5. Под мостом

Ну кто же знал, не утонув: я попаду на этот остров…

      Выстрел.       Морской бриз разбивается о береговую линию, когда, едва не подворачивая ноги, Душенька, ведомый страхом от прозвучавшего за спиной выстрела, прыгает с мощеной дороги набережной на крутой травянистый склон, очень близкий к тому, чтобы упасть и покатиться по земле, пачкая и без того грязную от времени одежду. Отступается, путается в собственных ногах, но вовремя прыгает, приземляется на кладку камней, утянутых железными проволоками. Коротко оборачивается назад, замечая преследователей, явно не готовых бежать за ним дальше по неясной береговой линии. Один из них плюется, а Душенька внутреннее усмехается, забывая о ране в плече. Пулю ему всадили еще около кабака — нарочно. Задела сильно, прошла, благо, вскользь и не по кости. Кожу разорвало, едва задело мышцы. Больно было, но жить хотелось сильнее, бежать пришлось быстро.       Он смотрит снизу-вверх, почти нахально, с неприкрытым удовольствием. Будто это не его сейчас гоняли по всему городу, сбивая мимо проходивших горожан. И будто это не ему угрожают расправой.       Сердце билось бешено, адреналин в крови бурлил. Смотрит снизу-вверх, видит, как последний раз оборачивается на него седовласый некромант, трогая все еще озлобленного мужчину за плечо, призывая успокоиться. Мужчина на него не смотрит, будто выстрел стал решающим, а Диамкей смиряет Душеньку усталым, обеспокоенным, отчего-то испуганным взглядом.       Душенька, в манере своей, приставляет два пальца к голове и салютует, явно готовый распрощаться здесь и сейчас. Ему ничем не отвечают, отворачиваются, и, на дрожащих от бега ногах, он разворачивается. Почему бы и не пройтись.       Захлебнувшись в пене смерти, наслаждался вкусом соли.       Душенька, проживший всю свою почти двадцатитрехлетнюю жизнь в городе, в бедной семье, знал не мало интересных мест, куда часто сбегал еще ребенком. Жил с теткой, которая за ним особо и не следила, стабильно вылезал на улицу утром, возвращался к ночи, приходя обязательно с парой монет в карманах, куском хлеба и новыми ссадинами, которые впоследствии превращались в шрамы. А если везло — заживали без следа. Житье в доме его не прельщало, тетка ругалась постоянно, то на себя, то на него, то еще на что-нибудь, делая и без того несладкую жизнь совсем горькой. Душенька ее мнений не разделял, довольствуясь искренне тем, что имел — а имел он немного личных вещей: чья-то случайно найденная брошь, платок с красивой вышивкой, подаренный когда-то матерью, и складной охотничий нож, отобранный в драке у другого мальчугана. Сейчас, конечно, у него остался этот нож, который он доставал только чтобы порезать веревки, бумагу или ткань, а в качестве средства обороны у него только острое точное слово и длинные ноги, готовые уносить его от любых опасностей. Насилие Душенька, честно, не любил, будучи несколько раз свидетелем немыслимо жестоких уличных драк, которые обязательно кончались тяжелыми ранами или вовсе смертью.       В одной из таких он, кстати, познакомился с Диамкеем. Диамкей, как и он, из бедной семьи, но по натуре более спокойный (казалось бы), вылазки на улицы не любил, но приходилось. Общался мало с кем, держался наблюдателем, но Душенька, готовый говорить со всеми обо всем, первый же и пошел знакомиться. Правда, он не ожидал, что собеседник окажется вполне разговорчивым и что ему расскажут кучу всякого о нечисти, духах и магии. Но слушал с удовольствием, искреннее не считая, что ему может что-то не понравится, периодически даже задавая вопросы и активно отвечая на мысли нового друга. Думал, пройдет, подростковое помешательство. Но помешательство не прошло, наоборот обострилось, и Диамкей все чаще начал выдавать необычно странные вещи.       — Я вчера с твоей теткой виделся, — у него волосы, кстати, отчего-то уже седые, что Душенька находил искренне смешным и интересным.       — И что она тебе сказала?       — Терпеть тебя не может.       Душенька хмыкает, попутно выпивая кружку сидра, на которую копил неприлично долго, так и не найдя работы к своему шестнадцатилетию.       — Передай ей, что я ее тоже терпеть не могу.       И все бы ничего, если бы тетка его не скончалась как шесть месяцев назад до этого дня.       «Странные вещи происходят», — думал Душенька и отвечал «странные вещи происходят» на очередные диамкеевские истории.       — Слышал о смерти герцога еще почти сто лет назад? — начинал седовласый, находя какую-то очень старую, уже потрепанную газету.       Диамкей тогда устроился на работу в библиотеку с богатым архивом и периодически приглашал Душеньку, у которого жилья все еще не было. «Небо — моя крыша, звезды — мой спутник», — отвечал Душенька, на что друг пожимал плечами, не считая нужным уговаривать такого своенравного начинать устройство жизни более стабильное и безопасное.       — Нет, — кивал Душенька, устало разваливаясь на одном из столов.       — Сейчас же вновь подняли это дело из-за уже нескольких трупов, найденных обескровленными, — говорил Диамкей, — городские обеспокоены тем, что это вампиры.       Душенька на это смеется. Какой же бред, ха-ха, вампиры. Вы еще скажите мертвые восстают, а дьявол бродит по земле.       Честно, он слышал об этой байке очень давно, верил смутно, зная едва ли подробности — герцогский сын убит вампирами, труп не нашли.       Но даже если это было правдой. Какое ему дело? Он сомневается, что когда-то окажется за городской чертой, где и промышляла вся эта нечистая сила, ему по душе родные улочки, которые он оставлял, разве только чтобы спуститься к берегу, к спокойной водной глади.       Легкий морской ветер залезает под одежду, трогая кожу приятным холодом, от которого по телу идут мурашки. Не обращая внимания будто бы, он продолжает шагать по песку. Ровная кладка камней уже давно закончилась, сменяясь полуразрушенной, с торчащими железными прутьями и густой зеленью, прорывающейся сквозь плотный песок ближе к воде. Он шагает вперед, рассматривая город вдалеке, который также сменялся — сменялся на густые ряды облысевших деревьев, такие же кустарники.       Небо затянуто осенними облаками, готовыми вот-вот пролить свои слезы на землю. Оплакать ушедших, встретить живых.       Душенька вскидывает голову туда, где должно быть солнце, хмурится, замечая редкие лучи.       И жизнь хороша, и жить хорошо.       Вдалеке завиднелся мост, по которому ходили поезда. И он, недолго думая, шагает быстрее, уже размышляя о том, как сладко сможет усесться на пожухлую траву под ним.       Мягкий шум воды, разбивающейся о кромку берега. Вязнущие ноги в песке.       Душенька с удовольствием опускается на траву под каменным мостом, когда наконец заходит под него. Ноги гудели от долгого бега, почти непривычно. Давно не было таких стычек, чтобы приходилось убегать. Еще и выстрел пережить. Жуть.       Приходится извернуться, чтобы оглядеть рану на плече. Одежда порвалась, окропилась кровью. Место, где прошла пуля, болело, монотонно, но он как будто бы уже не чувствовал. Он устало выдыхает, откидываясь спиной на траву. От земли шел ощутимый холод, но сил подняться и идти у него прямо сейчас не было.       Жмурится. Во рту пересохло.       — Болит?       Внезапный голос где-то справа, и он, едва не подпрыгнув, оборачивается. Сердце забилось чуть быстрее по привычке. Душенька привык бегать, Душенька привык, что опасность всегда рядом, но он не находит ничего опасного, кроме высокого парня рядом.       У него половину лица закрывает маска и капюшон. Какие-то донельзя грязные, явно потрепанные временем. Из-под капюшона торчит копна чернильных длинных волос.       — А вы врач? — чуть язвит в своей манере Душенька, с интересом рассматривая нового собеседника, который устало глядит на водную гладь перед собой.       Собеседник ничего не отвечает. Усмехается, беззлобно, кидая короткий взгляд на Душеньку, который хмурится, приподнимает бровь, немо спрашивая: «что?», но от него вновь отворачиваются, и как-то грустно выдают:       — Хотел завязать беседу.       Душенька чувствует маленький укол совести за грубость. Открывает рот, чтобы извиниться, но его перебивают:       — Но, впрочем, я рад, что вы мне вообще ответили, — глупо отвечает парень, — обычно меня не замечают, либо игнорируют.       Он жмет плечами, а Душенька поджимает губы.       У его собеседника пустые темные глаза, отчего-то блестящие, будто парень был действительно чем-то доволен или слегка пьян. На лице приятная, совсем беззлобная улыбка, не внушающая никакого чувства опасности, что весьма парадоксально для Душеньки, так как обычно он чувствовал глубинный страх и трепет перед любым встречным; такова его природа, его манера поведения, выученная с детства, даже если бы он хотел, он вряд ли смог успокоиться совсем. Но он и не хотел. Бешено бьющееся сердце, разрывающиеся лёгкие — его рутина. Жизнь — сплошная попытка выжить, и он дышит только когда бежит.       Парень напоминал по внешнему виду какого-то бродягу, коим являлся и сам Душенька, но одежда его выглядела еще хуже. Странная накидка и маска, натянутые будто бы совсем не к месту. Широкие брюки, испачканные донельзя. Такая же грязная рубашка, с рваными рукавами. Душенька замечает на ней какие-то ржавые водные разводы.       — А кто вас так? — интересуется собеседник, и у него в голосе явный интерес, что Душеньке становится очень неловко. Будто он диковинная зверюшка.       — Да поцапался с одними людьми, — отмахивается Душенька и отворачивается, кидая взгляд на водную гладь.       По ней побежало солнце.       Собеседник молчит. И молчание кажется напряжённым. Душенька, однако, чувствует, как его рассматривают.       — А вы, должно быть, — вновь оборачивается Душенька. Парень секундно пугается, явно не ожидавший, что с ним продолжат говорить, — тоже гулять здесь любите?       Молчание становится еще более напряженным, что Душенька слышит, как в воде плещутся рыбы.       — Вообще, — парень смеется, — я здесь живу.       — О, так мы одного поля ягоды, я тоже бездомный, — Душенька протягивает ему руку, немного дергано, страх страхом, а знакомства новые не помешают, — я Душенька.       Его руку берут, для рукопожатия.       — Обсидиан.       Его рука ледяная и бледная, будто Душенька притронулся к трупу. Он мельком кидает взгляд и видит синие пальцы, с бледными венами. В горле встаёт какой-то ком.       — И все же, — продолжает Обси, опуская его руку, — кто тебя так?       Душенька хмурится.       — Тебе действительно интересно?       Обсидиан кивает, и Душенька, нехотя, вновь восстанавливает события этого вечера.       — Пустяковая история на самом деле, — он хмыкает.       У Душеньки есть дурацкая привычка влезать в дурацкие дела, а у Диамкея дурацкая привычка затаскивать Душеньку в дурацкие дела. Они в этом похожи и вполне совместимы, но ничего дельного никогда не выходит.       Кабак, Диамкей, еще двое людей, карты, выпивка и немного ловкости рук. Это легкие деньги, особенно когда ты умеешь вести игру, смотреть игру и играть как в последний раз. Душенька на пару с Диамкеем пробовали себя в шулерстве ещё в подростковом возрасте, когда ставки были не так высоки, сначала друг против друга, потом вместе против других. У них сформировалось несколько хороших схем, как загрести максимальное количество денег в свои карманы. Правда, в этот раз все пошло не так, как должно было быть. Играли против них, оказывается, не дураки, а такие же ловкачи, как они сами, и Душенька, по своей наивности вкупе с самоуверенностью, очень облажался. Диамкей, будучи слишком себялюбивым и трусливым, вписываться за него не стал, а потом Душенька сделал то, что лучше всего умел — сбежал. Он, конечно, пытался выйти из конфликта мирно, но сверкнувшее на поясе оппонента оружие надежд на хороший исход не дало. А ещё от оппонента сквозило агрессией. Душенька почти уверен, что останься он там на секунду дольше, его бы точно избили и пристрелили. Бежал, как никогда не бегал. Расталкивая людей, подворачивая ноги и сдирая легкие в кровь. Жить ему хотелось сильно, жить он любил, и кончать вот так точно не был готов.       Ему отчего-то чудится легкое ледяное дуновение, и по коже бегут мурашки.       Душенька ежится, подсознательно пытаясь спрятаться, но стоит рукой двинуть, как она начинает ныть. Несильно, но весьма неприятно.       Морской берег взгляд его успокаивал и привносил какое-то умиротворение, которое, казалось, он никогда получить не сможет.       — А у тебя, — спокойно спрашивает Душенька, оборачиваясь на Обси, — какая история?       — Скучная на самом деле, — с лёгкой грустью отвечает Обсидиан, — я сирота и прожил всю жизнь в приютском доме, в шестнадцать нашел работу, неплохую, но денег не хватало, я ещё и болен был к тому времени сильнее.       — А чем ты болен? — спрашивает Душенька, чтобы поддержать диалог.       Обсидиан немного мнется, замолкает и, неловко, будто стесняясь, произносит:       — У меня в голове, — его голос чуть понижается, будто это был секрет, — другие люди разговаривали, и я иногда видел странные картинки.       Душенька сглатывает. Знает он, что такое расстройство есть, видел и слышал, но вживую не сталкивался.       Он понимающе кивает.       — А потом?       — А потом меня уволили, жить стало не на что, я купил оружие на последние деньги и одним днем застрелил себя. На этом мосту кстати, — он кивает в сторону путей, — труп в воду упал, долго лежал.       Дыхание спирает.       Что.       Душенька неловко усмехается.       Хорошо, у его собеседника расстройство.       Это нормально, такое бывает.       Ему просто чудится, что он умер.       Это просто мысль, чужая глупая мысль.       Но Душенька вдруг чувствует запах морской тины, грязи и гнили, исходящий от сидевшего рядом, и его начинает мутить. Будто он действительно пролежал какое-то время под водой, будто его тело действительно уже не живое, а сам парень рассказывает реальную историю своей жизни и смерти.       По коже вновь проходится холод. Ему чудится, что на мосту мелькает чья-то фигура.       — Ты помнишь? — снова говорит Обсидиан, — как ты умирал?       — Я не умирал, — возражает Душенька.       Ему чудится, что на мосту сидит Дьявол.       Расстройство, небольшое расстройство.       — Но твоя рана…       И сколько неуверенности в чужом голосе, будто собеседнику пришлось открыть ему только что страшную тайну, лежащую на поверхности. И Обси тычет бледным худым пальцем ему в грудь, не касаясь, а лишь указывая.       Душенька опускает взгляд вниз — на собственное тело.       Огромное красное пятно, ещё совсем мокрое и алое, пропитавшее ткань насквозь. Душенька теперь чувствует, что невыносимая боль стоит в теле и бьет ему по голове набатом. У него в груди зияет дыра. В ушах оглушительный выстрел — воспоминание. И теперь он чувствует…

Гудящие от долгого бега ноги, разрывающий легкие воздух, солнце над горизонтом, страх. Голоса позади. Душенька быстр и самоуверен, но один точный выстрел, и ему больше не нужно быть быстрым и самоуверенным. Ноги подгибаются, кровь легкие заливает, он падает на траву. В носу запах воды и пороха.

      Глаза к мосту поднимает.       Там его собеседник застрелился и утонул.

Спи и плачь, прекрасный странник.

      А сейчас там сидит Смерть: смотрит на него черными бездонными глазами, с насмешливой улыбкой, будто ожидая момента, когда Душенька осознает, что бежать уже никуда не нужно.