Часть 7

Уже привычно девочка просыпается, не зная, кричала она наяву или во сне. Когти кошмара всё ещё терзают душу. Со всех сторон доносится только мерное посапывание и негромкий храп. Аралия негромко выдыхает, оглядывается и извлекает из-под кровати спрятанный днём тесак. Лезвие, тайком начищенное и заточенное, отражает узкий серп глядящей в окно луны. Пора. Свесив с кровати босые ноги, она разворачивает подушку и накрывает одеялом. Этого достаточно, чтобы при беглом взгляде показалось, что дочь Лоргана всё ещё в постели. Грудь едва шевелится на вдохе и выдохе: Аралии страшно даже в полную силу выдохнуть. Тебе нечего бояться ты знаешь как успокоить того кто проснётся Она трясёт головой, отгоняя навязчивое видение, в котором кто-то из служителей или послушников приподнимает голову от подушки, и тесак тут же входит ему промеж глаз, рассекая лицо надвое. Слабые руки наполняет странная, противоестественная сила. Девочка уверена: стоит нанести удар — чей угодно череп расколется, как спелый арбуз. — Нет, — шепчет она, когда тянется к задвижке задней двери. Как, как можно ощущать себя одновременно всемогущей и такой слабой?! Стоит чудовищному зову прозвучать, и она полетит к нему, как мотылёк к свече. И кому-то придётся сгореть, чтобы она сумела очнуться. Задвижка тихо скрипит, и Аралия замирает: слишком громко! Трясущиеся пальцы едва удерживают оружие, вдруг ставшее слишком тяжёлым. Идти придётся под покровом ночи, но так даже лучше: мало кто обратит внимание на одинокую фигуру, вместо плаща накинувшую на плечи и голову старое красное одеяло. Если повезёт, примут за полурослицу или гномку. Ночная прохлада окутывает, темнота укрывает. Больше нет страха, нет сомнений: только тёмные, мрачные улицы, лежащие между охотницей и будущей жертвы. Путь вырисовывается так последовательно: через поле, по задним дворам домов, к скалам, через которые легко перебраться, миновав стражу или даже закрытые ворота, вниз по переулкам, к закрытым дверям мастерской. Давящий внутренний зов не страшит, напротив, как нетерпеливый учитель, подсказывает, куда именно бить, чтобы для начала лишить голоса, где рассечь, чтобы сломить остатки сопротивления. Сердце колотится в диком предвкушении. О, она уже видит, как они упадут неподвижными тряпичными куклами, и как славно она поиграет с ними после — пока не вытечет из них последнее дыхание жизни, пока она не умоется в их крови, пока… Кто-то сквозь алое марево касается плеча, и, развернувшись, Аралия не думает ни секунды — взмахивает тесаком, рубя наотмашь. Некто вскрикивает, но не отступает, перехватывает её руки. Она бьётся и визжит, видя в сопернике не человека — препятствие, но её валят на землю, вдавливают лицом. Она рычит, выкрикивает бессвязные ругательства, пытается ударить локтем, но враг сильнее. Кровь кипит. На лбу проступает ледяной пот. — Пусти! Пусти меня! Она не видит больше ночи, не видит неба и скал — только багровый туман, застилающий взгляд. Когда марево отступает, девочка в ужасе видит знакомое лицо, рассечённое жутким порезом. Руки всё ещё заломлены за спиной и страшно болят. — Папа. Очень больно? Очень? — она всхлипывает, хочет потянуться к Лоргану, дотронуться до раны и вытереть кровь с его лица, но не может даже пошевелиться. Он отпускает дочь не сразу: только после того, как убеждается, что та больше не тянется к отброшенному в колючий куст тесаку. Вслед за ясностью и азартом приходит необъятный, тяжёлый стыд. — Тебе больно… — повторяет Аралия и плачет не успевая вытирать слёзы. — Больно. Но тебе, похоже, больнее. Как бы он ни был потрясён, Лорган старается звучать уверенно, когда просит поделиться с ним, рассказать всё. Она рассказывает, торопясь, боясь того леденящего спокойствия сильнее любой боли. — Мне снятся сны. Ужасные сны… Прохладный влажный ветер забирается холодком под кожу, щиколотки щекочет мокрая от росы трава. — В них я убиваю людей, папа. Я смеюсь над тем, как они кричат. Я вспоминаю эти сны, когда помогаю на кухне, потому что мне начинает казаться, что режу кого-то на части, и, и... Я хотела их убить. За то, что они сделали. Они убили его, папа, я уверена, они ужасные люди, они… Лорган без страха приобнимает дочь за плечи, гладит по голове. — Мир полон ужасных людей, милая. И мне знакомо это чувство. Желание остановить тех, кто причиняет боль, а не лечить без конца нанесённые ими раны. Но подумай вот о чём: если в ответ на свои страдания заставить мучиться других — станет ли в мире меньше страданий? А если исцелить страждущего? Всё это близко и знакомо, но едва воспринимается сейчас. — Может, — голос сильно дрожит, — Может, я — одна из этих ужасных людей? Если всё, чего я хочу — это ранить… Я — монстр, папа! Чудовище! — Тшш. Взгляни-ка. Вот сюда, на это дерево. Растирая по щекам слёзы ноющими руками, она покорно смотрит, как отец проводит рукой, не касаясь, вдоль колючей ветви. — Здесь мы с сестрой Яниссой нашли тебя много лет назад. Маленькую брошенную девочку, завёрнутую в красное одеяло. Аралия сильнее запахивает на себе одеяло — единственный след, связывающий её с прошлым — и думает, что, быть может, родители что-то знали о ней. Столь ужасное, что надеялись, что ребёнок умрёт от голода или сорвётся с обрыва. Она не говорит этого вслух, только слушает, пока Лорган горестно вздыхает. — Если бы оно не зацепилось за ветку куста, или не заметь мы тебя вовремя… Ты была вынуждена бороться за жизнь с первого дня, оставленная и брошенная. Скажи, как можешь ты быть чудовищем? Он крепко, по-отцовски, прижимает её к себе. Кровь, текущая из пореза на его лице, пачкает плечо. — Я не верю, что ты — ужасный человек. Отчаявшийся? Израненный? Запутавшийся? Быть может. Но ты не чудовище, девочка моя, и никогда не будешь им. Не в моих глазах. — Помоги мне, — лопочет она, как потерявшийся ребёнок в ночном лесу, — Научи меня… Я хочу спасать и исцелять! Я хочу быть такой, как ты! Хочу… — А я уверен, что однажды так и будет. — Лорган ободряюще улыбается, удерживая плачущую дочь. — И в этот миг я буду стоять рядом с тобой, гордый оттого, что зову тебя дочерью. Но даже если ты будешь кем-то другим, я никогда не отвернусь и не скажу, что ты — чужая для меня. Девочка по-детски шмыгает носом, задавая главный вопрос: — А если бы ты не успел меня остановить? Если бы я убила их — что тогда? — Тогда я встал бы рядом с тобой перед судом. И перед всеми сказал: это — моя дочь. И, даже если бы она низвергла солнце с небосвода и сожгла город дотла — она останется моей дочерью.

***

Нести на себе бремя чужих страданий никогда не просто. Особенно если жертва по глупости продолжает цепляться за своё болезненное существование и так жестоко противится своему освобождению. Тот глупец уснул, но не услышал колыбельной: как ни старалась Аралия петь, в горле вставал кровавый ком, а перед глазами плыло. Так бывает, когда сопротивляющийся противник вонзает нож тебе под рёбра и проворачивает, раздирая внутренности. Под рукой не нашлось целебного зелья: единственным лечением стала кое-как наложенная трясущимися руками повязка. Едва видя, девушка шла по ночным улицам, сама не зная, куда. Знала только, что в таком виде не может вернуться в храм. Служители Баала — не семья, а дикая стая. Увидев предводительницу раненой, они набросятся и разорвут её на куски. Аралия даже уверена: она знает, чей кинжал воткнётся ей в спину первым. «Умереть?.. Вот так нелепо? Ничего не добившись?» Она делает ещё шаг, упрямясь, и сдаётся, медленно опускается на землю возле заброшенного сарая. Касается повязки, уже потемневшей и влажной на ощупь. Кровь продолжает идти. Кто-то водит рукой перед лицом, слегка трясёт за плечо, пытаясь достучаться. Затем, чертыхаясь, поднимает на руки, и тьма накрывает, как чёрная волна. Аралия изредка выныривает из забытья, видя над собой то небо, то тесно прижимающиеся друг к другу крыши, то расплывающееся лицо — хорошо знакомое, и, кажется, обеспокоенное. Открыв глаза снова, она видит низкий потолок и слышит голоса. Говорят двое. Хочется повернуться, но мышцы сковала слабость. Одеревеневшая, как у трупа, шея не гнётся. — Ты исцелишь её. — говорит Энвер Горташ, отчётливо проговаривая каждый слог. Его невидимый собеседник бормочет что-то о том, что лечение стоит денег, на что следует грохот удара и вскрик. — Я похож на человека, с которым стоит торговаться? Приступай, если не хочешь работать со сломанными руками. — Ты не посмеешь, — мужской голос звучит неожиданно визгливо, точно его обладатель скорее убеждает сам себя, — Тебя арестуют! — Ну что же ты. Разве так разговаривают с теми, кто мог бы стать твоими друзьями? — за обманчиво-ласковым смехом следует ещё один удар. — Закричи снова — и скоро встретишь своего бога. Воздух стремительно наполняет лёгкие, когда груди касается исцеляющий свет. Аралия хочет устремиться к нему, хочет поблагодарить за помощь, но вместо этого проваливается в долгий сон. Пробудившись, она смотрит во всё тот же потолок. Свет, бьющий из окна, не изменился. Она не знает, прошло ли пять минут, пять часов или пять дней. Жреца больше нет рядом, но Энвер здесь, в той же комнате. Ещё не видя, что она очнулась, он сидит за письменным столом в углу и что-то чертит на листе. Он оборачивается на шорох одеяла, и Аралия впервые видит в его лице неприкрытую радость и облегчение — слишком сильные эмоции, которые он не сразу успевает спрятать. — Что ж, жрец честно выполнил свою работу, — Энвер смеётся, откидываясь на спинку стула. — Может, даже слово бы сдержал, но безопасность превыше всего. Надо будет не забыть его выпустить. — Т… Ты мог отнести меня к отцу. В храм Илматера. — Не хотел рисковать. Это слишком далеко, а ты уже умирала. А ещё они бы спросили, что случилось и кто я такой. У меня не то настроение, чтобы вести долгие беседы с илматари. — Я тоже чту Илматера, пусть и своим путём. Но меня ты спас. Он садится на кровать, берёт её ладонь в свою и легко, несколько церемонно целует. — Ты — другое дело. Моя дорогая возлюбленная и соратница, которую я не желаю так легко терять. Самая прекрасная и верная из убийц. Слабость ещё не отступила окончательно, но Аралия находит силы сесть и уткнуться лицом в его шею. Удушающий аромат духов щекочет нос, и она едва не чихает. — Такой странный запах. Жутко сладкий. — Что поделать, — Энвер усмехается. — когда ты беседуешь с дворянством, приходится соответствовать. Пока от тебя пахнет кровью и железом — ты наёмник и чернь. А вот такие мелочи… О, они показывают подобающий статус. Неоконченное письмо, содержащее недвусмысленные намёки на шантаж одного из мелких дворян, ещё долго лежит на столе, пока Энвер перебирает её волосы и не отходит ни на шаг. Аралии хочется верить, что дело не только в их общем плане. Хочется верить, что он за неё испугался.

***

Знатные дамы и господа переговариваются вполголоса. Они косятся на вошедшую в последний момент группу странных людей, возглавляемую женщиной в потрёпанном красном платье. Аралия легко идёт по проходу. Сердце бешено стучит. Сомнения и страхи отступают. Ей хочется забыть обо всём, что случилось, о причинах её нахождения здесь, о том, что ей положено считать его врагом. Она пришла не затем, чтобы сражаться. Не затем, чтобы нести новую боль. Она невольно протягивает руку, нежно вырисовывая контур его силуэта, улыбается подёргивающимися губами и не замечает взглядов дворян, полных непонимания, а то и отвращения. Он рядом. Совсем рядом. Наконец-то, после всего, они снова вместе, снова… — Да здравствует эрцгерцог Энвер Горташ! Соратники в недоумении оглядываются на неё, чей полный искреннего восхищения крик легко перекрыл не самые уверенные возгласы толпы. Энвер оборачивается слишком стремительно на фоне привычной степенности. Он привык держать лицо: ни один мускул не вздрагивает, когда их взгляды встречаются. Но и Аралия слишком хорошо его знает: привыкла считывать эмоции по малейшему движению губ и лёгкому прищуру. Он боится поверить, но рад её видеть. Действительно рад.