — Адриан! Ну расскажи уже, как там твоя предвыборная гонка? А то мы все тут сидим, едим, пьём, а ты молчишь, как партизан.       Несколько гостей засмеялись. Маринетт вздрогнула. Алья рядом с ней заметно напряглась, но промолчала. Адриан, услышав своё имя, поднял голову от тарелки и снисходительно взглянул на Нино. В его взгляде мелькнула усталость, разбавленная раздражением. — Нино, — ответил он, — сегодня я не кандидат. Сегодня я шафер. И, если честно, я бы предпочёл, чтоб этот статус остался единственным на сегодняшний вечер.       Но было уже поздно. Разговор подхватили другие гости. Женщина в синем платье — троюродная тётя Феликса по материнской линии, если Маринетт правильно помнила, — наклонилась через стол, едва не опрокинув бокал соседа: — Адриан, но всё-таки интересно! Как проходит кампания? Говорят, у вас там серьёзные конкуренты. — Конкуренты у всех серьёзные, — уклончиво ответил Адриан. — Но это не значит, что шансов нет. — А какие у вас планы на первый год? — подключился мужчина в очках, сидевший рядом с тётей. Он был явно подшофе и говорил громче, чем следовало. — Говорят, вы хотите реформировать систему городского транспорта? — Хочу, — кивнул Адриан. — Но сегодня, простите, не тот вечер, чтобы обсуждать это.       Он улыбнулся — вежливо, но с явной просьбой в глазах. Однако гости, разгорячённые вином и желанием поговорить с «самим кандидатом», не унимались. — А что с налогами? Вы обещали снизить? — А с безработицей? Как вы собираетесь её решать? — А правда, что вы хотите закрыть заводы на окраинах?       Вопросы сыпались один за другим. Кто-то из гостей уже достал телефон и снимал происходящее на видео — видимо, для соцсетей. Адриан отвечал — коротко, уклончиво, но всё же отвечал, потому что не мог просто отмахнуться. Каждое слово давалось ему с трудом. Маринетт видела, как напряглась его челюсть, как он сильнее сжал пальцы на бокале.       Она понимала, что он устал. Что ему не хочется говорить о политике. Что он приехал сюда отдохнуть, а не работать. Но ничего не могла сделать. Она просто сидела и смотрела, как он из последних сил держит лицо. — Господа, — Адриан поднял руку, призывая к тишине, и, к его удивлению, гости замолчали. — Я очень ценю ваш интерес, правда. Но сегодня мой брат женится на самой прекрасной девушке в мире. И я не имею права воровать у них внимание. Давайте поднимем бокалы за Феликса и Кагами — за их счастье, за их будущее, за их любовь.       Он поднял бокал. Гости немного разочаровались, но всё же поддержали тост. Звон бокалов заполнил зал. Адриан сел на место, отпил вина и больше не сказал ни слова.       Маринетт смотрела на него и не узнавала. Он был таким… взрослым. Уставшим. Даже в окружении людей он оставался одинок. Она отвернулась и сделала вид, что поглощена разговором с Альей. Но Алья, которая прекрасно знала подругу, лишь придвинулась ближе и тихо шепнула: — Ты пялишься на него уже полчаса. — Неправда, — соврала Маринетт. — Правда, — не отступила журналистка. — И, если хочешь знать, он тоже на тебя смотрит.       Маринетт хотела отмахнуться, но лишь картинно закатила глаза.       За столом продолжалась оживлённая беседа, играла музыка, гости смеялись. Кто-то уже танцевал на импровизированной площадке, не обращая внимания на то, что музыка совсем не подходит для танцев. Кто-то пытался произнести тост, но путался в словах. Кто-то просто сидел, глядя в пространство, с блаженной улыбкой на лице.       Маринетт понимала: сейчас они не поговорят. Ни здесь, ни на улице, ни в коридоре. Слишком много людей. Слишком много глаз.       Но она подождёт. Столько, сколько понадобится. Она вырвет его из всей этой вакханалии и выскажет всё, что хотела. А дальше будь что будет.

•••

      Задний дворик фермы оказался настоящим убежищем. Сюда почти не доносился шум из дома — только приглушённые звуки музыки, редкие всплески смеха и звон бокалов, которые кто-то опрокинул в очередном порыве искренних поздравлений. Воздух был свежим и прохладным, а дышать здесь казалось гораздо легче, чем в душном, переполненном людьми зале.       Пространство было оформлено в осеннем стиле. Гирлянды с цветными лампочками тянулись между деревьями, отбрасывая мягкий, дрожащий свет на дорожку из чрезвычайно мелкого гравия, походящего на песок. Вдоль неё стояли снопы пшеницы и колосья, перевязанные бечёвкой, — тугие, аккуратные, будто сошедшие со страницы журнала. На стенах дома висели венки из сухих листьев — багровых, золотистых, медных, — и их тени метались по кирпичу, когда ветер качал гирлянды. У входа громоздились тыквы разных размеров: маленькие, аккуратные, похожие на игрушечные, и огромные, тяжёлые, будто выросшие на сказочной грядке. К чему здесь были тыквы — останется загадкой. Бутафорские листья были разбросаны по земле, создавая иллюзию, что осень здесь наступила не по календарю, а по чьей-то прихоти. Где-то в углу дворика стояла старая деревянная телега — тоже бутафория, — на которой лежали пледы и подушки для тех, кто хотел с комфортом уединиться.       Маринетт вышла сюда вместе с Альей. Они обе устали от шума, бесконечных знакомств и необходимости улыбаться незнакомым людям, чьи имена вылетали из головы через секунду после того, как были произнесены. Им нужно было передохнуть. Просто постоять в тишине и поговорить о своём. О том, что не касалось свадьбы, гостей и чёртовой политики. — Я думала, что умру, пока запомню всех этих родственников Кагами и Феликса, — выдохнула Алья, прислоняясь спиной к стене дома. Она прикрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо прохладному ветру. — У него, кажется, больше родственников, чем у английской королевы. И каждый из них считает своим долгом рассказать мне, как он рад за Феликса. Как будто я — его жена.       Маринетт тихо рассмеялась. Она стояла чуть поодаль, устремив взгляд в небо. Октябрьская ночь была ясной — редкие звёзды проглядывали сквозь облака, а луна, бледная и далёкая, висела где-то за деревьями, освещая двор неровным серебристым светом. Гирлянды мерцали, а их отражения дрожали в лужах, оставшихся после дневного дождя. Маринетт смотрела на эти огоньки и чувствовала, что здесь, в этом тихом уголке, — среди осенних украшений и мягкого света, — было гораздо уютнее. — Красиво тут, — произнесла она. — Я не ожидала. — Кагами говорила, что они с Феликсом частично украшали всё здесь, — отозвалась Алья. — Она хотела сделать что-то сама, чтобы было по-домашнему, без пафоса. Ты же знаешь Кагами… — Знаю, — Маринетт улыбнулась. — У неё всё всегда идеально. — Идеально было бы, если бы кто-то из родственников Кагами не пытался учить меня танцевать сальсу, — проворчала Алья. — Я дважды наступила парню на ногу. Кажется, он больше не захочет со мной танцевать.       Они помолчали. Где-то в доме снова заиграла музыка — что-то медленное, джазовое, — и кто-то громко запел, фальшиво, но вроде бы с душой. Гости веселились, праздник продолжался. А здесь, во дворике, время будто остановилось.       Дверь чёрного хода скрипнула, и женщины обернулись, чуть отойдя в сторону.       Адриан вышел на улицу с телефоном в руке. Он не заметил их сразу, потому что был слишком сосредоточен на экране. Пиджак, накинутый поверх рубашки, не спасал от ночного холода, и мужчина слегка поёжился, когда порыв ветра ударил ему грудь, проникая колкими мурашками под рубашку. Свет от гирлянд падал на его лицо, и Маринетт заметила, что он стал выглядеть ещё хуже. И он действительно выглядел так, будто держался из последних сил. — Мне нужно ответить, — устало пробормотал он в пустоту. — Там слишком шумно.       Он отошёл на несколько шагов, остановился у снопа пшеницы и принялся что-то быстро печатать. Экран телефона подсвечивал его лицо — и Маринетт видела, как он хмурится, читая сообщения.       Завтра выборы. Последний и самый важный день. Ему нужно было ответить на сотни сообщений: от команды, от спонсоров, от журналистов, которые хотели комментарий после дебатов. Натали, наверное, уже сбилась с ног. И он — вместо того чтобы отдыхать — стоял здесь, в темноте, и работал. Потому что не мог позволить себе расслабиться ни на минуту.       Алья посмотрела на Маринетт, перевела взгляд на Адриана, а потом снова на Маринетт. В её глазах мелькнуло ехидство. — Знаешь, — сказала она тихо, — я, пожалуй, пойду проверю, как там Кагами. А то она, кажется, опять заперлась с тётей мамы Феликса в ванной и обсуждает детей.       Маринетт хотела сказать, что ещё не готова к разговору и сейчас слишком рано уходить, но Алья уже исчезла. Дверь тихо щёлкнула, отрезая их от шума и оставляя наедине.       Женщина замерла.       Адриан всё ещё был занят телефоном. Он что-то читал, хмурился, печатал ответы. Пальцы двигались быстро, уверенно. Видимо, после дебатов ему пришло много сообщений. Завтра выборы, и ему нужно было держать всё под контролем. Маринетт понимала это. Она знала, как много для него значила эта кампания. Знала, что он не может просто выключить телефон и забыть обо всём на свете.       Но она всё равно ждала.       Маринетт стояла и смотрела на него. На его профиль, освещённый экраном. На то, как он проводил рукой по волосам, когда что-то шло не так. На то, как он сжимал челюсть, читая очередное сообщение. Она хотела подойти. Хотела сказать что-то. Но не могла. Ей было так неловко его отвлекать, что она просто стояла и ждала. Ждала так долго, что пальцы онемели от холода, а щёки раскраснелись от ветра.       Она перевела взгляд на небо. Редкие и тусклые звёзды мерцали где-то в вышине. На ветру тихо шуршали гирлянды, и пахло осенью. Маринетт глубоко вдохнула и закрыла глаза.       Ей нечего терять.       Она уже потеряла всё, что могла. Уважение Адриана. Его доверие. Его взгляд, в котором раньше было тепло. Теперь там была только усталость. И она сама была виновата в этом. Она прекрасно знала это и стояла здесь, потому что не могла уйти и просто так сдаться. Не могла позволить себе просто исчезнуть, как сделала шестнадцать лет назад. Ей нужно было всё исправить.       Адриан убрал телефон в карман и удовлетворённо выдохнул. Посмотрел на небо — туда же, куда смотрела она. И только тогда заметил её. — Маринетт?       Она открыла глаза и взглянула на него. Мужчина стоял в нескольких шагах, но она всё равно не могла прочитать ни одной эмоции на его лице. — Я не знала, что ты выйдешь, — равнодушно сказала Мари. — Не буду мешать. — Ты не мешаешь.       Он засунул руки в карманы и подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Гирлянда над его головой мерцала, отбрасывая на лицо цветные блики. С каждым часом нахождения здесь он выглядел всё хуже, и вряд ли кто-то мог найти этому вескую причину. Даже Маринетт не до конца понимала, что с мужчиной происходит. Напряжённые дни были и до этого, но ещё никогда Мари не видела Адриана Агреста настолько измученным. Что же его гнетёт? Работа? Необходимость держать лицо даже на семейном торжестве? Или, быть может, сама Маринетт приложила к этому немалые усилия?       Они стояли молча.       Женщина просто рассматривала неожиданного спутника и не знала, с чего начать. Всю ночь она придумывала слова, строила фразы, репетировала. Но сейчас всё это казалось пустым. Слова, которые она подбирала ночью, не имели значения. Имело значение только то, выслушают ли её. — Я хочу поговорить, — произнесла она наконец.       Адриан на это ничего не ответил. Он просто смотрел на неё, будто ждал, пока она начнёт. И Маринетт начала.       Она говорила тихо, но без попыток разжалобить или оправдаться. Просто рассказывала о своей жизни шестнадцать лет назад. В другое время ей вряд ли хватило бы смелости, чтоб поднять эту тему и сделать это настолько откровенно. А рассказ был действительно откровенным.       Маринетт начала свой рассказ с выпускного вечера, на котором Адриан Агрест невольно потрепал её самооценку, отвергнув. Причём отвергнув на глазах у всех — как считала Маринетт. Она поведала и о своих слезах, и о том, как решила просто плыть по течению с Котом Нуаром в надежде на то, что из их отношений что-то сложится. Да, Маринетт даже упомянула о том, что ей настолько нравился секс с ним, что она даже хвасталась им своей подруге. — Алье? — спросил вдруг Адриан. — Да, — она наконец перевела дыхание, но заострять на этом внимание не стала.       Женщина на секунду замолчала, но тут же продолжила. Она понимала, что если замолчит сейчас — струсит и уже никогда не расскажет всё это. А дальше она поведала о ссоре с Альей из-за него. Этот отрывок дался ей сложнее, чем всё остальное. Говорить становилось всё сложнее, правильные слова не подбирались, язык путался. Наверное, именно это много лет назад стало точкой невозврата. Не осознание своих поступков, а банальный стыд перед подругой. Маринетт старательно подбирала цензурные слова и сразу же перескочила на другую тему: собственную беременность. Вернее, на то, как рьяно поддерживал её Лука, как она не хотела верить в то, что совсем скоро станет матерью, и как тяжело ей было просыпаться по утрам, потому что ночами ей снился Кот, напоминающий о себе обворожительной улыбкой. — Я была дурой, — сказала она. — Я знаю это. Да, я прекрасно понимаю, что это не оправдание. Но я хочу, чтобы ты знал: я не хотела делать тебе больно. Я просто не знала, как поступить иначе. Я была ребёнком. Глупым, эгоистичным ребёнком.       Адриан слушал. Никаких признаков заинтересованности он не подавал. Скорее наоборот: делал всё, что отвлекало его от разговора. Сначала мужчина просто стоял, рассматривая эти искренние глаза напротив и активную жестикуляцию. Но потом… потом он сделал всё, чтоб их глаза до конца её пламенного монолога не встретились. Сначала он достал телефон, но не чтобы читать новости или что-то такое, а чтобы просто держать его в руке и иногда пялиться в экран. Он то и дело листал что-то в телефоне, обновлял соцсети, но не потому, что ему было неинтересно. Её слова уже не причиняли боль, но копившаяся внутри обида грозила вот-вот вырваться банальным оскорблением в адрес собеседницы. Уже не было так больно, как шестнадцать лет назад, но слушать это сейчас было так неприятно, будто он вновь оказался там — в окружении старых мольбертов, пыли и иссохнувших пионов. Слушать это снова — как заново переживать произошедшее. И Адриан сегодня был к этому не готов.       Маринетт замолчала. Она ждала, что он скажет хоть что-то, как-то отреагирует, да хотя бы просто накричит на неё. Но он просто смотрел на телефон, экран которого уже несколько минут как погас. — Тебе вообще неинтересно, о чём я говорю? — спросила она. Голос предательски дрогнул.       Адриан убрал телефон и взглянул на женщину. Она дрожала от холода и выглядела так, будто вот-вот заплачет. — Маринетт, — тихо произнёс он. — Я всё это знаю. Я слушаю тебя и просто стараюсь не перебивать.       Почему-то эти слова били сильнее, чем его возможное раздражение или обида. Тихое смирение с ситуацией, усталость и равнодушие — не то, чего ожидала Маринетт Дюпэн-Чэн по итогу этого монолога. «Я всё это знаю» — звучало не лучше, чем «давай всё забудем и больше никогда не увидимся». — Прости меня, — сказала она. — Я знаю, что всё это не оправдание. И я прекрасно понимаю, что сделала тебе больно. Я… я хочу исправить это. Хоть как-нибудь.       Адриан снова рассматривал телефон в руке. — Я не готов это сейчас обсуждать, — тихо произнёс мужчина. — Давай перенесём разбор полётов на более удачное время.       Он убрал телефон в карман и развернулся к двери, будто намеренно сбегал от Маринетт, разговора и своего прошлого. Через пару секунд Адриан скрылся в доме, среди танцующих гостей и непривычно громкой музыки.       Маринетт смотрела ему вслед. Она хотела окликнуть его, остановить. Сделать хоть что-то. Но когда она зашла в дом — Адриана Агреста уже не было на празднике. Он испарился, будто никогда сюда и не приезжал. Мари не видела, как он попрощался с молодожёнами или как у ворот дома остановилась машина с Густавом за рулём. Она не слышала извинений Адриана Агреста за свой кратковременный визит и причину столь раннего убытия. Маринетт видела лишь нарядные столы, осеннюю бутафорию и сверкающие гирлянды. Гости смеялись, общались, выпивали и не замечали, что одного из приглашённых уже увез чёрный автомобиль с огромным телохранителем за рулём.