Часть 8

Не всегда жизнь — это благо. Иным она послана как проклятие. Двенадцатилетняя девочка сидит возле узкой койки. Едва тлеет единственная свеча, почти не дающая света. Отточенным, почти машинальным движением она тянется к тазу с водой, чтобы сменить мокрую тряпку на лбу больного. Бездомный старик, которого служители храма нашли в беспамятстве на ступенях, лишь хрипит. Когда Аралия почти забывается дрёмой, он кричит, и она тотчас дёргается, вскакивает, но не может ничем помочь — разве что сменить повязки на кровоточащих язвах. Сколько ни промывай, из ран сочится желтоватый гной. Стоит потянуть слишком сильно за присохшую повязку — из нутра бродяги рвётся совершенно животный вой. В храме не знают даже его имени, потому что старик не смог представиться. Аралия не уверена, понимает ли он, что его пытаются лечить, или в его воспалённом мозгу её манипуляции выглядят пыткой. — Ты поправишься, — уверяет она, сама не веря сказанному, скорее по какой-то усталой привычке. Гнойные струпья покрывают несчастного бродягу с ног до головы, на нём вовсе не видно живого места. Даже милосердным жрецам ясно, что пришёл он к храму не за излечением, а за лёгкой смертью. Но под рукой нет лекарств, что облегчили бы его боль. Поэтому остаётся только разговаривать с ним, воющим от боли, и стискивать зубы, чтобы всё ещё видеть в нём человека, а не конвульсивно бьющееся воплощение агонии. — Я рядом, — повторяет Аралия, держа старика за руку. — Хочешь, спою тебе? На миг он замолкает. Шевелится слабая надежда: он слышит, понимает. Волнуясь, девочка облизывает пересохшие губы и начинает напевать первую пришедшую на ум мелодию. Простые мычащие звуки без слов, раз за разом перебиваемые мучительными воплями, из-за которых старика пришлось разместить в стороне от остальных больных, о которых заботятся старшие жрецы. Аралия закрывает тяжёлые веки и поёт всё громче, всё отчаяннее. Сердце бьётся в грудной клетке, готовое взорваться, разворотить рёбра и исколоть все внутренности. Его невозможно защитить, невозможно спасти. Боль умирающего старика проникает червями шевелится под кожей, жжёт душу негасимым пламенем. Боль, которую нужно забрать, остановить… Она продолжает петь, когда тянется за подушкой, когда кладёт её на лицо обессиленному больному и с силой прижимает. Руки дрожат от напряжения, но старик дышит, всё ещё может дышать. Его крики не изменились, но теперь в них чудится одобрение. — Я не могу, — бормочет Аралия, в ужасе отшатываясь. — Это наваждение. Это просто бессонная ночь. Я не должна. Больной поворачивает голову и смотрит на неё. Светлые глаза с полопавшимися сосудами кажутся необычайно яркими, и в них видится мольба. Тогда она снова стискивает подушку и на этот раз наваливается всем весом. Неразумный старик отчего-то дёргается, силится отпихнуть её: не иначе как слепой инстинкт взял над ним верх. Аралия продолжает петь. Колыбельная перекрывает глухие вопли, возню от его вялого сопротивления. Руки-ветки царапают запястье, но не могут даже как следует ухватиться, пока, наконец, не опускаются и не замирают. Глотая слёзы и давясь, Аралия поёт и кладёт руку на грудь старика, ещё тёплую, но неподвижную. Она бережно укладывает его, распрямляя скорченные конечности, закрывает глаза, и всё это время продолжает звучать песня. Она, уже хриплая и ослабшая, всё ещё исторгается из губ девочки, когда приоткрывается дверь, и в дверном проёме показывается отец. Он осматривает старика, тяжело вздыхает и готовится отдавать распоряжения для похорон. — Он уже мёртв, милая. Можешь больше не петь. Аралия замолкает и поднимает на отца полные слёз глаза. — Ему стало лучше, правда? Теперь он со своим богом. Ему не больно. Правда же? Её утешают, похлопывают по спине. Кажется, говорят, что старику всё равно недолго оставалось. Аралия едва слышит, постепенно осознавая совершённое. Одним глазом, поверх родительской руки, она смотрит на умиротворённо лежащего старика. Такого спокойного и тихого, словно наконец-то пришёл к нему долгожданный сон после изнурительного дня.

***

В этот вечер они могут позволить себе немного близости, не столько физической, сколько душевной. Энвер Горташ, погружённый в расчёты, откидывается на спинку стула. Иногда он что-то рассказывает и объясняет. Аралия слышит это сквозь полудрёму, сидя на полу и уложив голову на его колени. Она не очень хорошо разбирается в тонкостях инженерии, но понимает по интонации, насколько это важно. Энвер активно жестикулирует, улыбается, как ребёнок, и выглядит счастливым. — Только представь. Совершенная машина, способная выслеживать нарушителей, подчиняющаяся каждому приказу. Один мой Страж заменит с десяток тренированных Кулаков. Их даже не понадобится захватывать: сдадутся сами. Дураки чрезвычайно падки на обещание защиты и безопасности. Она разглядывает чертежи отдельных деталей, металл, переплетающийся с нервами, и с трудом решается задать вопрос: — А их сознание? Энвер растерянно моргает, точно впервые об этом задумался. Неспешно чешет щетинистый подбородок, обдумывая ответ. — Ты смог бы сделать так, чтобы они спали? Видели сны? — уже настойчивее продолжает она. Возлюбленный гладит её по спутанным волосам медленнее, чем раньше. — Занятные у тебя идеи. Но это не входит в изначальную конструкцию. К чему тратить время на то, что не сделает моих Стражей эффективнее? За годы их близости Аралия научилась понимать его, как никто другой, и даже говорить на схожем сухом языке. Это было нечто чуждое любому последователю Илматера. Даже отец вряд ли отыскал бы в нынешнем Энвере нечто светлое, что стоило бы спасать. Но она — другое дело. Она знает подход. — Ты сам говорил, что люди готовы защищать то, что любят, до последнего вздоха. Так почему не обезопасишь себя? Если ты подаришь им прекрасный сон, разве не захотят они в него вернуться? Не дав ей договорить, он смеётся, едва не задевая локтем чернильницу. — Может, в этом что-то есть. Даже поэтичное, если угодно. Совершенная клетка для разума. Вечный плен, на волю которого сдаются добровольно. И это я слышу от той, кто считает себя илматари. Есть и обратный недостаток: он тоже знает, на что надавить, и, в отличие от неё, опытен в подобных беседах. Аралия опускает голову, как неподготовленная ученица перед строгим учителем. — Нигде и никогда я не видела более блаженных и безмятежных людей, чем спящие. Если бы их сон не прерывался, если бы был неотличим от реальности… Они бы не знали страданий. Разве это не удовлетворило бы и твоего бога, и моего? Она тяжело сглатывает, разглядывая линии его схем. Это просто чернила и уголь на бумаге, но Аралии чудится, что от них пахнет свежеразделанным телом, вскрытым черепом и ржавыми пыточными тисками. — Ты не думал, что будет, если они случайно очнутся? Осознают, что с ними сделали? Я не хочу, чтобы твои собственные Стражи тебя разорвали! Отстранившись, он встаёт. Его силуэт, окутанный недавно приобретённым костюмом из чёрного бархата, чётко вырисовывается на фоне окна. — Случайности исключены. В том и прелесть моей разработки. Люди, даже самые любящие или запуганные до полусмерти, несовершенны. Они ломаются. Предают. Вонзают ножи в спину. Да ты сама знаешь, сколько во Вратах самого разного сброда. Но я исправлю это недоразумение. Эффективнее, чем справился бы Баал. Рука сама вскидывается, готовая нанести удар, и Аралия кусает себя за ладонь, впивается зубами, силясь вернуть контроль. Энвер улыбается: ему нравится испытывать границы дозволенного. Он вглядывается в её остекленевшие глаза, словно видя в них Лорда Убийств, которому откровенно бросает вызов. — Твой отец не видит в этих существах потенциала. Они для него — свиньи, которых нужно разделать на бойне. А я вижу, Аралия. Вижу, сколь многого можно достичь, если выдрать их пустое нутро и переделать во что-то более совершенное. Когда он рассуждает о подчинении с такой страстью, Аралия почти теряет смысл его слов. Она — пустая ракушка, из которой выели всё живое. Ей остаётся только слушать. Подчиняться. И Энверу она поддаётся охотнее, чем Баалу, который ненавидит нахального избранного Бейна за то, что не может прямо сейчас приказать дочери изодрать в лохмотья его открытое горло. — Впрочем, есть зерно истины и в твоих словах. Я продумал многое, но вдруг вмешается что-то ещё? Непредвиденная переменная в этом уравнении? Случалось мне видеть, как рушатся величественные замки, и всё из-за того, что в основании по ошибке заложили слишком хрупкий камень. Да… Невозможно предусмотреть всё. Тем более — для экспериментального образца. Он продолжает бормотать, ходит по комнате из стороны в сторону, ведя дискуссию уже скорее с самим собой. Аралия кусает кровоточащие губы: отцовский гнев отступает, но она знает, что уже скоро придёт новая расплата. Новые жертвы на алтаре, чья смерть должна быть страшнее, чем у предыдущих. Энвер нужен им. Пока — нужен. За уверенными речами целеустремлённого бейнита, за его делано величавой походкой Аралия видит всё того же мальчика, которого собственные родители продали дьяволу. Мальчика, который боится всего, что не способен сломать и подчинить. Она тянется к нему, шепчет, слизывая кровь с изгрызенных губ, влажно блестящих, как кусок сырого мяса: — По-твоему, машины лучше людей? Он слегка изгибает бровь: — В том, что касается исполнения приказов? Безусловно. Поднявшись с пола, Аралия приближается и кладёт руки на его плечи, не зная, ведёт ли её жажда прикосновений или жажда подарить утешение. — Но ты сам — человек. И чувства, которые те испытываешь — это чувства человека, а не «конструкции». Его глаза закатываются в лёгком раздражении. — Уверяю, ты сильно переоцениваешь людей. Ты, я… Все мы устроены просто и схоже. Большую часть слабостей из нас можно выкорчевать, как сорняк. Чем я, вполне успешно, занимаюсь. Впрочем, есть одна недоработка, которая останется со мной навсегда. Энвер выдерживает долгую паузу, которая, кажется, тянется вечность. С тёплой улыбкой грубая ладонь, вся в россыпи подсохших чернильных пятен, касается щеки. — Ты. Дочь Баала, от близости с которой я позволил себе не отказаться, несмотря на то, что иногда её выходки здорово мешают моим планам. Несчастная леди Глацвер. Стать жертвой столь ужасного ограбления… Говорят, бедняжку оглушили, разбив о её голову хрустальный графин, а после ударили отколотым горлышком около сорока раз. Слуги целую неделю не могли отмыть паркет, — он цокает языком, прекрасно зная, кто на самом деле оборвал жизненный путь богатой вдовы. — Капитал её покойного мужа мог бы неплохо послужить моему делу, знаешь ли. Аралия скалится, вспоминая, как проклятая аристократка никак не хотела умирать. Она напоминала жука с жёстким панцирем, который никак не трескался, с какой силой не стучи по нему подвернувшейся книгой. Тот жук так приятно хрустнул, когда угол переплета разломал его надвое — и так же приятно было, когда бьющееся тело затихло на полу прихожей. — Есть и другие пути заработать. Не включающие в себя брак по расчёту. — И, судя по всему, мне придётся их рассмотреть — благодаря моей ревнивой милой убийце, — он оглаживает её лицо вдоль челюсти, размазывает кровь на губах. Ему, кажется, нравится, когда Аралию трясёт от злости. Так же, как ей нравится видеть его спокойным, открытым и задумчивым, вовсе не похожим на хладнокровного тирана. Утешая, он берёт обе её ладони в свои и медленно, торжественно проговаривает. — Думай о них как о чём-то временном. Когда мы закончим, Аралия. Когда наш блестящий план сработает… Весь мир будет лежать у наших ног. В нём не останется никого, кто мог бы воспротивиться, и никого, равного нам. Каждый, от грязного бродяги до величайшего волшебника, станет пылью под нашими ногами. Ощущения обиды, ревности, предательства испаряются под жаром этих слов. Она целует его руки и жмётся ближе, не желая уходить. Но тёмный зов тянет прочь, на холодные ночные улицы, где завывает ветер. Переулки полнятся плещущейся в живых мясных мешках кровью, так умоляющей выпустить её наружу. Отец злится.

***

После такого долгого пути Аралии мало. Мало знакомой сильной руки на плече, знакомого удушливо-сладкого запаха, знакомого голоса, приказавшего разойтись служителям Бейна. Замершие у стен Стальные Стражи стоят безмолвными громадами. Она не знает, могут ли они видеть и осознавать, но отчего-то ей неловко под их безглазым взглядом. — Признаться, я полагал, что ты мертва. Но затем мне донесли о женщине, устранившей Кетерика и завладевшей его камнем. Описание было схожим, но это походило на случайное совпадение. Я не понимал твоих действий. Ни причин, ни мотивов. Без предупреждения Энвер перегнулся через письменный стол и поцеловал её, от растерянности не успевшую ни ответить на поцелуй, ни прикоснуться. Отстранившись, он задумчиво облизнулся. — Надо же. В самом деле ты. — А кого ты ожидал увидеть? — Аралия дотрагивается до губ, которые ещё покалывает, медленно проводит по ним кончиками пальцев. Напряжённые плечи Энвера заметно расслабляются. — Орин. Натянувшую твоё лицо, чтобы поглумиться напоследок. Но, сдаётся мне, она не стала бы терпеть, вздумай я её поцеловать, и попыталась бы разделать меня как барана, едва ушла стража. Даже в мимолётной ласке не было страсти — только выгода и расчёт. Всё так же, как и раньше, но отчего-то сердце болезненно сжимается. Аралия недоумённо касается своей груди, не понимая и страшась этого нового, не укладывающегося в привычную картину чувства. Энвер, заметив, как она отводит взгляд, обходит стол и заключает её в объятия. Так же, как раньше, она невольно чихает и морщится от резкого запаха его духов, но всё равно утыкается лбом в его шею, надеясь, что исчезнет странная, сосущая пустота, раскинувшая скользкие щупальца по всему естеству. — Я не помню, — шепчет она, крепко вцепляясь в его одежду. — Не всё. Всё так запутано. Случайные вспышки среди темноты. Эта дрянь в моей голове… Но знаешь, что я помнила? Всегда, даже когда не осознавала? Убей его он не ждёт удара он думает ты безопасна ну давай же УБЕЙ Аралия всхлипывает, отмахиваясь от голоса Баала, как если бы тот стоял рядом во плоти и шептал свои безумные приказы ей на ухо. — Я помнила, что люблю. Не знала, кого. За что. Почему. Просто… мучилась и знала, что должна вернуться. Назад. К тебе. Но сейчас… УБЕЙ ЗАБЕРИ ЕГО КАМЕНЬ УНИЧТОЖЬ ЕГО ОН СЫГРАЛ СВОЮ РОЛЬ — Мне лучше уйти. Уйти, пока я не потеряла контроль, пока отец… — Энвер вскидывает руку, прося замолчать, и сжимает её в объятиях ещё крепче. Так держат не возлюбленных, а бешеных зверей, жаждущих вырваться. Волна безумия уже поднимается, готовая захлестнуть. — Пусти. Он прикажет убить тебя, и я не смогу остановиться, ты знаешь! УБЕЙ ДАЛЬШЕ ТЫ СПРАВИШЬСЯ БЕЗ НЕГО Подавляющий рёв Лорда Убийств бьётся под черепом, как колокольный набат. Она пытается ударить, но её стискивают ещё сильнее. Затейливые узоры на золотых наручах больно впечатываются в лопатки и поясницу. — Таковы покровители, дарующие тебе силу, — он говорит вкрадчиво, слегка отстранённо, но косится краем глаза на замерших Стальных Стражей. — Они используют тебя, как удобный инструмент для своих амбиций. Но, как только ты получишь от них всё, что нужно, может настать момент, когда стоит бросить им вызов. Сама мысль кажется настолько безумной, что на миг зов затихает. Аралия смотрит на Энвера, широко распахнув блеклые глаза. — О чём ты… — Просто рассуждаю. Теоретически. Сама знаешь, люблю побеседовать о высоких материях. Твои, хм, приятели по вере доставили мне массу неудобств. А ты знаешь, как я привык поступать с источниками проблем? — Ты избавляешься от них, — покорно повторяет Аралия, давно заучившая этот жизненный урок. — Наша основная проблема в том, что твоей камень теперь у Орин. А он, как ни прискорбно, нужен для реализации нашего плана. Аралия молчит, но душа её воет, живьём раздираемая на куски. Половина её тянется к подземному храму, пропитанному кровью, и требует для наглеца возмездия за всю непочтительность и пренебрежение. Другая рыдает под сводами храма Илматера, там, где она стояла над истерзанным трупом отца Лоргана, уже зная, кого проклинать и кому безоглядно мстить. Эта, вторая, половина неё, так давно отвергнутая и странным образом всплывшая со дна фрагментированной памяти, держится за Энвера, как за последнего, кто может заставить заткнуться этот проклятый голос, заглушить его вкрадчивым и ласковым: — Кому, как не моей драгоценной убийце, разобраться с недостойными последователями? Ты знаешь, где их искать, и знаешь их уловки. Ты справишься. Ну же, любовь моя. Ещё совсем немного. ВЫРВИ ЕГО ЯЗЫК ПУСТЬ ЗАХЛЕБНЁТСЯ В КРОВИ Аралия кивает, не до конца уверенная, какая из половин одержит верх, как только её отпустят, сжимает и разжимает похолодевшие пальцы. По центру, там, где от души остались лишь несколько натянутых нитей, готовых вот-вот лопнуть, нечто чуждое. И, похоже, не личинка тому виной. Нечто незначительное, о чём Аралия не думала ни в одной из прежних жизней. Возможно — она сама.