I

      Кэйа помнит эти минуты так, словно это было вчера. Оглушительный рёв толпы; лед, вибрирующий от аплодисментов и криков. Каток, усыпанный лепестками алых роз, похожих на капли крови, напряжённую улыбку Дайна, вспышки камер — и взгляд.              Дилюк тогда поднялся из своей финальной позы хищной птицей, взмахнул волосами и посмотрел прямо на него. Тогда Кэйа не смог правильно прочитать его взгляд — он увидел лишь радость и торжество, хотя на самом деле там плескалось штормовыми волнами отчаяние.              Зал ликовал, ликовал и Кэйа — он так хлопал в ладоши, что становилось больно. Дилюк смотрел на него и улыбался, задорной, яркой улыбкой, словно бы за куполом ледового дворца уже не чернел холодный осенний вечер с колким первым снегом, а сияло жаркое летнее солнце.              Это был идеальный прокат. Такие потом годами пересматривают в записи, останавливают на прыжках и дорожках, замирают — как и в первый раз на резком, неожиданном акселе, выдыхают, когда последняя нота погружает лёд в тишину.              Кэйа тогда не смог ждать: он встретил Дилюка у калитки, кинулся на него так, словно не видел долгие годы. Зрители кричали, не умолкая, пока они все никак не могли расцепиться.              Дилюк обнимал его — крепко, почти до боли. Кэйа списал это на радость от удавшегося проката, не понимая — каким же он был наивным — что Дилюк тогда пытался достать себя из трясины отчаяния и не испортить этот миг, полный счастья и светлого будущего. Хотя бы для одного из них.              После они стояли на подиуме в цветочных коронах, похожие на юных принцев. Звучал из динамиков гимн Монда: песня свободы и радости. Дилюк улыбался гордо и ломко, сжимая в руках огромный букет, смеялся, пока Дайн — всегда собранный и спокойный Дайн! — трепал его волосы и чуть ли не пытался поднять их обоих на руки.              В его высоком хвосте застряло несколько блестящих конфетти, и Кэйа, пока никто не видит, осторожно выбирал их оттуда, пряча в кулак.              Они до сих пор лежали в старой шкатулке, там, где и все его будущие медали.              А после, на собрании федерации, пока в бокалах взрослых шипело игристое вино, а в их — детское шампанское: Кэйа смеялся от этого так, что это же самое шампанское пошло носом — председатель Варка подошёл к ним и положил руку Дилюку на плечо.              — Это был прекрасный прокат, мальчики. Наконец-то и у нас появились сильные одиночники!              Кэйа кивнул. Он и сам чувствовал это: наступление новой эры, новых побед и соревнований, маячила вдали еще такая далекая, но скорая Олимпиада. Он обернулся на Дилюка, стремясь разделить с ним радость и ожидание.              Дилюк сжался и склонил голову, загораживая лицо волосами. Внутри Кэйи тоже что-то сжалось — предчувствие катастрофы, синяя безмятежность неба перед страшной бурей. Дайнслейф рядом выпрямил спину и покачал головой.              — Вот как… — Варка нахмурился и оглядел зал, будто бы ища в нем поддержки, — вот как… Мальчик мой, — обратился он к Дилюку, — это было замечательно. Ты чувствуешь лёд так, словно он лишь воздух, а ты — свободная птица. Помни это ощущение, никогда его не отпускай. Жизнь — длинная, но лёд — он ещё длиннее. Никогда не поздно вернуться, а мы всегда будем тебя ждать.              Кэйа не понимал, о чем тот говорит. Не понимал, почему Дилюк рвано кивает на каждое слово, почему Дайн до побелевших рук сжимает в руке бокал. Он смотрел на него, беспомощно, ища объяснений, но Дайн лишь сильнее нахмурился и что-то пробормотал себе под нос.              Это был последний раз, когда Кэйа видел Дилюка на льду. Но он все равно помнил этот миг так, словно бы с того времени прошли не годы, а всего несколько дней.              Хищная, опасная птица все ещё летала по синеве небесного льда, все ещё бережно держала в своих когтях его слабое влюблённое сердце.                            Кэйа просыпается от колокольного звона и лучистого смеха. Будильник пытается разбудить его уже несколько минут, но декабрьская тьма за окном и фантомное тепло чужой ладони в его руке не отпускают. Он ненавидит такие дни: дни, что начинаются с тоски о былом, и точно знает, что все сегодня пойдёт наперекосяк. Так и случается. Молоко в пакете говорит ему своим запахом «убей меня, убей или хотя бы слей в раковину», машина не заводится, а носки новых сапог белеют разводами от химикатов — натуральная кожа, вот же!, такси собирает все светофоры, в кофейне закончился его любимый сироп, он забывает пропуск в другом пальто — и хочется вернуться домой, под тяжёлое тёплое одеяло, заснуть и проснуться уже завтра, снова собранным и весёлым.              Ледяной дворец встречает его тишиной. Ещё бы — до первой тренировки новичков ещё час с лишним, бедные сонные дети только выходят из своих домов с тяжелыми рюкзачками и закутанные с головы до ног.              Кофейный автомат отказывается от его купюр, выплёвывает их раз за разом, а карты не принимает уже с месяц. Ну конечно. Ужасный день.              Кэйа проходит по коридору. Привычно не смотрит на стены: фотографии там не менялись вот уже десять лет. И смотреть на них — все равно что сдирать корку с едва зашившей ранки. И хочется, и знаешь, что после обязательно будет больно.              В кабинете Дайна не горит свет, лишь экран ноутбука озаряет его синеватыми отблесками. На столе недопитая кружка — четыре ложки кофе и лимон, напиток дьявола, не иначе. Кэйа морщится: как вообще это возможно пить. Это даже нюхать-то неприятно. А Дайн ведь пил это по несколько раз на дню — может, поэтому он такой злой и нелюдимый.              На экране зеленела таблица. Кэйа прищурился.              Ничего нового в ней не появилось.              Кредит все ещё превышал дебит — в строчке доходов зияла грустная пустота. Их идея — неофициальный турнир, призванный вновь разжечь интерес к фигурному катанию и привлечь новую кровь — трещала по швам. Федерация выделила какой-то процент, но моры едва хватало на покрытие организационных расходов, что уж говорить об аренде требуемого катка, выплатах участникам и призовом фонде. Даже если вычесть их гонорар — они и так работали на чистом энтузиазме…              «Тлен-тлен, мой мальчик» — как любила говорить ему на прощание профессор Голд при созвонах.              Нужны были спонсоры. Жирные, богатые спонсоры. Нужен был инфоповод, чтобы привлечь к турниру интерес телевидения и влиятельных в медийной среде личностей.              Ничего у них не было, словно кто-то проклял их затею на самом старте. Даже коммуникабельность Кэйи, кошачья улыбка и грация Лизы, весомость Дайна и шило в… коньках у Венти не помогали. Компании обещали, что рассмотрят их предложение, но в итоге слали лишь многочисленные отписки.              Тлен-тлен, вот уж точно.              Кэйа замечает открытое окошко браузера и, воровато оглядевшись, тыкает мышкой.              Кубок Мондштадта, произвольная программа юношей, последняя разминка. Мутное, любительское видео с дрожащей камерой и фоновыми разговорами. Впрочем, даже плохое качество съемки не мешало миллионному счетчику просмотров, тысячам комментаторов и множеству лайков. Не мешало им двоим — юным и счастливым — летать по катку яркими метеорами: синева и багрянец то сходились, то отдалялись друг от друга.              О.              Кэйа хмыкнул.              Значит, не он один сегодня проснулся с приступом тянущей душу ностальгии.              Дайн отыскивается на открытом балкончике, что выдаётся за ограду комплекса. Стоит в своей чёрно-белой форме огромной сорокой. Высокие старые сосны пронзают предрассветное небо острыми шипами. От снега на их иголках трещат ветви. Лес темен и бесконечен. Позднее зимнее солнце ещё где-то там, за горизонтом и серыми снежными облаками.              Кэйа встаёт рядом, сморщившись от сигаретного дыма. Дайн лишь кивает на приветствие, затягиваясь в последний раз. Он и сам, со своей хмуростью, похож на тёмную зиму, когда кажется, что уже никогда не будет весны.              Свет в кабинете зажигается с противным гулом, бьет по напряжённым от недосыпа глазам.              — Ты опоздал, — его ворчание уже давно воспринимается фоновым шумом, и Кэйа лишь хмыкает.              — Да-да, штрафной круг и отработка в зале, я помню. Лучше бы ты сам хоть изредка наведывался в свою квартиру. Почти уверен, что соседи тебя уже и не узнают. Подумают ещё, что воришка какой решил обнести великого тренера.              Дайн машет рукой, словно отгоняя назойливую муху.              — Иди уже сделай себе кофе. С утра ты просто невозможен. Я купил новую пачку.              Хозяйничая на кухонном уголке, Кэйа слышит это. Тяжёлая виолончель сменяется лёгким дыханием скрипки, капель нот пианино стучит градом. Произвольная программа Дилюка в самом разгаре. Он почти бежит, чтобы успеть на завершающую дорожку шагов, на то, как весь зал утонет в розах и криках. Встаёт за спиной и смотрит, пока рябистое видео на экране не завершается возгласами снимающего: «легенда! Ты видела, дорогая? Этот парень просто легенда! Как повезло, что мы успели урвать билеты! Когда ещё такое увидим!»              Никогда, ядовито-печально подумал Кэйа.              Никогда.              — Ностальгия напала?              Дайн невесело хмыкает.              — Думаю о том, что он мог бы поставить тогда мировой, если бы мы все-таки поменяли расстановку прыжков.              — Сяо побил бы его, ты же видел его прокат на региональном чемпионате.              — Да, но… — морщинки сомнения и горечи расцветают на его лице, — может, это дало бы ему ещё немного времени.              Это было странно — вот так просто говорить о Дилюке. После кубка Мондштадта и того разговора, что случился у них в раздевалке, Кэйа вычеркнул его имя из словарного запаса. Словно бы не было нескольких лет, полных смеха, подтруниваний и мечты — одной на двоих. Он изгнал любое напоминание о Дилюке из своих мыслей, но все равно никому не позволял пользоваться его шкафчиком. Занимать его место на скамейке. Это выглядело смешно, но Кэйе смешно совсем не было. Он вообще ничего не ощущал, сердце покрылось инеевой коркой, изгнав любые чувства.               А потом, освобождая на телефоне память, он наткнулся на одно видео. Это была одна из их первых прогулок по Монду, когда Дилюк вытащил его на обзорную экскурсию. Благодаря доброму старику-звонарю они поднялись тогда на самую высокую колокольню собора. Город расстилался под ними черепичными крышами домов, петлями дорог и шоссе, позолотой парков и белизной небоскрёбов.              — Вон там я живу, — Дилюк указал куда-то вдаль, где цивилизация кончалась, а начиналась природа — дикая и живая. Там, сокрытый осенним туманом, стояла почти незаметная красная точка, утопающая в зелени.              — И не устаёшь ты добираться? Оттуда хоть автобусы ходят?              Дилюк фыркнул.              — Меня привозят и отвозят, Кэйа! Туда ничего не ездит! Только самые важные клиенты, партнёры отца и мы.              Именно тогда Кэйа понял, что Дилюк действительно был маленьким господином, отпрыском знатного рода, сыном богатейшего человека в Мондштадте. Но он дерзко, смешно улыбался, пока его непослушные волосы трепал ветер, смотрел на Кэйю ярким солнечным взглядом.              Что-то тогда колыхнулось в нем: смутное, ускользающие из-под пальцев воспоминание, похожее на дым от свечи.              — Сними отсюда вид и отправь своим родным, — предложил Дилюк. Кэйа так и сделал.              И как только он нажал на кнопочку записи, колокольня ожила. Глухой, мерный звук растекался по воздуху, ударял в грудь так, что он чуть не выронил телефон.              Дон-дон-дон — звенел огромный колокол прямо за ними и маленькие колокольчики, похожие на виноградные гроздья, вторили ему эхом.              Дилюк рассмеялся и обнял его за плечи.              — Именно это я и хотел тебе показать. Послушай, словно это мы звеним над городом!              Кэйа долго пересматривал это видео. Вслушивался в детский, ещё не сломавшийся голос Дилюка, вспоминал то, каким чистым было осеннее небо и каким счастливым, непонятно от чего, он сам. Они ведь просто гуляли вдвоем, а внутри почему-то взболтанной газировкой шипели пузырьки радости.               А потом вырезал из него аудиодорожку и поставил себе на будильник. Чтобы не забывать, что и это когда-то было. Что именно Дилюк заставил Кэйю полюбить этот город — и себя — раз и навсегда.              Так странно теперь было знать, что они оба все ещё были в Мондштадте, ездили одними дорогами, дышали одним воздухом, смотрели в одно и то же лазурное небо. Так странно, что это не спасало от зудящего под кожей одиночества.                            — О, мальчики, так вы уже в курсе, — Лиза даже зевала томно и элегантно, — Доброго, действительно доброго, вам утра.              — В курсе чего? — Дайн остановил запись, которую они крутили вот уже раз пять. На ней Кэйа кидался на Дилюка, захватывая того в крепкие объятия.              Лиза сощурила глаза и улыбнулась.              — Он наконец-то нашёлся, — она кивнула на экран, — компания «Рассвет» согласилась быть нашим спонсором.              Сердце остановилось, а потом пустилось вскачь, завертелось заводной юлой. Кэйа зашарил рукой по столу, сжал пальцы на кружке и сделал большой глоток.              Крепкий чёрный кофе, цитрус и — чертова бездна, Дайн туда ещё и имбирь добавил? — прокатились по глотке, вызвав приступ кашля.              Пока он утирал слезящиеся глаза и пытался как-то уместить в своей голове то, что только что услышал, то вспомнил ещё одну вещь.              Дилюк тоже любил этот напиток смертников. Они с Дайном приканчивали банку с кофе буквально за день, а от его рук постоянно пахло лимоном и гвоздикой, которую он измельчал ножом на доске. А Кэйа ходил рядом, все пытаясь добавить в это варево хоть капельку здравого смысла: карамельного сиропа.              — Кто тебя после такого целовать-то захочет? — восклицал он, пока Дилюк делал первый глоток и жмурился от удовольствия.              — Ну, даже не знаю, — глаза его смеялись, переливались драгоценными рубинами, — Ты?