Глава 1

      Цинхуа уже порядком не понимал, зачем регулярно захаживает к Юаню. Их встречи начинались и заканчивались одинаково: Юань бесился. По любой причине.       Он вспоминал главы, написанные Цинхуа ещё в бытность «богом» этого мира, и разносил каждое предложение и каждую идею в пух и прах. Он сетовал на бульварные романы этого мира, подкидывая в воздух бумагу и кисти. Он злился на монстра, поселившегося в бамбуковом лесу, ведь тот всё никак не перестанет шастать вокруг хижины. Юань не злой, но разозлить его очень легко.       Как он только не называл в своих речах бездарных писак, придумывая всё более изощрённые унижения — настоящий учëный муж. Как он только ни изворачивал разговор, чтобы назвать Цинхуа никудышным автором. И в кого он только не метал молнии, если пребывал в скверном настроении: Лю Цингэ его смазливым лицом раздражает, Юэ Цинъюань долго на письма отвечает, у Ци Цинци никакущий вкус в чае, Вэй Цинвэй шутить так и не научился.       Но Шэнь Юань совсем не злой. Братец всегда был таким вспыльчивым, здесь же вынужден играть на публику, сохраняя образ спокойного и строгого наставника. Но стоило им остаться наедине — он сразу отпускал душу. Цинхуа не воспринимал его слова так уж серьёзно и тем более близко к сердцу. Юаню надо выпустить пар, ведь больше не с кем!       Иногда Цинхуа даже любил подливать масла в огонь, споря с Юанем.       — «Мороз крепчал»? Маразм у тебя крепчал! Кто так главы начинает? — недовольствовал Юань, тряся перед лицом Цинхуа рукописью. — Первое предложение и тут же вздор. Умеешь же ты настроение подгадить, бездарь.       Единственное, для чего Цинхуа написал и принёс рассказ Юаню — поглядеть на реакцию. В рассказе не было особого смысла, даже редактура как таковая намеренно отсутствовала, чтобы Юань подивился на грубые ошибки.       — Оно со вторым хорошо идёт, — невинно пролепетал Цинхуа.       — Создателю «Утра в весеннюю ночь» стоит захлопнуться, чтобы проблем поменьше было, — огрызнулся Юань. — И чем оно лучше? «Бушевала стужа»? Да ты этим и трехлетку не привлечëшь!       Шэнь Цинцю совсем не тот же человек, что и Шэнь Юань. Цинцю элегантен и хладнокровен, а Юань от не того слова грыз ногти и тряс веером.       Всякий раз, как Юань вëл себя, словно истинный глава Цинцзина, все замечали лишь его маску: напускное благородство, осторожность, последовательность. Один Цинхуа смотрел и видел, как человек под этой маской дрожал, словно осиновый лист. Запутавшийся и вечно в напряжении, как натянутая струна гуциня. Он мог изображать хладнокровие сколько влезет, но Юаню никогда не утаить от Цинхуа своё истинное лицо.       — А как тебе завязка?       — Да с твоим слогом лучше сразу развязку устраивать, — пробурчал Юань.       — Просто признай, что тебе не нравятся мои работы только потому, что мы сами застряли в одной из них.       — Я чуть три чёртовых раза не наткнулся на твои любовные ловушки! Был бы ты поменьше спермотоксикозником!..       — Я писал это исключительно на аудиторию, — оправдался Цинхуа, всплеснув руками. — Кто же виноват, что таких любителей, как ты в массе больше, чем кого-либо другого. Я бы, наверное, в боевики переписался, если бы...       Юань замахнулся и со всей силы ударил его веером по макушке. Раздался громкий глухой треск.       — Братан, ты мне что, голову проломил? — заскулил Цинхуа, хватаясь за неё.       — Лучше б твою голову! — небрежно фыркнул Юань.       Его веер надломился пополам, и Цинхуа безмолвно поблагодарил свою крепкую макушку. Больше Юаню нечем бить и нечем размахивать, значит, теперь он наконец вникнет в текст.       А завязка, в самом деле, проста, как два пальца. Между двумя молодыми людьми с детства не стихает вражда. Один — рождённый в голодную зимнюю пору сирота и талантливый резчик по дереву, чье искусное умение остаётся тайной для широкой публики; никто и никогда не просил его о чëм-то большем, нежели о маленьких глупых статуэтках. Второй — сын местного толстосума, не имеющий привычки что-то долго у себя хранить, сорящий деньгами направо и налево; словом, баловень, издевающийся над резчиком за бездарность его работ.       — О, помилуй, — Юань тяжело вздохнул и протёр глаза. — Мне не кажется, это взаправду? Ты что, написал о?..       — Все совпадения случайны, — заявил Цинхуа. — Не суди книгу по обложке.       Юань смерил его прожëнным недовольством взглядом и процитировал:       — «Неужели ты снова удостоил нас своей работой, господин резчик? И года ждать не пришлось! Я-то подумал, что в тебе наконец проявились зачатки разума или хотя бы милосердия, а потому ты и перешëл в более подходящую для тебя стезю, например, портить у людей представления о самом светлом...»       — Я знаю, что там написано. Я же это и писал.       — Да ты почти подчистую один из моих отзывов скатал! — возмутился Юань. — Даже не потрудился, взял один из самых популярных!       — Да не сказать, что из популярных, — Цинхуа подал плечами. — Глава четырëхсотая, третий комментарий по счëту...       — Лучше б свой сюжет запоминал так же, как мои отзывы! Почему я должен тебе всë объяснять?       Да, Юань очень злился на то, что Цинхуа совсем не помнил о первом появлении Ша Хуалин. О том, что же такого произошло меж главой Юэ и Шэнь Цинцю, что они в таком сильном разладе. И сильнее всего Юань злился на то, что Цинхуа не знал, как отсюда выбраться и как гарантировать себе жизнь.       Одна загвоздка: Цинхуа помнил. Его память не очень щедра и всеобъемлюща, как у Юаня, однако же он не мог и при желании забыть о Ша Хуалин! Точно не мог забыть о несчастном прошлом Шэнь Цзю и шисюна Юэ. И Цинхуа помнил многое, даже смерть Лю Цингэ в пещерах Линси, которой не случилось благодаря ему и Юаню.       Просто Юань очень смешно злится, когда думает, что Цинхуа никчëмен.       — Продолжай, продолжай, — поторопил Цинхуа.       Всё действо было беглым и слегка сумбурным. Резчик и мажор перебрасывались колкостями, сталкиваясь друг с другом самым чудным образом: то в городе на ярмарке, то у пустого лесного озера. Юань не переставал критиковать всё. Язык, поведение героев и, самое главное, отсутствие какого-либо смысла.       — Каюсь, раньше было лучше! — выдал Юань. — Раньше было плохо, но хоть ясно было, к чему всë идёт! Бинхэ и какая-то женщина — и дураку понятно, что всё ради постельной сцены и какого-нибудь поцелуйчика. А тут! Два каких-то идиота спорят!       Цинхуа тихо прыснул, и Юань указал на него пальцем.       — Я знаю, что они с нас слизаны! Да только почему жертва здесь ты? У кого из нас кровь из глаз шла от вычитки твоей писанины? Кто из нас читал все эти отвратительные эпитеты и коитусы?       — Я не заставлял тебя читать.       — Меньше слов, больше усердия!       Над сюжетом Цинхуа, на самом деле, не думал долго. Он изначально хотел, чтобы это было о них — о творце и главном его ненавистнике. Пример из жизни, можно сказать. Кроме, конечно, последней части, реакцию на которую Цинхуа предвкушал.       — Ох, отлично, они снова в мастерской! — Юань выплеснул руками. — «Его лицо перекосилось от праведного гнева: он, уважаемый член общества, снова загнан в мастерскую никудышного резчика, словно птица в клетку!» Знаешь, будь у меня больше выбора, я бы с тобой в комнате не сидел...       Цинхуа поджал губы, не зная, смешно это или обидно. Юань, безусловно, лукавил. Ему никогда не хватало внимания, ему бы не хватило и мировой славы, чтобы насытиться, а иначе почему он денно и нощно писал разгромные рецензии на каждую новую главу? Он ждал, что на него обратят взор, ведь он буквально единственный, кто возмущался. Белая ворона и чëрная овца в одном лице, отчаянно ищущем реакции, гнева, споров — всë, кроме безразличия.       У них и впрямь нет выбора, они застряли здесь только вдвоëм. Но всё же Юань юлил. Для него внимание — это величайшая ценность, даже исходи она от самого ненавистного автора. Он бы ни за что не прошëл мимо в прошлой жизни, если бы знал его в лицо. Он бы высказал всё, он бы вспылил, он бы искал скандала, на который у Цинхуа в прошлом не хватало времени.       И с какой-то стороны Цинхуа даже жаль, что он не способен в полной мере удовлетворить эту потребность Юаня во внимании. К сожалению, этот мир вовсе не нацелен на исполнение их желаний, точно не их. Но Цинхуа мог попытаться. Надежда — единственное, что у него было и осталось.       — «На самом пике злобной словесной перепалки он заметил, как мозолистые широкие ладони резчика сжались в кулаки». Неужели! Это что, на самом деле боевик? — Юань сказал это с долей приятного изумления и, смутившись, тут же себя поправил: — Я уже ожидаю, насколько он будет плох. У тебя что с опытом в деле, что без него выходит одинаково паршиво.       — Я неплохо заведую пиком, — подметил Цинхуа.       — Ну да, попробуй на досуге ещё своих учеников манерам поучить, — съязвил Юань. — Может, тоже неплохо получится.       И чего он возмущается? Адепты и адептки Аньдина не отличались учтивостью, главное, чтобы отличались послушанием и силой воли.       — «Он краем глаза заметил резкое и стремительное движение: наверняка у резчика, наконец, закончилось всякое терпение и всякая скудная вежливость, и потому он решил завершить это всё силой, единственным, что ему было знакомо», — Юань деловито прищурился, готовясь разнести всё в пух и прах. — Надеюсь, ты знаешь, что в нашей перепалке тебе не победить. У кого Сюя, а у кого пустые ножны.       Они не пустовали, но Юань предпочитал говорить, будто Цинхуа с собой меча и не носил. Что с ним, что без него, мечник Цинхуа в любом случае никудышный.       — «Не успел он что-либо сделать — только подумать о том, как же этому проклятому бездарю не повезло связаться с ним, с его семьёй, о том, что будет конец его неудачной карьере и свободной жизни — и резчик впечатал его спиной в каменную стену».       Юань устал от долгих ненужных описаний, однако продолжал читать, слово за словом. Он нахмурился, его лицо стало строгим и критикующим.       — Ох, я уже ожидаю... Ты меня даже не удивляешь. Почти та же скукотень, что и прошлые твои потуги в боëвку.       — Знаю, — кивнул Цинхуа.       — Сам послушай! «Лицо резчика оказалось напротив, разгневанное, а в глазах поблëскивало нечто дурное, недоброе. Не прошло и мгновения, и ласточка взвизгнуть не успела, как резчик схватил его за грудки, со всей силы утянул вниз и впился губами в чужие губы, принеся с собой вкус...»       Юань оборвался на полуслове и перечитал ещё раз в замешательстве. Он сжал рукопись так, словно намеревался порвать, взгляд его бегал по бумаге вновь и вновь, стараясь найти иное объяснение написанному. Но его не было. Между героями произошёл что ни на есть каноничный момент признания через поцелуй во время конфликта. Правда до признания Юань ещё не дочитал.       На какое-то время у него отнялся дар речи, и потому Цинхуа, аккуратно выхватив свою творение из его рук, продолжил:       — «Что? — его глаза прикрывали пышные чëрные ресницы, едва дрожащие. — Думаешь, ты мне нравишься?»       «Ни за что!»       «Именно, — тяжёлый выдох потряс тишину комнаты. — Ты мне не нравишься, ни капли, ни одной своей поганой чертой характера. Но ты привлекаешь меня: так, как женщина привлекает мужчину, как жена привлекает мужа, как...»       — Заткнись! — вдруг вскрикнул Юань, и Цинхуа поднял взгляд со своей рукописи.       Белоснежное точëное лицо Шэнь Цинцю приобрело багровый оттенок, наверняка впервые такой яркий, наверняка впервые — от смущения. Цинхуа невольно хихикнул и прикрыл рот рукой в тщетной попытке это скрыть. Юань вспыльчивый и, наверное, ему не составит труда сию же секунду найти новый веер, дабы вмазать Цинхуа по голове.       Хотя веер Юаню, конечно, будет жалко.       — Что с тобой? — слегка растерялся Цинхуа. — Это ли не то же самое, что ты читал больше сотни глав подряд?       Он был готов ко многим реакциям Юаня, но не к такой. Ему казалось, что у Юаня на подобного рода литературу уже своеобразный иммунитет, иначе как он прочитал от корки до корки весь этот роман? Сидел, весь красный с потеющими ладонями и поджатыми губами?       — Нет, абсолютно! — выпалил Юань, злобно щурясь.       Из-за того он стал ещё несуразнее — благородный учёный, чей лик всегда оставался неизменно спокойным, раскраснелся со сцены поцелуя. Самого, в общем, целомудренного, что мог написать Цинхуа.       — Думаешь, стало лучше?       — Самолëт! — Юань повысил голос, вдавив им Цинхуа в место. — С какого ляда ты перешёл с простой порнушьей лабуды, до... этого? Головой ударился?       — Ну братан, в самом деле, ты подумай, — издали начал Цинхуа. — Я всегда писал такие работы с мужчинами и женщинами, я набил руку. А это, сам посуди, всего на один пункт отличается от моих прошлых работ. Поэтому это, по сути, как ни на есть хорошо подходит и прошлому моему...       — Там два мужика, Самолëт! Обрезанные рукава!.. — Юань между желчными комментариями едва успевал вдохнуть. — Ты никогда... Почему не две женщины, Самолëт? Ты так часто описывал новых сестричек что, знаешь, если бы они резко выбрали друг друга вместо главного жеребца то, ну, никто бы не был против!       — Юань, — Цинхуа натянул на лицо сконфуженную улыбку. — Ты правда думаешь, что я бы описывал неземную красоту и силу Ло Бинхэ по три абзаца, не упуская весьма пошлых подробностей, если бы был... только по женщинам? Я имею в виду, Мобэй-цзюнь там... Шисюн Юэ... Немного даже А-Цзю...       За ним всегда стоял этот грешок. Да, Цинхуа вполне привлекали женщины — если бы отвращали, то этого романа не было бы вовсе. Но чем мужчины хуже? Они, может, ещё не приелись спустя столько огромных вульгарных описаний всевозможных красавиц.       На какое-то время признание вогнало Юаня в такой ступор, что Цинхуа на секунду подумал — всё, отжил своё. Но тот быстро приободрился и вновь принялся спорить.       — Хрен бы с этим, Самолëт! — Юань выплеснул рукой. — Но ты ж с нас списал всë! Цитату мою вписал, поведение, роли! Одни характеры и внешность изменил, а что с того?       — Ну, характеры не так уж сильно и поменялись.       — Умоляю, к своему объекту воздыхания ты бы на пушечный выстрел не подошëл, не то что поцеловал бы! Ты трус, этим всё сказано.       Да, Цинхуа — трус. Он убегал от всех проблем ещё с того самого дня, как впервые научился ходить. Он неуверенно глядел в сторону Мобэй-цзюня, пряча восхищённый и несколько влюблённый взгляд, и только и мог, что лишний раз не попадаться ему под руку. Он боялся хоть что-то высказать другим главам, и даже Лю Цингэ, что ослабил свою неприязнь после случая в пещере Линси. Он, если честно, страшился вообще всех и вообще всего, пока не убеждался в их безопасности.       Но Юаня Цинхуа не боялся. Опасался, но до страха не доходило. Юань покричит, ударит веером, может, хлопнет пару раз по щеке, и закончит. Юань, несмотря на все угрозы и речи, невероятно безобиден. Он — всего лишь ищущий внимания человек, бегущий так же, как и Цинхуа, но в обратном направлении.       — Тебя я не боюсь.       — Стоило бы! — Юань пригрозил кулаком. — Ты написал это только, чтобы выбесить меня, да?       — В основном.       — А не в основном?       — Вписал чуть-чуть жизненного опыта...       Не успел Цинхуа закончить, как Юань щëлкнул ему по лбу.       — Только попробуй сказать, что это основано на реальных событиях! Ничего тут жизненного нет!       — Ну, как сказать. Ты, я — наши образы, точнее — и всё неразрешëнное между нами напряжение.       Юань обратил на него гневный взгляд и замешкался, не заметив в Цинхуа ни насмешки, ни задумчивости. Он заметил только его невозмутимое выражение лица; Цинхуа сказал это легко и без заминки, он даже не думал над словами, они вырвались сами собой.       Повисло молчание. Юань растерянно заморгал, будто пытался согнать с глаз поволоку, и Цинхуа стало совестно. Не за то, что соврал — он сказал правду, от начала и до конца; за то, что так внезапно.       — Я не о том, ну, ты знаешь. Хотя у меня часто возникали такие мысли, я имею в виду, чаще всего ты упоминал не жëн, а Ло Бинхэ, вот я и подумал, что тебя тоже как-то больше влечëт к парням... Хотя да, это скорее совпадение, знаешь, я на самом деле так не думал, правда. Я вообще не сомневаюсь в твоей ориентации, братан, это вообще дело не моё, не наше, так сказать. Но, честно говоря, когда ты пригласил меня «на чай» в первый раз я подумал только о двух вещах: о том, как ты будешь на меня кричать, и о том, когда ты перестанешь уже говорить и поцелуешь меня. Ну, ты знаешь, я же, как никак, твой самый ненавистный автор, а ты, как никак, мой самый преданный и активный читатель. Это как троп, как клише, понимаешь? Даже смешно немного от этой мысли, но не в обиду! Я был бы даже не против, если бы это произошло, то есть, Шэнь Цинцю достаточно привлекателен, если говорить о...       — Самолëт!       — Заговорился, — Цинхуа смутился и замолчал. — Так а что, с кем не бывает? Это напряжение у нас не первый год, я привык.       У Юаня ошарашенные округлившиеся глаза. Он чуть отодвинулся от стола, закрывая рот рукой, и нахмурился, замолчал окончательно. Чем дальше продвигался разговор, тем сильнее он краснел, чего Цинхуа совсем не добивался. Этого не было даже в планах! Максимум — выбесить его, чтобы заметался по комнате, сетуя на всё что угодно, а Цинхуа притом наблюдал за ним с небольшой опаской, но с огромным интересом.       Это же всегда так: Юань требовал внимания, а Цинхуа его давал. Юань жаловался, а Цинхуа слушал. Юань говорил, и Цинхуа говорил с ним. Это не сказать, что дружба, это союз иного толка. Не взаимовыгодный и совсем не честный, но Цинхуа был им доволен. Юань смешной, интересный и немного нелепый — не так же, как сам Цинхуа, но очень-очень близко. Юань неплохой собеседник и, возможно, неплохой друг.       — Да ладно тебе! — цокнул Цинхуа и отвернулся. — Говоришь, словно ты так не думал.       Юань медленно покачал головой.       — Совсем?       И Юань повторил.       — Эй, это обидно! Я знаю, что не самый красивый из всех здешних, но я же единственный, кто тебя понимает! Я думал, ты падок не только на внешность. Хотя, вспоминая Ло Бинхэ, это очевидно, конечно...       — Прекрати...       — Лучше тебе прекратить вести себя, как герою моей истории, — ответил Цинхуа. — Это странно, братан.       Между этими словами и тем, как его силой выдворили из комнаты, прошло меньше минуты. Цинхуа пытался достучаться до Юаня, извиняясь за слишком большие откровения для дружеской посиделки, но тот так и не вышел. Вместо учителя из-за угла вышли его ученики, все трое.       Нин Инъин была в замешательстве от того, что Шэнь Цинцю выгнал другого Лорда из комнаты, в то время как Ло Бинхэ и Мин Фань смотрели на Цинхуа подозрительно, не ставя под сомнение решение учителя. Одного поля ягоды.       — Шишу Шан, скажите, что вы могли сделать такого, что шицзунь выгнал вас? — не стесняясь, спросил Мин Фань.       У молодого Бинхэ всё же имелась какая-то совесть, чтобы не общаться так фривольно со своим шишу. У Мин Фаня — точно нет. Мелкий наглец.       — Возможно, — недовольно протянул Цинхуа, — у Лорда Шэня происходит переоценка наших отношений. Не в лучшую из сторон.       Этого хватило, чтобы заставить Мин Фаня замолчать, а Нин Инъин удивлённо охнуть и убежать, захватив с собой обоих учеников.