Глава 2

      На пике Цинцзин Цинхуа встретили странно: провожали мнительными взглядами, перешëптывались за спиной, слегка удивлённо говорили с ним. Цинхуа не был разочарован. Не Байчжань, чьи студенты умудрились однажды кинуть в плеяду аньдинцев выкорчеванный бамбук, и ладно.       Цинхуа коротко постучал в дверь домика Лорда Шэня и оглянулся на Ло Бинхэ, бросающего исподтишка подозрительные взгляды. Он учтиво провëл Цинхуа до Юаня, не говоря ничего наглого и бесцеремонного, однако по виду — хотелось. Ему очень хотелось это сделать.       — Ты хочешь что-то спросить у этого Лорда? — разгоняя неловкую тишину, уточнил Цинхуа с выученной дежурной улыбкой.       — Вы!.. — пылко начал Ло Бинхэ и, сконфузившись, поправил: — Этот ученик хотел бы знать, отчего шишу Шан решил вернуться на Цинцзин.       Вопрос прозвучал ещё страннее, чем себя вели адепты Цинцзина. Цинхуа захаживал к Юаню с того дня, как они узнали друг в друге реальных людей. Это произошло достаточно давно: в пещере Линси. Тогда, в общем-то, не осталось времени обсудить всё, им буквально вдвоём пришлось сломя голову спасать Лю Цингэ от искажения. Цинхуа бы не отозвался об этом, как о хорошем знакомстве, какое уж было.       Они не могли свободно заговорить при Лю Цингэ, при свидетеле, и Юань, не будь дураком, вместо открытого диалога пригласил Цинхуа «на чай» после произошедшего. Без лишних глаз. Потом, правда, вся его загадочность и скрытая находчивость сошла, как дымка по утру, когда он начал поливать помоями всё, что ему не нравилось. Но традиция сохранилась — Цинхуа до сих пор ходил к нему «на чай», хотя чая ему никогда не давали. «Много хочешь», — заявлял притом Юань.       — Мы встречаемся с Лордом Шэнем каждую неделю, — напомнил Цинхуа. — Это традиция.       — Однако события прошлой недели...       Ло Бинхэ осëкся и закрыл рукой рот, боязливо отвернув голову. Та самая неделя, когда Цинхуа признался в своих некоторых нетипичных для мужчины наклонностях. Хотя это даже не наклонности, скорее уж твëрдые постулаты его влечения. К тому же, он был уверен, Юань прекрасно их понимал, просто самому духу не хватило признаться.       — Это было недопонимание, — Цинхуа пожал плечами. — Не стоит за это беспокоиться, Ло Бинхэ.       Когда дверь бамбуковой хижины потихоньку приоткрылась, от ученика и след простыл.       — Опять ты? — даже не открыв дверь полностью, рявкнул Юань.       Его вид был прилежен и очень аккуратен, а вот манеры вновь переменились на обыденные: резковатые, громкие, вечно недовольные.       — Это расписание, братан, уже неделя прошла, — Цинхуа не понял, почему должен объяснять это дважды за один день.       — Найди в своём расписании день, когда мне станет не плевать.       — Ну за что ты так со мной? — жалостливо заговорил Цинхуа, опустив плечи.       Юань не выражал взглядом ни единого доброго намерения.       — За всë плохое, в том числе — за этот чëртов роман.       — Ой, а сам-то сидишь, шикуешь! И ученики послушные, и дом хороший, что ещё для жизни надо?       — Отсутствие твоё бы не помешало.       — Прости, помочь не могу, мне минимум раз в месяц надо твои отчёты проверять. От греха подальше.       — Тогда придëшь, как скажут.       Прежде, чем он бы успел закрыть дверь, Цинхуа придержал её рукой.       — Ну хватит уже! Я всего лишь был с тобой честен и ничего плохого не имел в виду. Не осуждай меня за правду!       Юань подавился возмущённым вздохом и тут же раскрыл веер, скрыв за ним недовольно сжатые губы. Он выглядывал из-за расписного бамбукового листа, словно хищник из высокой травы, и Цинхуа почувствовал себя беззащитным зайцем. До момента, пока не опомнился, что перед ним не Шэнь Цинцю, а Юань — тень прошлого владельца тела, сохранившая от него одну лишь маску.       — Ты повëл себя неподобающе! Выставил меня на посмешище. Это просто возмутительно!       — Ещё скажи: «вздор», — буркнул Цинхуа и отступил. Юань не захлопнул перед ним дверь, и появился проблеск надежды на то, что Цинхуа сможет войти в хижину.       — Ты хотел меня вывести — вывел. Не этого ли добивался?       — Не настолько.       — Твои проблемы.       — Почему ты так остро это воспринимаешь? — вспылил Цинхуа, закатив глаза. — Единственный, кто что-то не так воспринял — это ты!       — Самолëт, — он вернулся к своему строгому пригвождающему тону. — Ты написал поэму с не просто похотливыми мыслями, а своими отвратительными реальными желаниями. И впихнул в это меня!       — Во-первых, ты даже не дочитал, — чуть обиженно напомнил Цинхуа. — Во-вторых, да, так и было, но!.. Я вовсе не писал о своих реальных желаниях.       — Какая разница, если потом ты о них сам заявил?       Цинхуа попытался войти в хижину, и Юань демонстративно отступил на шаг, показывая этим жестом всё своё отвращение.       — Ладно тебе, я много о чëм думаю, — отмахнулся Цинхуа. — И далеко не всегда эти мысли логичные или мне нравятся.       — Ого, — с притворным интересом охнул Юань. — Поведай же нам о них, великий эро-автор.       — Ну, сегодня я думал о гусях. Вот они же тяжелее и жирнее куриц, но почему-то они летают, а курицы — нет. Вот почему так?       Юань чуть опешил, однако быстро пришёл в себя и осадил:       — Ты буквально заставил нас поцеловаться в своей поэме. Обещаю, если я снова перерожусь в твоём произведении то, окажись я в том, вскрою себе глотку ложкой.       — Я-то думал, вскроешь мне, — хмыкнул Цинхуа.       — Неплохая идея.       — Братан, я не со зла! Поклясться могу, что тебя пальцем не трону.       — Да на что мне твои клятвы?       — Ну, раньше же я был ровно таким же, как и сейчас, и тебя не беспокоила возможность нашего романа...       Цинхуа щëлкнули по носу, и он, поморщившись, отскочил. Юань разозлился не на шутку. Он, конечно, не очень учтив, но чтобы не пускать на порог — такое впервые. Неужели Юань сам никогда не думал об этом? О том, что в этом мире есть место им, как парочке, а не паре.       — Никакого нашего романа быть не может! Уж не знаю, как чувствуются твои любимые «неожиданные поцелуи», но уверяю — я готов отбиваться насмерть.       — Ты выставляешь меня насильником, хотя это ты называешь всех молодых жëн Бинхэ «сексуальными сестричками!»       Юань гневно и шумно выдохнул через нос, как бык, перед чьим носом помахали тряпкой.       — Это обозначение из твоего романа.       — Когда им всем было, не знаю, под двадцать? Что бы сказал Лю Цингэ, если бы узнал, как ты называешь его сестру?       — Не уходи с темы, — оборвал Юань этот поток вопросов. — Это ты из нас обоих — извращенец, написавший пятьсот глав чистого неприкрытого...       — Ты их все прочитал, — урезонил Цинхуа. — И я, как ты говоришь, свои же главы не перечитывал, а твои просмотры капали каждый день со всех глав разом.       — Я не мог показаться невеждой, — смутившись, Юань отвернулся и приспустил веер. Из-за зëленой бамбуковой каëмки показались его бледные дрожащие губы. От гнева дрожат, подумал Цинхуа. — Даже на такие паршивые вещи рецензии должны быть объективны.       — Поэтому ты скупал весь мерч самый первый? Что? Твои отзывы и по нему оказывались впереди всех, уж не знаю, как ты умудрялся.       — Я ненавидел твой роман!       — Ты — единственный, кто читал его так внимательно!       Под конец всего балагана у Цинхуа уже не осталось сил спорить. Что толку спорить с Юанем? Он слишком горд, дабы отказаться от своей точки зрения, а Цинхуа не отличался красноречием и даром убеждения. У него изначально не было шансов завершить конфликт в свою пользу.       Цинхуа владел лишь надеждой, надеждой на сохранение единственного друга. Цинхуа не лгал, что думал о Юане в контексте не только дружеских отношений, да и питал он к нему не совсем целомудренные чувства. Но это сошло бы со временем, а если нет — Цинхуа тоже не против. Не всё в этой жизни идëт, как хочется, особенно здесь. А иметь хоть сколько-то похожего на тебя человека рядом — это несравнимое ни с чем счастье.       Юань хотел было высказаться, приоткрыл рот и осëкся. Он взялся за дверь, намереваясь хлопнуть ей перед носом Цинхуа, как тот, воспрянув от испуга духом, схватил его за ворот шëлкового зелёного одеяния.       — Ну что, что, что такого я снова сделал? — судорожно затараторил Цинхуа, боясь только одного — что Юань закроет дверь и навсегда забудет о его существовании.— Думаешь, мне самому нравится торчать в этом романе? Это ты попал сюда Лордом и Шэнь Цинцю. Скажи, кем сюда попал я?       — Крысой с неясной предысторией и мотивами, — бросил Юань, закатив глаза. — Мы в одном положении, Самолёт, за исключением того, что ты — автор этого бедлама, а я — случайная жертва!       — Ты — белоручка, способный поменять этот мир через главного героя, а я — невзрачное третье лицо, чье имя исчезнет со следующим же поколением! Я могу позволить себе одни только фантазии! И я думал, что могу позволить рассказать о них тебе!       Юань встрепенулся и вместо того, чтобы отпрянуть, сблизил их лица так, что глаза встали друг напротив друга. Шэнь Цинцю был выше, стройнее и элегантнее, он не дал бы себе буквально опуститься до уровня оппонента, и это, пожалуй, самое его главное отличие от Юаня. Они, честно говоря, и впрямь в одинаковом положении. Чуждые этому миру и навеки изгнанные из родного.       — Ты что, забыл, о чëм ты рассказал? Да я бы принял от тебя тупейший боевик, где половина описаний — кишки и кровь, а другая — голые груди кучки рандомных женщин, — он ткнул веером в шею Цинхуа. — Я бы принял любую твою отвратительную смазливую романтику. Да я бы прочитал и про десять обрезанных рукавов в одном произведении, если бы ты не решил написать на меня пародию.       — На нас.       — Никаких «нас» нет. Есть ты, и есть я, и «мы» — не одно и то же.       — И что, даже другом меня назовëшь?       Юань помедлил, засомневавшись на мгновенье, и почти выплюнул:       — Нихрена.       — Боже, братан, скажи, что мы хотя бы были друзьями.       — По несчастью, не более.       — Вот так, серьëзно? Из-за того, что я не захотел тебе соврать? — хватка Цинхуа немного ослабла, в глазах стояла не печаль, разочарование. Снова ничего не получилось, да что же за жизнь собачья?       — Я не хочу держать рядом с собой друзей, которые сами меня другом не считают.       — Я всегда был твоим другом, ты знаешь. По крайней мере, старался быть рядом, как твой друг, — выпалил Цинхуа, сжав губы в тонкую полоску. — Но ты никогда не был моим. Раз уж о друзьях заговорили.       Цинхуа нахмурился и отпустил Юаня, впервые почувствовав настоящее недовольство. В нём не то чтобы осталось много самоуважения, чести или гордости. Он не чувствовал себя оскорблённым, он чувствовал себя вновь брошенным. Неудачникам следовало держаться вместе, но, видимо, даже в этом они полные неумельцы.       — Ты просто приходил ко мне каждую неделю. Это что, дружба называется?       — Когда ты потерялся в том чëртовом лесу на отшибе мира, я организовывал твои поиски. Когда тебя поразил ядом приспешник Хуалин, я первым вызвался тебе помочь. А когда ты ныл обо всём на свете — я тебя слушал. Я пытался, знаешь, я хотя бы пытался.       Стараний никогда не бывает достаточно, рвения никогда не бывает достаточно и желаний тоже. Цинхуа уныло опустил плечи и вздохнул. Он прожил долгие годы в этом мире один, до появления Юаня. Он привык к одиночеству, и ему не ужасался, но жуть как его ненавидел. Вообще, он и до попадания в роман был один. И скорее уже быть одним для него — это норма, а появление кого-то рядом — нет.       Юань ничего не ответил, хотя хотел. Впрочем, у него не было подходящих слов. Отрицать — глупо, подтверждать — вторично и бессмысленно. К их разговору присоединился шелест бамбуковых листьев и щебет пролетающих птиц.       — До встречи, Юань.       К вопросу о тропе «внезапных поцелуев» Цинхуа решил внести и своё мнение. Он легонько обхватил верхнее одеяние Юаня, наспех притянул и клюнул его в губы.       — Приятно поболтали, — фыркнул Цинхуа.       Белоснежный Юань зарделся, как спелая вишня, и, переполненный эмоциями, оскалился с подрагивающей челюстью. Считанные мгновения отделяли Цинхуа от срыва всех запечатанных Юанем эмоций.       Стоило Цинхуа отпустить чужие одежды, как его ухватили за собственные и, небрежно втянув за порог, встретили лицом к лицу. В первый раз удалось осознать, что у Юаня очень мягкие губы. Они искусанные и суховатые, но на ощупь приятнее бархата.       Долго триумф не продлился. Пока ворох вопросов не поднялся в воздух, Юань вытолкнул Цинхуа из дома и захлопнул дверь перед носом. Тому оставалось лишь растерянно глядеть на хижину и протирать пальцем тёплые, слегка мокрые губы.       За спиной послышался шорох и шаги. Цинхуа оглянулся, и из зарослей бамбука на него поглядели удивлëнный юный Ло Бинхэ с небольшим подносом в руках. Неужели чай?       — Вы... — Цинхуа понял, что Бинхэ не знал, как подступиться. — Вы закончили с шицзунем, шишу Шан?       — Да, конечно, — машинально ответил Цинхуа.       — Что-то, должно быть, случилось, раз вы так старательно растираете рот?       Цинхуа одëрнул себя и сконфуженно буркнул:       — Ничего, что не могло случиться раньше. Думаю, твой шицзунь ждёт тебя.