Глава 3

      Цинхуа, откровенно говоря, потерялся во всевозможных тропах и клише. В чëм-то Юань был прав — он очень часто бывал прав, если без прикрас. «Внезапные поцелуи» Цинхуа любил даже больше, чем описывать каменный мужской пресс, и через это клише так или иначе прошли все его персонажи, от мала до велика.       И сейчас этим самым персонажем стал он. На бумаге всë предельно просто — целуешь снова и выходишь замуж за поцеловавшего, ничего особенного. Однако он не мог, это же не любовный роман. Точнее, он самый, но далеко не про Шэнь Цинцю и тем более не про Цинхуа. На краю сознания всегда роились мысли: а если сбежать? а если перевернуть ход сюжета? а если убить одно из действующих лиц?       Цинхуа не мог. Это не чувство, это не привязанность, это даже не долг. Это что-то незримое, что всегда стояло за ним, направляя в нужное время и в нужную сторону или голову, или руку. Это что-то, что притащило их с Юанем сюда, это что-то могущественнее самого автора и самой свободы. И всё же, раз это «что-то» не предотвратило поцелуй, значит, это вписалось во всю мировую концепцию?       — Ненавижу всё это, — бурчал Цинхуа, переписывая отчёты. — Всех ненавижу, вообще всех! Ну, может, Ло Бинхэ, пока молодой, довольно милый. И Нин Инъин. И Му Цинфан, он хороший собеседник. И Лю Цингэ, он смешно ругается...       В конечном счëте Цинхуа обнаружил, что никого не ненавидит. В его плотном графике не осталось места на ненависть, да и ненависть для него чувство слишком пустое и безропотное, чтобы выделять на него драгоценное время.       И Юаня он тоже не ненавидел. Он злился, что всё закончилось именно так. В его жизни случались расставания хлеще, но далеко не все оставляли за собой гадкий привкус лжи и лицемерия. В чëм-то Юань лукавил, и Цинхуа не понимал, в чëм именно. В том, что он никогда не считал его другом, или в том, что когда-то считал? Юань почти всегда натягивал свою лживую маску. Цинхуа наивно полагал, что он — тот самый, перед кем можно не играть лицом.       И сколько бы чести ему это ни стоило, Цинхуа собирался снова постучаться в бамбуковую хижину на пике Цинцзин. Однажды Юань сдастся. Однажды ему некому будет высказать свою невероятно важную критику, и он примет Цинхуа обратно, как хозяин принимает домой провинившегося пса, когда на улице пошëл дождь. И, наверное, с условием «никогда не вспоминать о поцелуе», что будет намного сложнее, чем отказаться от гордости.       Цинхуа собрал аккуратную стопку из подписанных бумаг, обернул их лентой и пошëл передавать из рук в руки. Куда они только не разойдутся потом: на Байчжань, на стол к главе Юэ, на столы к главам соседствующих школ. Отправкой займётся не Цинхуа, и его это безумно бодрило. Он наспех открыл дверь и, не глядя на проход, ткнулся лбом в чужое зелёное одеяние.       — Ты уронил бумаги?..       — Нет, — без лишних вопросов ответил Цинхуа.       — Мы не повторим клише школьных мелодрам, ясно тебе?       — Да ладно тебе, не настолько я неуклюжий.       Юань появился на пороге без предупреждения. Цинхуа отступил на шаг и забоялся поднять на него взгляд. Было всего две причины его прихода, и Цинхуа одинаково не верил в обе.       — Ты хотел поговорить? — уточнил он.       — До тебя долго доходит, да? Думаешь, для чего я ещё мог прийти к тебе? Чай пить?       — Прости, чая нет, — Цинхуа пожал плечами. — Только тыквенные семечки.       По звукам Юань поморщился — он всегда сопрягал это с недовольным фырчанием.       — Отойди уже с прохода.       — Юань, — Цинхуа так редко звал его по имени, что это заставило его опешить. — Ты планируешь вести себя так, будто ничего не было?       Это стало бы одним из лучших его решений. Вернуться к тому, с чего всë началось. В их сознании навсегда осталось бы это откровение, этот спор, который они бы старательно задвигали в захрома при виде друг друга. Но всё остальное, скорее всего, осталось бы таким же, каким и было.       — Ох, сначала ты ревëшь, что я отрегировал, теперь вот!..       — Братан, давай без этого, — сухо перебил его Цинхуа, нахмурившись. — Мне ещё бумаги относить и думать, нужен ли тебе чай. Если как раньше — нужен, нет — от греха подальше не принесу, плеваться ещё в меня будешь.       Не то чтобы на Аньдине хорошо заваривали чай, но сойдëт. Цинхуа не жаловался, а Юань будет, притом долго и упорно. Это будет смешно, даже смешнее того, как злится Лю Цингэ. Потому что он злился на что-то конкретное: на задержки, на неудачный день, на оскорбления. А Юань злился по наитию; его раздражительность — как основной способ взаимодействия с миром. Если он совсем не злился на вещь, значит, вещь ему вовсе безразлична.       Юань вдруг замолк, и они недолго простояли в полной тишине. Закрытые окна в комнате Цинхуа глухо поскрипывали.       — Это... настолько для тебя неважно?       — Чай? Я любой пью, честно, совсем их не отличаю.       — Признание.       А как должно быть важным то, что никогда не получит ответа? Это было бы, безусловно, мило, если бы хоть раз Цинхуа, открывая душу, удостоился бережного принятия. Но этот вопрос уже давно вопрос не о хорошем человеке и шансе, это о граблях, на которые Цинхуа вновь и вновь наступал, надеясь на новый результат. Грабли лежат в том же месте и бьют туда же, куда и били — в самую душу.       — Ну, не чтобы... Я же говорил, просто хотел быть честным.       — И это совсем не имело для тебя значения?       — Не знаю, братан, я уже давно особо никакого значения ничему не придаю. Если придаëшь, сильнее разочаровываешься. Я могу обо всём забыть, если хочешь, несложно. Мне просто надо знать, чего ты хочешь.       — Много чего! Того, например, чтобы ты никогда со мной не откровенничал. Я никогда не прощу, что именно с тобой был мой первый поцелуй — даже не так, я не прощу, что он произошёл так. Потому, что ты просто не придал этому значения!       — А ты, значит, придал? — с некоторым упрёком ответил Цинхуа, наконец взглянув на Юаня, расстрëпанного и раздражëнного, будто только что встал с постели.       — А я, значит, придал! — тут же согласился Юань, не понижая тона. — Чëрта с два, что хоть кто-то в этом мире разделяет твою позицию!       — Да таких полпланеты!       — Таких раздолбаев? Окстись!       — Не надо так остро реагировать!       — Не надо делать то, на что, как ты знаешь, я «остро» реагирую!       — Ты знаешь, что нам надо сделать прямо сейчас, да?       — Если ты скажешь поцеловаться, — Юань поморщился с самым огромным отвращением, — я похороню тебя в твоей же циновке.       — Зайти наконец внутрь!       Цинхуа сунул все бумаги за пазуху и потащил Юаня за собой. Аньдинцы не очень внимательны к посторонним звукам, заняты, однако они безмерно любят сплетни, намного больше, чем работать. Наверняка какой-нибудь маленький ученик уже рассказал обо всём услышанном своей шицзе, и особо большие бездельники уже обрабатывали разговор со всех точек зрения.       Цинхуа не волновался о сплетнях. Это даже приятно, что о нём кто-то сплетничал, как о ком-то интересном. А Юаню лучше бы не знать, как в мыслях мечтательных аньдинцев его отношения с Цинхуа приобретают всё менее невинный характер.       — Прекрасно. Теперь ты впустил меня, что же раньше мешало?       — Ну обидно мне было! Теперь ты меня за это винить будешь?       — Ты же ничему значения не придаëшь!       — Выходят сбои, — оправдался Цинхуа. — У меня в целом многовато сбоев!       — Мне ли не знать.       Не прекращая перебрасываться колкостями, они всё же сели за стол, только позиции поменялись. Теперь Цинхуа восседал как бы на главном месте, ведь теперь это его пик, а не чужой; Юань сел напротив, окончательно растратив всё напускное благородие. Упиваться малой властью Цинхуа не приходилось, особенно при взгляде на веер Юаня, способный достать его в любом углу комнаты и с любого расстояния.       В некотором роде Цинхуа, естественно, не мог нарадоваться, что Юань сам пришëл замаливать грехи. Хотя нет, он не пришёл извиняться, он пришёл спорить на этот счёт — впрочем, с ним это практически одно и то же, гордость-то спокойно поговорить ему не позволит.       И всё же за радостью таилось другое, тяжëлое чувство. Не чтобы Цинхуа готов поведать о нём хоть кому-то: Юань уже точно доказал, что с ним нельзя говорить обо всём и как угодно. Но это чувство определённо смещало фокус на себя, переворачивало радостное событие наизнанку.       — Давай уже к делу, — поторопил Цинхуа. — О чëм конкретно разговор?       — Ты знаешь о чëм.       — Не представляю, на самом деле. Если снова о том, какой я плохой автор, то дай мне принести тебе чай. У тебя горло высохнет возмущаться.       — До тебя очень долго доходит? Мы оба хотим об этом поговорить, ты точно знаешь, о чëм именно!       — Да о многом хочу. Я, например, так и не прекратил думать о гусях, всё думаю и думаю. Я очень хочу поговорить за свой пик. Да и про то, как больно мне вспоминать твои последние слова. И вот Ло Бинхэ, кстати! Он же растёт, как на дрожжах, думаешь, всё дело в его корнях или в том, что ты его начал нормально кормить?       Пока Цинхуа поправлял кипу бумаг и убирал её на край стола, он ждал, что за вопросом последует ответ. Даже не на сам вопрос. Юань любил уходить с темы, более того — он не любил отвечать на вопросы, лишь их задавать.       И снова тишина, и скрип оконных рам. Юань потупил взгляд в сторону, так желая что-то сказать, но неспособный быть предельно честным. Ни с Цинхуа, ни с самим собой. Он расправил веер, однако не поднëс его к лицу, позволив Цинхуа увидеть всю неуверенность, оторазившуюся на нём.       — Я не понимаю, — тише бросил Юань, больше недоумëнно, чем недовольно. — Это хоть что-то для тебя значило? Это хоть стоило того, чтобы поиграться с моими чувствами?       — Я не врал тебе.       — Знаю. Ты просто не задумывался об этом хоть чуть-чуть серьёзнее, чем ты задумываешься о чёртовых гусях.       — Ты вырываешь из контекста, — тут же подметил Цинхуа. — Я много о чëм думаю одновременно, и в отличие от гусей, о тебе думать хотя бы приятно.       — Да, поэтому так легко забить на произошедшее. Обо мне же всё равно приятно думать, что бы об этом ни думал я.       — Слушай, я просто не хочу потерять друга, — вымученно вздохнул Цинхуа, зарывшись пальцами в волосы. — Знаю, я тебе не друг, ты мне и сказал, и доказал, но почему-то же ты должен был прийти. Я вообще от любых слов откажусь, если мы продолжим каждую неделю встречаться. Другом можешь не называть, мне просто нужен ты, чувак.       — Ты никогда не думаешь, что говоришь! — Юань ударил кулаком по столу и зажмурился.       — Прости! Я говорю только то, что на уме, и на уме у меня только ты. Ну, в плане, мы довольно сильно рассорились, сложно об этом не думать, и я правда надеюсь, что ты пришёл не ради обычного спора. Я бы и поспорить с тобой рад, просто хочется взаимности, понимаешь? Не в смысле, что ты любить меня должен, я по-дружески! Не пойми неправильно, я с этим вполне смирюсь, не в первый раз.       — Самолëт! — прикрикнул Юань. — Помолчи на секунду!       — Я не специально! — поспешил оправдаться Цинхуа. — Я когда волнуюсь, остановиться не могу. А я волнуюсь, может, ты сейчас возьмёшь и уйдёшь, и я останусь один. Я привык, и всё же это довольно грустно! Мне легче говорить не переставая, поэтому...       — Так, — голос Юаня наполнился строгостью.       Он сложил веер и поднял его над головой, Цинхуа сразу замолчал. Ещё один веер его макушка не переживëт. Юань поднялся с места, притом указывая на Цинхуа, чтобы не смел встать вслед за ним. Именно так он обучает адептов на Цинцзине? С такой строгостью? Возможно, что-то он всё же перенял от Шэнь Цинцю, вынужденно или случайно.       Юань не покраснел, но его дрожащая челюсть выдавала всю накопившуюся внутри нервозность. Смущается.       — Сейчас ты выглядишь даже более жалко, чем обычно, — с почему-то разочарованием выдохнул Юань и потëр складку меж бровей. — С тобой просто невозможно говорить. У тебя получается или молчать, или тараторить всё, что в голову взбредёт.       Цинхуа поспешил было ответить, но Юань перебил его, жëстко приказав:       — Сейчас — молчи! Ни слова не говори, даже если захочется.       На мгновенье Цинхуа потерялся, а вскоре, неспособный вымолвить и слово, показал на Юаня пальцем.       — Что? Хватит в меня пальцем тыкать, это неприлично, — и, вопреки словам Юаня, Цинхуа лишь бодрее зауказывал на него. — Да что? Ты молчащим бесишь ещё больше! Так, всё! Прекрати!       Он резко сел на место и протянул Цинхуа веер. Иногда казалось, ничего дороже для Юаня не существует, чем веера. Он скрывался за ними, он жестикулировал ими, как своей третьей рукой, он, в конце концов, выражал через них весь спектр эмоций, в основном гнев. И Юань отдал это Цинхуа.       Осторожно приняв щедрый дар, Цинхуа смерил его и Юаня озадаченным взглядом, на что последний закатил глаза.       — Держи веер обеими руками. Да, именно так. И аккуратнее, веер стоит больше твоей жизни. А, хотя, ты и так знаешь через свои отчёты...       Он сощурился, потирая руки, и бегло глянул на Цинхуа. Знать наверняка не дано, но Цинхуа нутром чуял, как нелепо и забавно смотрелся со стороны. Тихий, растерянный и обхватившмй обеими ладонями чужой веер. Впрочем, Юань не лучше. Оставшись без любимого веера, он от беспокойства щупал и сжимал руки, не мог скрыть лицо.       Совсем не грозный, совсем не опасный. Совсем не тот, кого Цинхуа стоило бояться.       — Держи и не отпускай, ни при каких обстоятельствах! Отпустишь — буду бить по рукам. Я могу, ты прекрасно знаешь. Постарайся, чтобы пальцы вообще от древка не отставали.       На его суровое выражение лица Цинхуа оставалось лишь кивнуть.       С усталым вздохом Юань погладил гладкий лакированный стол, постучал по нему ногтями. Он не двинул губами, не сказал и единого слова, и Цинхуа засомневался, что их ждёт примирение. Ничего не мешало Юаню снова развести огонь конфликта, и Цинхуа не смог бы ему противостоять. Не на этих непонятных условиях, будто созданных исключительно для того, чтобы вывести его из игры.       Юань нахмурился, его сморщенный лоб и нос заставили губы Цинхуа подëрнуться едва заметной улыбкой.       — Не можешь ты без этого своего, да?.. — фыркнул Юань.       Его беглый взгляд на веер напомнил об условиях. Молчать, держать веер, по возможности — не возникать. Вести себя, в общем, так же, как Цинхуа всегда себя вëл в любом обществе, не считая общества Юаня. Да, именно такой он, невзрачный незаметный, почти невидимый, очень удобен всем. И Юаню, в конечном счëте, тоже стал. Недалеко до этого было, Цинхуа ожидал. Хотя, скорее уж, не строил надежд на то, что этого никогда не произойдёт.       Хватка на веере стала слегка крепче. Это обидно, но не настолько. Цинхуа быстро притрëтся.       Юань вдруг глухо заворчал, как недовольный лесной зверь, живущий в его бамбуковом лесу, и закрыл глаза, предвещая то ли боль, то ли ужас. Он не глядя коснулся руки Цинхуа, провёл тонкими длинными пальцами по смугловатой коже и вцепился в рукав. Больших усилий стоило Цинхуа не отпустить веер, когда Юань наклонился через стол, придержал его за ворот, чтоб точно не отодвинулся, и приник к губам.       Цинхуа вдавил веер в стол — вот-вот и сломал бы напополам — и широко раскрыл глаза. Это не чувствовалось здесь и сейчас, не чувствовалось моментом, скорее сонной туманной пеленой на глазах, в которой не отличаешь сон, мечту и реальность.       Юань так сильно сжал его рукав, что нити на швах скрипели от напряжения. Рука, держащая светло-голубой ворот, слегка задевала шею. Цинхуа потерялся в сплошных вопросах и нежных губах Юаня. А он ведь всегда вспыльчивый, всегда небрежный, резковатый. Ему бы стоило не выставлять странные условия, а сразу действовать — прижать Цинхуа или к стене, или к полу, может, даже ко входной двери и буквально вцепиться в него.       А Юань осторожничал. Почти не дотрагивался до кожи и целовал, едва-едва касаясь губ. Он просто не умеет, подумал Цинхуа. Это же его третий поцелуй в жизни. Впрочем, третий, а не последний — потенциала немеренно. Медленно отодвигаясь, Юань наконец покраснел и хрипло забурчал:       — Молчи и не отпускай веер...       С опущенной головой он вернулся на место, прикрыв длинным зелёным рукавом рот. Да и сам Цинхуа покраснел: щëки горели от неожиданности, воодушевления и некоторой доли смущения. Его губы растянулись то ли в простую полоску, то ли в улыбку, вырвался тихий смешок.       — Опять тебе смешно, — упрекнул Юань.       И Цинхуа оставалось лишь кивнуть. И, перевалившись через стол, обхватить Юаня. Цинхуа не отпустил веер, он просто позволил Юаню просунуться между его руками, как в кольцо, и притянул. Гладкое древко упëрлось Юаню позади шеи, не дало далеко отпрянуть, когда Цинхуа возобновил поцелуй.       Его время любовных похождений давненько прошло, ещё, примерно, в прошлой жизни. И даже со скудным опытом Цинхуа уверенно подмечал, как неумело Юань целовался. Не знал, куда деть руки, и прижимал их к груди, держал губы собранными и неподвижными, и, кажется, забывал дышать. Цинхуа отстранился, и Юань тут же глотнул воздуха через рот, будто выплыл из-под толщи воды.       Если у Юаня сердце скакало от волнения, то в груди у Цинхуа оно трепетало чем-то схожим с удовлетворением. Наверное, Цинхуа впервые за долгое время готов признать: он счастлив. Пусть на короткий миг, но так сильно, что едва сдерживает дрожь.       — Любишь же ты... — Юань остановился, выправляя сбившиеся дыхание, — ...изворачиваться. Скользкий, как слизень.       Цинхуа наклонил голову, заглянул Юаню в глаза и быстро кивнул. Он сидел на столе, примерно на голову возвышаясь над Юанем. Вряд ли колени скажут ему потом спасибо — не зря он выбирал стол покрепче — но какое-то время он позволит потешиться своему самолюбию. Или тому, что от него осталось.       У Юаня ясный взгляд. Он не темнил и не сверкал; он был светлый и чëткий, будто в Юане не осталось места размышлениям и мыслям. Глядя на него с небольшого возвышения, Цинхуа подтвердил бы это. Юань поддался лëгкому шарму безрассудства, бросил много думать, перестал держать лицо.       Они зацепились друг за друга взглядами, и на безмятежный взгляд Цинхуа, Юань отчего-то захотел ответить таким же.       — Это... не то, за чем я приходил.       Цинхуа ухмыльнулся.       — Всë вообще не должно было так закончиться, — ещё пуще зауверял его Юань. — Как мы... Как мы к этому пришли? Это так тупо.       Цинхуа почувствовал кожей, как пульс Юаня зачастился. Он попытался отодвинуться от стола, но уткнулся шеей в веер, который Цинхуа всё никак не мог бросить на пол.       — Вот же... Отпускай уже, всë равно не сработало, как надо. Ты слышишь? Эй, ты уже можешь отпустить веер.       И дать Юаню сбежать? Цинхуа тоже тот ещё любитель побегать от всего: от людей, от демонов, от проблем. Но разве он — проблема для Юаня? Цинхуа скосил голову и молча засмотрелся на него.       — Ну да, молчащим ты бесишь ещё больше... Ну всё, всë! Можешь уже говорить, какого ты меня вообще послушался? Мне казалось, ты ненавидишь меня слушать.       — Мне очень даже нравится тебя слушать.       Юань опешил и несвязно проворчал. Весь багровый и слегка запыхавшийся от собственной неумелости.       — Чувак, ты так на редиску похож, — подметил Цинхуа.       — Пошёл ты! Любишь же ты всё портить!..       — Я всë порчу? Мне что, надо тебя отцеловать, чтобы ты не возмущался? Или доцеловать, чтобы успокоился?       — Может быть, снова замолчать!       — Как видишь, моё молчание не помогает тебе сохранять рассудок, — сказал он Юаню.       Когда тот в очередной раз закатил глаза, Цинхуа резко отбросил веер в сторону и спустился со стола Юаню на колени. От внезапности тот чуть не завалился на спину, но вовремя опëрся на руки. Цинхуа воспользовался промахом, нависнув над ним.       — А потом ещё спрашиваешь, кто из нас извращенец! — вспылил Юань, поджав губы. — Ты просто пытаешься удержать меня на месте, чтобы вытворить хрен знает что! Слезь с меня!       — Юань, скажи мне, — не колеблясь, обратился Цинхуа, — если я слезу, ты уйдëшь?       Тот замешкался, и Цинхуа продолжил:       — Не думаю, что ты против. Когда ты против, тебе не составляет труда вышвырнуть меня из комнаты. Или закричать на меня. Или ударить.       Он провëл пальцами по длинному вороту халата и забрался Юаню под пояс, оттянув его от живота. В глазах, до сего момента всё ещё ясных, забилась тревога — как предупреждение, как знак. Развязать пояс на самом деле не сложнее, чем вогнать Юаня в краску, и всё же Цинхуа помедлил.       — Чувак, что с тобой?       — Ты сидишь на мне...       — Ох, хочешь, чтобы ты на мне? Это не сказать, что сложно...       — Погоди!       Не отпуская пояс Юаня, Цинхуа выпрямился и нахмурился. Юань что, затеял всё это, будучи не готовым к подобному исходу? Самый преданный читатель этого романа забыл, о чëм повествовала бóльшая часть глав?       — Ты не хочешь? — догадался Цинхуа.       — Чтобы ты слез? Очень хочу!       С усталым вздохом Цинхуа привстал и сел около него, плечом к плечу. Стоило ему отпустить пояс, как Юань тут же его поправил, старательно избегая любого зрительного контакта. Он невольно дотронулся до припухших губ.       — Так... о чëм ты там поговорить хотел? — припомнил Цинхуа.       — Зараза, ты хоть немного смыслишь в контексте?       — А ты когда-нибудь поймёшь, что нет?       Голос у Цинхуа вышел спокойный и слегка уставший, тогда как у Юаня, напротив, голос стал пылким с горячей и торопливой интонацией.       — Почему ты вообще полез ко мне? Неясно что ли, что я это и пытался предотвратить?       — Сказал бы хоть. Намёки твои не разберешь, честное слово.       — Пора бы научиться!       — Так, — Цинхуа выпрямил ноги и цокнул, — мы больше не будем целоваться?       — Идиотский вопрос! — огрызнулся Юань. — Спрашиваешь ещё, будем! Если бы ты дал мне хоть чуть-чуть больше времени на раздумья, мы бы с тобой уже и не только целовались!       Он явно почувствовал, что сказал лишнего, но, не желая отступать, пуще раззадорился. Видимо, теперь Юань будет доказывать не то, что его не привлекают мужчины, а то, что мужчины привлекают его больше, чем Цинхуа. Впервые у Юаня нет шансов победить в споре.       — Серьёзно?       — А надо думать прежде, чем делать, дурья башка!       — Значит, если мы продолжим, то всё зайдёт дальше? Как понял, ты очень даже за.       Злостный и смущённый румянцы перемешались на щеках Юаня. Для человека, который не может взглянуть на своего партнёра, смело заявлять о чëм-то настолько распутном.       — Ты перевираешь сказанное! — заявил Юань. — Я сказал, как могло бы быть, если бы не твои действия...       — Как мне исправиться? Ты же дашь мне исправиться, верно? Ты знаешь... Что бы ты ни сказал, я приму любое твоё условие.       — Ой, можно подумать ты и вправду герой-любовник. Говоришь, будто знаешь о чëм, — съязвил Юань.       — Ну, я никогда не говорил, что у меня не было, — Цинхуа пожал плечами. — Не профи, но знаю как. Да и целуюсь я получше.       Юань так резко обернулся на него, что волоски на спине у Цинхуа встали дыбом.       — Скажи ещё, что ты полпланеты перетрахал!       — Ну, тут ты меня переоценил. Просто бывало. В старших классах, на работе. Гуманитарные университеты кишат этим, ты не знал? Так что я не против, чтобы ты поставил пару условий, это вполне адекватная практика для таких... отношений, наверное? Можешь это так не называть, мне самому как-то не нравится.       — Помилуйте, — сник Юань, спрятав лицо в руках. — У тебя... У тебя серьёзно было?       — Было. Я же не буду врать тебе об этом, чувак, это ещё более неправильно, чем обычная ложь.       — У тебя?..       — Да, я не девственник, как ты. В нашей ситуации это, можно сказать, везение.       — Да пошёл ты!       И щëлкнул Цинхуа по носу.       — Тебе вечно всё не нравится! — вспылил тот, в ответ ткнув Юаня в грудь. — Но почему-то ты всё ещё здесь, это не дело! Давай поговорим нормально, либо я ухожу.       Было бы, конечно, вернее Юаня выгнать со своего пика, но Цинхуа легче уйти самому, чем выдворять другого. Кабинет в царстве демонов ждёт всегда, во всяком случае.       Суровый тон выветрил из Юаня пустую агрессию. У него это механизм защиты, и всё же пусть учится им управлять. Если тобой управляет гнев, а не ты им — это путь к выженному полю вместо души. Юань опустил плечи, в нём взыграла совесть.       — Серьёзно? — чуть тише повторил Юань. — Ты не пытаешься казаться круче, чем ты есть?       — А после этого ты считаешь меня крутым?       — Не особо. Ты всё ещё выглядишь, как полевая мышь, причесался бы хоть.       — Вот и ответ. Никто не ценит ни работу, ни достижения полевой мыши.       — Ты ещё не настолько меня разжалобил, — фыркнул Юань.       — Ладно, в другой раз на похвалу попрошусь, — сдался Цинхуа. — И всë-таки ты хочешь или нет?       — Я не против, — еле слышно буркнул Юань.       — Я спросил другое. Ты хочешь или нет?       Цинхуа ни разу не приходилось состоять в вынужденных отношениях, но в добровольных, да без собственого желания — бывало, не раз и не два. Он давал шансы много раз, ни разу не оправдалось. С того момента он, в общем-то, и не возлагал на всё это большие планы и надежды. Но пусть Юаню не придëтся знать всё это на собственной шкуре.       В раздражении оскалившись, Юань отвëл взгляд и так же тихо пробурчал:       — Вытаскиваешь всё тисками просто... Наверное, хочу.       — Но отталкиваешь меня.       — С твоими пассажами по-другому нельзя! Раз уж ты здесь герой-любовник, подумай хоть, каково мне чувствовать всё это впервые? Ты что, никогда не смущался в своей жизни? Умоляю, в свой первый ты бы плакал в углу от испуга!       — Нет, это было во второй раз, — поправил Цинхуа. — И вообще по другой причине.       — Вот и вспомни тот раз! Советую дважды, а лучше — раз десять.       — Я понял, понял, — Цинхуа отмахнулся. — Я что, как зверь себя веду, что ли?       — Да! Я после твоего поцелуя дышать не мог.       — Потому что переволновался, а не потому что я воздух откачал.       — И, спрашивается, почему я испугался? Да потому что ты напролом полез!       — Не то чтобы ты возражал.       — Не то чтобы мне не понравилось, — повторил Юань. — Но второй раз я не переживу.       — Задохнëшься?       — К чëрту бы тебя.       Он легонько пихнул Цинхуа в плечо и усмехнулся.       — Так ты просто любишь медленнее?       — Вот правда, научился бы ты иногда помалкивать, — Юань сказал это на выдохе, но со спокойной улыбкой.       — А ты — целоваться.       — Так научи, — без заминки предложил Юань.       — Всё сделаешь, чтоб меня заткнуть, — с нарочитой монотонностью поговорил Цинхуа и осторожно приобнял Юаня. — Но если я теперь учитель...       Предвкушение малой власти пьянило. Юань всегда был его шисюном, главнее, пусть и откровенно младше. А теперь слушаться или, по крайней мере, слушать обязан он сам. Цинхуа ткнулся носом ему в плечо, и Юань покосился на него в ожидании.       — До меня тебе, как мартышке до царства демонов, — сказал Юань.       — Кто сказал, что я хочу быть плохим учителем?       — Ты будешь в десять раз хуже меня, — передразнил Юань, машинально хихикнув, стоило Цинхуа коснуться его челюсти губами.       — Спорим, учеником ты будешь тоже неважным.       — Я? Пф, — Юань процедил воздух через зубы. — Самый прилежный, — он на мгновенье осëкся, когда Цинхуа поцеловал его в уголок рта; смягчился, — из учеников.       Была в этом доля иронии. Человек, так сильно распинавший о том, что лучше знает, как описать трёхстраничный поцелуй, получает урок от того, кого критиковал. Вся их история, прошлое и настоящее — всего лишь ирония, и это не так грустно, как могло бы показаться.       Цинхуа совсем не грустно, ему, напротив, весьма весело. Он погладил Юаня по скулам, придержал голову на месте и наспех ткнулся ему в губы.       — Задержал дыхание? — уточнил Цинхуа, устроившись между его ног.       Ответом послужил судорожный выдох, опаливший тонкую чувствительную кожу на губах. Ошибка новичка — не следить за дыханием. Цинхуа снова на мгновенье приник и отстранился; Юань смотрел выжидающе, его тонкие ресницы дрожали, когда Цинхуа приближался.       Юань никогда бы не признался, что нечто внутри него рокочет от довольства. Но Цинхуа чувствовал это, не спрашивая. Ощущал ритмичным стуком, проводя вдоль тонкого контура челюсти, вдыхал горячим воздухом, которым вдруг заполнилась вся комната.       — Дыши, — сказал Цинхуа.       Он припал к губам Юаня, зарывшись пальцами в его длинные чëрные волосы. Нефритовая шпилька скатилась по спине и звонко ударилась об пол; пряди ручьями стекли по плечам.       Едва слышный вдох. Рваный и торопливый, будто боязливый. Цинхуа отстранился и взял руку Юаня, повёл ею, разместив длинную ладонь на собственной груди. Он снова сказал, расправляя грудь:       — Дыши. — Цинхуа добавил: — Как я.       Юаня смутил этот жест, но недостаточно, чтобы отпрянуть. Пальцы легонько потерибили небесно-голубое верхнее одеяние. Цинхуа поцеловал его и глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Юань и впрямь сидел перед ним, внимая, и впрямь позволял себя целовать. Позволит ли он, интересно, зацеловать себя до беспамятства? Если Цинхуа постарается, он впадëт в беспамятство и без лишних дозволений.       Рука Юаня скользнула по груди к шее и вдруг её обхватила. На этот раз Цинхуа почувствовал, как плечи Юаня поддались верх, раслабленно и коротко. Вдохнул. Цинхуа довольно замычал ему в губы, отстранился, забрав с собой несколько удивлённый выдох.       — Неплохо для новичка, — усмехнулся Цинхуа, и его схватили за ворот. — Не в обиду.       — Для «опытного», — Юань скривил язвительную улыбку, — ты многовато говоришь.       Он потянулся за новым поцелуем, и Цинхуа, закатив глаза, фыркнул ему в губы. Вряд ли Юань хоть на секунду представлял, насколько много Цинхуа хотел и мог сказать. Он сказал бы, насколько сильно восхищается дарованным Юаню телом: тонким, изящным и податливым, как глина. Он бы не переставал подмечать, насколько Юань трепетный и взволнованный, что каждое прикосновение расходится по нему волной мурашек.       И Цинхуа обязательно бы сказал, что ни за что не отпустит его, пока единственной связной мыслью в голове Юаня не останется его имя.       Они едва отставали друг от друга в секундных перерывах, лениво наблюдая за всем из-под полуприкрытых век. Цинхуа придержал Юаня за бок и дотронулся до щеки, бегло спрашивая разрешения. Можно. Юань не проронил и слова, лишь глянул в ожидании, и этого хватило. Рот порозовел от постоянных поцелуев, его всё ещё покалывало, когда Цинхуа спустился к бледному изгибу шеи.       Юань весь содрогнулся, стоило провести влажными губами у челюсти. И дрогнул так же, стоило двинуться ниже. Цинхуа обхватил его бёдра, внимая каждой волне дрожи, проходившей по телу. Казалось, будто Юаню ужасно холодно, до того его движения напоминали судороги, и Цинхуа прошептал ему в плечо:       — Я не кусаюсь.       — Знаю. Ты не рискнёшь, — тихо вырвалось из Юаня.       — Ты нарвëшься однажды, — буркнул Цинхуа и поцеловал в едва выступающий кадык. — Зубы-то у меня есть.       — Мышь взъерошилась, — он не выказал и доли волнения, но Цинхуа практически услышал, как его сердце дëрнулось в такт телу. — Ты ещё покажешь, на что горазд.       И голос его, опьяненный предвкушением, наполнился ещë бóльшей самоуверенностью.       — Вот мог бы показать ты, — Цинхуа скользнул кончиком языка по бархатистой коже.       — Твоя очередь, — Юань поморщился, но не дëрнулся, плотнее притëрся к Цинхуа. — А пока ты только мелешь.       — Да, — Цинхуа кивнул. — Чтобы ты дрожать перестал.       Ловким движением он развязал пояс, державший верхние одежды Юаня, и сдëрнул халат вниз, оставляя на плечах лишь шëлковую рубашку. Юань всплеснул от неожиданности руками, и Цинхуа тут же припал к его шее, успокаивая.       — Ты такой пугливый, — подразнил он.       Неискушëнная душа, так жаждущая внимания. Юань не убежал бы, даже испугавшись, — не в тот момент, когда к нему жмутся так сильно, будто хотят в нëм раствориться. Разве это не то, чего он так хочет? Разве это не то, зачем он пришëл?       Юань подавил в горле всякий звук и вцепился в Цинхуа, загребая его ногами. Так, чтобы грудь не отставала от груди. Цинхуа забрался под тонкий шëлк рубашки, и у Юаня перехватило дыхание. Впервые Цинхуа подумал, что Юань весь в его руках. Он зависит, надеется и ни за что не отпустит. Живот вдруг скрутило в горячем узле.       Очертания фигуры плавные и такие мягкие, что Цинхуа осторожничал. Вдруг одно неверное движение, и Юань рассыпается, как хрустальный цветок? Рубашка скатилась ему по локоть, когда Цинхуа рукой подобрался к его груди. Он расправил ладонь и слегка сжал, и Юань удивлëнно цыкнул.       — Что ты?.. — его сердце затрепетало в растерянности.       — Ты удивишься, — хмыкнул Цинхуа и, коснувшись губами его шеи, зажал кожу между пальцами. — Но это может быть приятно.       Он невольно улыбнулся, снова погладив Юаня вдоль груди. Так мило, что Юань совсем не умеет сдерживать дрожь. Стоило пальцем обвести круг, как он рвано выдохнул Цинхуа на ухо, и захотелось сделать так ещё раз, снова и снова, чтобы окончательно вывести Юаня.       Цинхуа взялся второй рукой за край рубашки, но Юань пресëк:       — Нет! Нет...       Цинхуа помолчал.       — Ты серьёзно?       — Что, на твоей практике это впервые? — огрызнулся Юань. — Такой уверенный во всëм и сомневаешься? Разве ты...       Цинхуа вместо препирательств скользнул рукой в его штаны, и Юань тут же потерял мысль. Стоило взять его в руку, лишь аккуратно сжать, и Юань невнятно забормотал. Это всегда нечто новое — ощущать, как к тебе прикасается кто-то другой. И это всегда немного страшно. Цинхуа знал по себе.       Голова Юаня упала на его плечо: он вжался в него лбом, и Цинхуа обнял крепче. Чуть двинул рукой — Юань дëрнулся, почти весь сжался, сильнее цепляясь за светло-голубые одеяния. В сознании не звучало ничего, кроме вечно повторяющегося: «Юань, Юань, Юань». Он дрожит, ждëт, боится и вместе с тем вверяет себя в чужие руки. Цинхуа, целуя его в шею, чаще заводил рукой. Старался ритмично, но выходило обрывисто, слегка поспешно.       Всë это так смешно, можно сказать, до одури неправильно, но Цинхуа не остановился. Он прикусил губу, стараясь сдержать бессвязный поток слов. Наверняка он бы зашептал, как мило Юань выглядит, или о том, что от его голоса все внутренности не на своём месте. Лицо Юаня стало бы пунцовым: от сбитого дыхания, смущения и потерянности.       Цинхуа вместо того припал к его шее, после каждого поцелуя ощущая плечом резкий выдох. Их пульс участился одновременно. На ум пришло не знание, но чувство, что сейчас они практически неотделимы. Цинхуа старался действовать аккуратно, так, как бы попросил Юань, будь он ещё в незамутнëнном сознании. И выходило небрежно, торопливо, будто неумело. Но каждый раз от Юаня раздавался смазанный стон.       Цинхуа сжал руку, и Юань на мгновение стиснул челюсти, резко выдохнув. Он слегка отстранился, продолжая жмуриться и глубоко дышать, и Цинхуа лëг ему на грудь. Между пальцами — влага, а в голове — рябь из мыслей. Юань приобнял его.       — Этого как-то... слишком много, — заключил он. Его дрожащая рука мягко легла Цинхуа на спину.       — Да, — пробормотал Цинхуа. — Наверное, даже для меня.       — А с тобой что?       — Лучше сам объясни, — он пробурчал, вытирая о штаны Юаня руку. Так и так придëтся отстирывать, да ещё и самого Юаня вести мыться. Волосы в беспорядке, всё тело в поту и такое жаркое, что не страшен никакой горный мороз. — Ты на меня странно действуешь. Но я рад, мне, наверное, так больше по душе.       Юань фыркнул и заелозил на месте. Казалось бы, как можно смущаться от слов человека, который только что заставил тебя кончить? Впрочем, Юань будет смущаться, сколько бы раз — в целом, а может и подряд — это ни произошло.       — Да, неплохо.       — Это твой первый раз, чувак, не ври! — напомнил Цинхуа. Внутри такой кавардак, что даже природная трусость на время похоронена. — Ты мне на ухо стонал, думаешь, я тебе поверю?       — Лучше бы ты делал, а не слушал!       — Моя рука даже не устала, — пригрозил Цинхуа. — Она может без перерыва работать по восемь часов, проверено.       — Хочешь грамоту за лучшие неоплачиваемые сверхурочные?       — Вообще-то за всё остальное. Говоришь так, будто я не сделал ничего!       Юань устало замычал и, наклонившись, поцеловал его в висок.       — Твоя грамота.       — А она единовременная?       — Скажи спасибо, что хотя бы действительная.