4. Паук

      Он бежит, огибая людей, прощально махавших своим родным, близким и просто знакомым. А он бежит, не останавливаясь. Он слышит гомон, смех, слезы, стук колес, ржание лошадей и собственное бешено бьющееся сердце. Перед глазами все мелькает, но нет сил остановиться.       А в голове этот неуловимый смутный образ с яркими веснушками, одним зеленым и вторым пустым глазами. Руки, мешающие колоду карт.       И Нео до срыва, до жжения в легких, до боли, отдащейся в колени, бежит за уходящим поездом, лишь бы только в последний раз увидеть, услышать.       Нео знает, что он там, Нео знает, что не увидит его в ближайшие полтора человеческих года, но ему не хочется быть в этом уверенным. И он закрывает глаза, снова и снова.       И перрон кончается. Он останавливается, падает на колени, и сердце сжимается, заходясь в своем неистовом, невыносимом ритме. В голове свист ветра, собственный рой мыслей и чужой голос, отдающийся эхом.

***

      Длинные худые пальцы умело тасуют карты. Туда-сюда, туда-сюда. Тихое шуршание. И Нео видит в глазах огни. Такие неясные, размытые, но красивые, словно он спит, словно горящая лампадка на столе магазинчика, старенькие фонари улицы, зажженные свечи, отдающие едва уловимым сладким запахом — всего лишь сон. Такой глупый сон. И Нео думает:       Господь.       Позволь остаться здесь чуть-чуть подольше.       Улыбка на чужих сухих губах. В глаза не смотрят. А руки продолжают мешать карты. Туда-сюда, туда-сюда. Умело, без осечек, и Нео смотрит, завороженно, не отрываясь, до расширенных зрачков, как мелькают узорчатые рубашки карт. Одна выпадает, но Жираф ловит, не снимая дежурной улыбки. Будто так и должно быть, но Нео следит неотрывно. Хочет возразить:       Оставь.       Но он не оставит. Знает же.       И Жираф карты мешает, не видя ничего вокруг. Как будто знает, какой должен быть итог.

***

      — И что в итоге?       Слышит Нео чужой голос и не находит ничего лучше, кроме как, собрав всю волю в кулак, пройти дальше. Сквозь толпы людей, к столу, где сидел знакомый ему высокий мужчина. Он замечает чужую макушку легко и быстро. Волосы отдают в рыжину.       Слышится смех. Льющийся. Тягучий.       — Поговорим?       О наглость, о вздор.       Хлопок о стол, и сидящие за ним замолкают, а эта высокая фигура складывает пальцы домиком, даже не поворачивает головы, не поднимает взгляда, и смотрит куда-то перед собой, так вдруг пусто, но все еще с улыбкой на лице, с какой рассказывал троим другим очередную «забавность из жизни», как любил он сам выражаться.       И взгляд его, хоть внешне неизменный, но улыбка такая же лживая. Нео чувствует, как замирает сердце, а ничего не выражающий взгляд вдруг тяжелеет.       Он игнорирует. И Нео злится. Как дурак, как ребенок, не зная, что еще нужно сделать, чтобы дождаться ответа на свой заветный вопрос.       Осталось только понять. а что хотел услышать?       Смешки. И Жираф вдруг отмирает. Тоже усмехается. Поднимает голову, и Нео, растеряв всю свою наглость, сжимается под взглядом, ожидая, что ему снова ответят:       — Не сейчас.       Когда.       Он цыкает. И злится. Злится сильно. Не понимая на что.       Что ты хотел услышать?       — Когда, Жираф, — вопрос риторический, но отчаянный. Он не чувствует себя уже готовым рвать и метать, а потом лишь давит из себя что-то более связное, чем нелепое: почему, почему ты не хочешь, почему ты убегаешь, почему ты ведешь себя так, почему ты…       — Когда-нибудь.       — Это не ответ.       И снова усмешка. О, эта глупая усмешка на этом глупом веснушчатом лице.

***

      Ветряной колокольчик звякает, в магазин заходят случайные, но Нео не видит лиц, только чужое напротив его, и руки, мешающие колоду.       Снова падает карта. И Нео ее ловит. Ловит карту и чужой замерший взгляд на своем побледневшем лице.       «Смерть».       Жираф взгляд поднимает куда-то за него, вынуждая и Нео обернуться.       — Здравствуй, друг, — слащаво здоровается Жираф, и у Нео вдруг мурашки по коже идут, а глаза пугаются.       Тяжёлая фигура позади. И Нео мерещится. На пару секунд. Словно неясная вспышка. Мимолетная. Огромные рога на чужой голове и черные пустые глаза.       — Здравствуй.       Слышит Нео, но вновь пришедший входит молчаливо. Стук о деревянный пол. Слышится скрип. Нео чувствует, как спирает дыхание.       Жираф забирает со стола карту и продолжает мешать, как ни в чем не бывало.       Гость проходит рядом, и Нео ежится от холода, который так настойчиво лезет под кожу. Берет его за шею. И ему приходится обернуться, чтобы посмотреть. Пришедший складывает руки на столе, усаживаясь на соседнее от Нео место, и кидает взгляд. Нео не может ничего из себя выдавить.       Теплые карие глаза и вьющиеся волосы на макушке. Ни следа былой чертовщины.       Жираф ухмыляется. Так подло и гадко, будто он единственный знал, что к чему.       «Кто ты?» — думает Нео.       — МоддиЧат, — ему протягивают руку, — можно просто Смерть, или как у Вас там меня называют.       Жираф усмехается до неприличия громко. Ему забавно, а Нео не может осмелиться даже приветственно пожать руку.       — Где это… у «вас»? — лопочет, почти неслышно.       У собеседника на губах улыбка, и Нео кажется, будто над ним издеваются.       Жираф тасует карты.       Нео прикрывает глаза.

***

      Как с небес свалился.

***

      — Больно было? — у Жирафа изо рта терпкий запах алкоголя, которым он его обдает, когда приближается к его лицу настолько, что остается пара сантиметров, прежде чем их носы столкнутся.       Нео выставляет руки вперед в защитном жесте, чтобы высокая, плохо контролирующая свои действия сейчас, фигура на него не свалилась.       — Больно было от чего? — уточняет Нео, поднимая на Жирафа глаза.       Жираф как всегда улыбается, и два глаза — один зелёный и второй пустой — смотрят на него помутневшим блестящим взглядом. Так жадно. Алчно.       — С небес, — выдает он, и Нео морщится. Жираф отстраняется, и в его руках бутылка недешевого виски чуть ли не расплескивается, — с небес когда падал.       Ангелами не рождаются. ими становятся.       Жираф смеется со своей же шутки.       У Нео на счету три тысячи восемьсот семьдесят пять добрых дел, и он иногда не понимает, почему его, вместо позволенной смерти, одарили вечной жизнью и парой крыльев за спиной.       — Больно было, — отвечает Нео, а в голове совсем ничего.       А, ну да.       Господь. позволь остаться здесь подольше.       Как въелось на подкорке.       Голоса улицы, ее холодный воздух, горящие огни, свежий воздух, запах алкоголя, руки на талии.       Нео не помнит, как он умирал. Это было так давно.

      И для чего тебе бессмертие.

      Вечности же не хватит.

      Фантомная боль в ногах. Он бежал сюда, чтобы увидеть хотя бы на мгновение. Но сейчас его одаряют прикосновением и словом.       — И сколько ты выпил?       Жираф ему не отвечает. Только снова наклоняется к лицу, тянет к себе за талию. Неловко, но так, будто Нео ничего не весит.       — Много, — шепот в губы, и Нео сглатывает.       Руки на его талии горячие. Он прикрывает глаза. И чувствует, как его отпускают, на губах улыбка, извиняющаяся. Снова. Почему. Чужие глаза блестят, и второй не пустой, а такой же живой.       Извини.       Шепотом.       Сердце колет.       Глаза открывает. Объятия.       — Почему? — шепот куда-то в пустоту, пока его тело жмут к себе ближе. Он чувствует своими ребрами биение чужого сердца. И чувствует улыбку, такую дурацкую, но наконец хоть чуть-чуть не лживую.       — Тебе не хватит вечности понять.       Нео глаза боится закрыть.

***

      Жираф тасует карты. И Нео неприкрыто рассматривает его руки, длинные тонкие пальцы, с аккуратными ногтями и мелкими царапинами на фалангах. Рассматривает из-под ресниц, прослеживая как мелькают рубашки. Туда-сюда. Во рту становится неуютно, сглатывает. Тянет ворот рубашки в сторону. Жираф останавливается, удерживая одну из карт картинкой вниз. Поднимает на него глаза. И Нео это чувствует. Видит.       Уголки сухих чужих губ дёргаются.       — Какая карта? — спрашивает Жираф, и в его голосе провокация.       Нео поджимает губы.       — Я не предсказатель.       — Я не прошу тебя предсказывать.       — Я не знаю, — отвечает Нео, и Жираф смеется, коротко.       — Я не прошу тебя знать. Просто, угадай.       почему из всех вариантов он должен назвать верный?       — Ладно, хорошо, — соглашается Нео и, пораздумав пару секунд, отвечает: — восемнадцатый, Луна.       — Отличный выбор, — шутливо произносит Жираф и убирает карту обратно в колоду, продолжая мешать.       — И как я должен был узнать, угадал я или нет? — Нео хмурится, и кончики его пальцев покалывает.       Жираф пожимает плечами.       — Нет никакого смысла в том, угадал ты или нет. Значение карты не поменяется.

***

      Дождь проливается. Вода льется безостановочно, и Нео кажется, что он уже насквозь сырой. Крылья лежат за спиной мокрой тяжелой тряпкой. Перья напитались влагой.       Тяжело. Он сгибается напополам.       Тяжело.       — Уютно?       Голос издалека, и Нео рефлекторно оборачивается.       Фигура под черным зонтом, в длинном пальто неплохого бренда. Нео научился отличать дорогое от дешевого, чем очень гордится. Особенно учитывая, как мало времени он в этом бренном теле.       В голове у него мечты недостижимые и по-эгоистически себялюбивые, а на языке так и крутится: «к черту», но каждый раз не может произнести. Боится, сердце благоговейно трепещет. И он почти завидует, когда слышит с чужих уст такое сладкое «к черту».       — Очень, — отвечает неслышно, но собеседник все равно на ответ реагирует — губы дёргаются в полуулыбке.       Он проходит рядом, усаживается, не жалея своего дорогого пальто, и Нео, не стесняясь, оборачивается на Жирафа, вглядываясь в теперь такое незнакомое лицо.       — Ты выглядишь старше, — произносит, но по натуре робко.       Жираф плечами пожимает, а зонт поднимает над головой Нео.       — Я не бессмертен, хоть и отсрочил смерть уже надолго.       — У вас договор?       Нео немного не по себе от мысли, что душа, бродящая по земле вот уже который лишний десяток, не достается ни тому, ни другому. Бред.       — Кто знает.       Глупость.       Нео фыркает, и чувствует, как по телу идет дрожь. Совсем озяб. Но было в этом что-то романтическое. Промокнуть под дождем до нитки и свалиться с простудой. Еще одна глупость. Существо нечеловеческое, но все такое же хрупкое.       Акт саморазрушения во имя самолюбования. Нет ничего красивее, чем собственные душевные муки, полюбовно разложенные у себя на ладошках и рассмотренные до малейших деталей. Правда, Нео не уверен в том, а все ли он понял, потому что моментами казалось, что ни черта он не понял.

***

      — И все же, — за окнами уже чернота, и фонари магазина светятся ярче, теплым жёлтым огнем, — я угадал карту.       Нео кусает губы, поворачиваясь на Жирафа, неспешно расставляющего на полочке различные склянки с цветными жидкостями внутри.       Модди, сидящий где-то вдали от прилавка, скучающе поворачивает взгляд сначала на Нео, потом на Жирафа, ожидая его ответ. Нео на него лишь боязливо косится, все ещё чувствуя парадоксальность происходящего.       Последнее что ему хотелось — это встретиться лицом к лицу со Смертью, когда он не достиг даже уровня Архангела. Он здесь лишь нелепая случайность, и ему почти невыносимо находиться рядом с кем-то, кто априори переломит его щелчком пальцев.       Жираф на него хитро щурится, кажется, не собираясь отвечать, а Нео продолжает.       — Это была карта Луны. Я видел.       Усмешка со стороны Модди. Страх лип к коже.       — Кто знает.       Нео злится. Хочет сказать «иди к черту», но черт уже у них самих.       Разве это так сложно признать, что Нео прав?       Он знает, что не может ошибаться.       — Какая карта? — голос Модди, и, обернувшись, Нео замечает в одной руке карту, развернутую рубашкой, а во второй целую колоду.       Нео сглатывает и выдает уверенное:       — Дурак.       Чужое лицо ничего не выражает. Вместо этого Смерть тянет вторую карту.       — А эта?       Нео кажется, что глаз во лбу ему нагло врёт, либо он дошел до момента полного помешательства, совсем не справляясь с тяжёлой энергетикой, которая охватывала любое пространство, где появлялся Модди.       Нео не уверен в том, что он видит, и потому слова застревают в горле. Жираф следит неотрывно, с интересом, отвлекшись от своего занятия.       Модди разворачивает обе карты лицом.       «Дурак»       И еще один «дурак».       Нео кажется, что он сам дурак. Отверг абсолют подаренной ему силы.

***

      — Почему ты убегаешь?       Слышит, как разбиваются о траву, о землю, о перья капли дождя, и чужое, едва уловимое, сердцебиение. Слышит, словно собственное. Взгляд цепляется за веснушчатое лицо, за пустой, поврежденный слепотой глаз, за вдруг пропавшую улыбку.       Жираф думает, и Нео чувствует, как шуршат мысли в его голове. Читать его не научили, только видеть и слышать то, что на поверхности. Но на поверхности одна лишь ложь, такая приторно сладкая. Как очередная улыбка, которую давит ему Жираф, оборачиваясь.       — Потому что.

***

      В магазине стоит полумрак, когда Нео снова, как тогда, на улице около кабака, трогают за талию. Жираф лезет в наглую, настойчиво, будто забыв, кто есть кто. А может, ему было искренне плевать или слишком интересно, что значит прикоснуться к божественному.       Нео давно уже не уверен в своем отношении ко всему происходящему, но он не чувствует ни капли отвращения и желания сопротивляться, когда его вжимают в прилавок, едва не роняя хрупкие песочные часы, маленькие статуэтки и пару листов различных бумаг.       Он чувствует, как горячие тонкие пальцы цепляются за маленькие пуговицы его рубашки, расстегивают ворот, тянут в стороны, а сухие губы настойчиво прикасаются где-то в районе ключиц, оставляя совсем невесомый короткий поцелуй. А потом ещё один, еще один, еще один в шею, по линии подбородка, в щеку. И Нео приходится поймать чужое лицо прежде, чем ему оставляют поцелуй на губах.       Жираф разочарованно выдыхает на него тяжело, перегаром, и припадает лбом к плечу.       Руки с талии убирает, вновь берет колоду, мешает, а потом, хрипло, неслышно снова повторяет свое излюбленное:       — Угадай.       Нео знает, но не хочет угадывать.       — Семь кубков?       Жираф смеется куда-то ему в плечо, приглушённо.       — Я не знаю.       «Ну и иди ты к черту», — вертится у него на языке.       «Ну и иди ты к черту», — ловит чужое Жираф собственным ртом.       Сухие губы на собственных, горячие руки на талии, рой мыслей в голове и карта «Влюбленные», развернутая рубашкой вверх.       Какая же глупость.