II

             Ледовый дворец «Ордо Фавониус» на дворец совсем не походил. Кэйа с тоской вспомнил свой родной каток, где величие и роскошь начинались со ступеней, выточенных из чёрного мрамора; ухоженного сада, где цвели даже экзотические тропические растения, был фонтан с подсветкой и несколько ротонд-беседок. Здесь же был всего лишь старый парк с лавочками, высокими деревьями, неподстриженными кустами, прудиком, в котором чинно плавали пара лебедей и стайка уток. Дорожки давно следовало замостить заново, обновить клумбы и разогнать наглых воробьев, которые все норовили ухватить у него из рук кусок булки. Кэйа зло потёр ботинки о ступени, счищая с них грязь и налипшую листву. Может, не стоило слушать профессора Голд и так опрометчиво лететь сюда…              Город ему не нравился. Он был слишком светлым, слишком простым, словно бы и не вёл своё существование вот уже несколько тысяч лет. В Каэнри'ах каждый камень, стена и дерево дышали историей, здесь же… Говорят, тут когда-то жил огромный дракон, что охранял небо Монда от зла. Теперь Кэйа был уверен: врала, врала ему профессор, рассказывая об этом. Тут и ящерице быстро стало бы скучно.              И, конечно же, его забыли внести в пропускной список. Охранник успокаивающе гладил его по голове, словно малыша — а ведь ему уже тринадцать! — и совал в руки леденцы, обещая, что уже скоро за ним придут. Кэйа вывернулся из рук и побрел по длинному коридору, читая информационные щиты, вглядываясь в грамоты и фотографии на стенах, трогая колкие щупальца декабристов, белоснежные цветки которых были похожи на нимфеи в их семейном поместье.              В одной из комнат раздавались голоса. Он подошёл ближе и прислушался.              — Ах, господин, ваш сын — это просто талант! Маленький вундеркинд. Моя дочка после тренировок только о нем и говорит. Вы, наверное, счастливы, что у вас такой способный ребёнок. Может, дадите несколько советов? У меня ощущение, что мы топчемся на одном месте…              — Благодарю за лестные слова, — в ответном голосе почему-то не было гордости, Кэйа мельком удивился этому: какому родителю не понравится такая похвала собственному ребенку? Даже его отец всегда начинал сиять как начищенная медаль, — Но эти занятия лишь блажь моего сына. Он может кататься, пока это не влияет на его успеваемость. Продолжать карьеру в фигурном катании он не будет, у него совсем другие планы на жизнь.              — Но как же, — женщина растерялась, — у него есть все данные для того, чтобы стать звездой…              — Значит, ей станет кто-то другой.              На плечи вдруг опустились большие, тяжёлые руки.              — Греем уши, а, Кэйа?              — Дайн! — он не собирался взвизгивать, но бурная радость новой встречи не оставила ему выхода. Он так давно его не видел!              — Привет-привет, — Дайн улыбался, подхватывая его на руки, но, заметил Кэйа, напряжённо сжал губы и посмотрел на дверь, словно собираясь что-то сказать. Но лишь вздохнул и повёл его прочь.              Разговор в закрытой комнате сразу же забылся, замещённый новыми впечатлениями и эмоциями.              Кэйа вспомнит о нем лишь спустя годы и поймёт с нарастающим отчаянием, что уже тогда все было предрешено.                            — Ау, мальчики, меня слышно? — Лиза постучала острыми коготками по столу, привлекая внимание, — Вы поняли, что я только что сказала? У нас появился спонсор. Да еще и какой! Где ваша радость, где фанфары? Вы должны кланяться мне в ноги, что я стою перед вами, а не лечу в бизнес-классе на отдых в Сумеру. Потому что нам уже перечислили часть финансовой поддержки. Венти, когда я ему позвонила, и назвала сумму, поперхнулся. Надеюсь, что не вином. Он уже едет сюда. Так что работаем, работаем!              Кэйа не мог поверить. Он стоял, глупо открывая и закрывая рот, пока внутри билось почти безнадежное: Дилюк! Дайн пришел в себя быстрее. Он потер виски пальцами и посмотрел на Лизу.              — «Рассвет». Самая успешная и богатая компания Мондштадта. Вино которой известно по всему Тейвату. Акции которой исчисляются миллионами моры. Ты действительно говоришь об этом «Рассвете»? Может, это были какие-то мошенники. Они не просили тебя назвать три цифры на обороте карты?              Лиза фыркнула.              — Дайн, милый Дайн, таким удивленным я не видела тебя никогда. Ну-ка, посмотри в камеру, сейчас вылетит птичка. Я должна сохранить этот момент в истории! — а потом, неожиданно серьезно, — Нет, это был именно тот самый «Рассвет». Со мной связалась госпожа Росс, их финансовый директор, и спросила, правда ли нам нужен спонсор. Попросила чуть больше подробностей о турнире, а когда услышала, что этим занимаетесь вы, то…              Она интригующе замолкла. Кэйа спросил одними губами у Дайна «госпожа Росс?», а он также ответил, изумленно распахнув глаза, «Аделинда».              Аделинда стала финансовым директором «Рассвета»?!              — То? — когда-то любопытство сгубило кошку. Этот же путь повторял и Кэйа.              Лиза захихикала.              — То рассмеялась и попросила подождать. А через секунд тридцать мне на счет упала казна какого-нибудь мелкого королевства. Потом она сказала: ни в чем себе не отказывайте и пишите мне, если возникнут какие-либо сложности. Передала вам обоим «привет» и была такова. Почему вы не говорили, что имеете такие знакомства, тихушники? Ей пришлось искать мой контакт с помощью книжного клуба, в котором мы обе, слава архонтам, состоим. А ведь могли просто написать ей напрямую. Она, кажется, ждала этого письма.              Дайн отвернулся, сразу ставший похож на нашкодившую собаку. Адскую гончую, например, каких разводила профессор Голд и льстила, называя их борзыми.              — Аделинда стала финансовым директором? — все-таки спросил Кэйа, — Как так?              — Она была заместителем Крепуса, — нехотя ответил Дайн. — А с цифрами и контролем у неё всегда было отлично.              Кэйа этого не знал. Он помнил Аделинду — мягкий голос, тёплые поглаживания по спине, готовность всегда прийти на помощь; то, как она любила их обоих — той светлой, чистой любовью, которой Кэйа никогда не знал. Он всегда принимал это за должное, считая ее обычной гувернанткой, которой платили деньги за заботу о Дилюке. Но даже здесь он ошибался.              Лиза переводила взгляд с одного на другого.              — Я, кажется, что-то пропускаю, — она оттеснила Дайна от ноутбука и быстро пробежалась по клавиатуре, — О. О… Я правильно понимаю, что это тот самый?..              — А много ли ты знаешь людей с таким именем? — Венти влетел в кабинет с порывом морозного ветра, — Вы чего выглядите так, будто кто-то умер? Наоборот! У нас тут воскрешение в самом разгаре! Работаем, работаем! Варке я уже позвонил, он просто в восторге! Только я не понял, от чего именно. Давайте-ка все организовывать, бронировать стадион, пока госпожа Росс не одумалась!              Кэйа перевёл дыхание. Действительно, у них есть дело, которое они вынашивают вот уже несколько месяцев. И, если наконец-то появилась мора на его осуществление, то нельзя топить себя в сомнениях и неверии. Надо работать, придавать мыслям форму.              А о том, что все это значит, он подумает когда-нибудь потом.                            Впрочем, не думать не получалось. Мора открыла им вдруг внезапно освободившиеся слоты на стадионе, федерации других стран выразили своё горячее одобрение на проведение турнира и даже вызвались оплатить издержки своих фигуристов из собственного кармана. Венти закрылся в своей каморке и просил не беспокоить, пока не сделает из программы шедевр, Лиза обговаривала с менеджерами рекламный бюджет, согласовывала макеты и баннеры, Дайна и Кэйю же вытеснили из этого праздника жизни, мерзко хихикнув напоследок: ваша работа начнётся с прибытием всех участников, лучше отоспитесь, пока время ещё есть.              С Дайном тем временем творилось что-то странное. Он собирал своим лбом косяки, бесцельно слонялся по дворцу, то и дело доставал смартфон и бесцельно пялился в него часами. Кэйа недоумевал. В итоге пришлось поймать его одним утром на том же самом балконе и поиграть в детектива.              — Итак. Что происходит? Таким разбитым я тебя никогда не видел. Твою квартиру все-таки обокрали?              — Тьфу на тебя, — Дайн пыхнул ему в лицо сигаретным дымом.              — Тогда в чем дело?              — Ни в чем, Кэйа. Отстань.              — Вот уж нет, — Кэйа упер руки в бока, — Колись. Мне же интересно!              Дайн уже хотел бросить в ответ что-то резкое, но тут телефон в его кармане тренькнул, оповещая о новом сообщении. Он молниеносно достал его — и лицо его осветилось надеждой, которая сразу же потухла. Зато в голове Кэйи все стало на свои места.              — Аделинда, — сказал он на пробу и увидел, как у Дайна дернулась щека, — Дело в ней. Ты ждешь ее письма.              — Неправда, — но лгать он никогда не умел. Недоговаривать, умалчивать — да. А вот ложь не входила в список его достоинств. И он сам это знал. — Я просто удивился, что «Рассвет» вызвался быть нашим спонсором. И что инициатива исходила именно от нее. Вот и все.              Кэйа и сам все еще не мог поверить в то, что Дилюк, которого он планомерно пытался забыть все эти годы, вдруг оказался так близко. Словно бы мадам Судьбе надоели их кошки-мышки, и она решила разобраться с ними раз и навсегда. Но Дайн все равно что-то скрыл.              — Не все. Есть еще что-то. И ты мне об этом расскажешь. Лимит лжи мне ты исчерпал уже очень давно, — на самом деле она была всего одна. Но ее хватило, чтобы почти разрушить Кэйю до основания. Каким же глупцом он тогда был.              — Я подвел ее. Не сдержал обещания, — Дайн отвернулся, вновь обратившись взглядом к соснам. Те тянули к нему свои темные лапы, словно тоже ожидая пояснений. — Я никому об этом не рассказывал. Но именно из-за этого я вернулся к работе тренера. И, возможно, тебе не понравится то, что ты услышишь.              Кэйа не был дураком. Он и так это понял. Где были Дайн и Аделинда, там же выглядывал из-за их спин радостный, смешливый Дилюк, призывно машущий ему рукой. Там же был он, повзрослевший, сидящий в раздевалке и задающий Кэйе свой последний вопрос.              Пришлось достать из пачки еще одну сигарету. Курил он редко, но прекрасно понимал, что сейчас без этого не обойтись. Дайн нахмурился, но поджег ее. И начал говорить.                            Дайнслейф ненавидел этот город. Ненавидел теплый ласковый ветер, забиравшийся под полы пальто и трепавший волосы, ненавидел тонко-горький запах сесилий, цветки которых стояли в каждом магазине и были вплетены в волосы прохожих, ненавидел синее, чистое, безбрежное небо, с которого лилось золотой капелью яркое солнце. Ненавидел то, как приветливы были с ним незнакомцы: каждый норовил подсказать короткий путь; довезти на машине; позвонить другу, который работал в нужном месте и точно бы решил все проблемы прямо сейчас, а на прощание ему совали в руки красные, огромные яблоки, от медового запаха которых кружилась голова. Ненавидел свою хозяйку, что готовила ему ужин, не прося за это и монетки моры, ничего не говорила на то, что он уже второй месяц задерживал плату за аренду.              Он ненавидел этот город за то, что он был таким свободным, добрым и чистым. В нем было проще простого ненавидеть себя самого — за то, что сам таковым не являлся. И никогда не станет.              Он не открывал почтовый ящик, не проверял сообщения в телефоне. Черный список заблокированных номеров полнился с каждым днем, и с каждым днем моры в его кошельке оставалось все меньше. Неожиданным даром судьбы стало приглашение в одну элитную школу на открытый урок, связанный со спортом. Сначала он и не думал соглашаться, но бедность наступила на горло гордости. И так он оказался в небольшом зале, среди кучи галдящих детей и маленькой стайки родителей.              Он не любил детей, предпочитая работать с уже сформировавшимися личностями, а не с теми, кто спрашивает у тебя, почему небо голубое и почему нельзя лизать железо на морозе.              Урок прошел быстро. Его гнетущая аура заставила присмиреть даже учителей, а вопросов, как обычно, ни у кого не возникло. Зато на его счет упала хотя бы какая-то сумма. Теперь можно было рассчитаться с хозяйкой. И, может быть, даже приготовить ей ужин.              Он уже шел по длинной аллее к школьным воротам, золотая листва осин шелестела под ногами листами сусального золота, когда его окликнул женский голос.              — Господин Дайнслейф, подождите, пожалуйста. Могу я отнять у вас пару минут?              — Я уже говорил прессе, что не даю интервью. Всего вам хорошего.              Позади рассмеялись. Он против воли обернулся, желая узнать, что же такого смешного было в его словах. Короткие волосы цвета речного песка и глаза, похожие на первую зелень, что появляется в снежных проталинах после долгой зимы. Женщина потирала их руками, не прекращая хихикать. Строгий брючный костюм, внезапная бунтарская кожаная куртка и сапожки, каблуками которых можно было спокойно проткнуть худого человека насквозь. Он ошибся. Она не была репортером, у тех попросту не было возможностей одеваться так. Так кто же она?              — Простите меня. Впервые кто-то путает меня с папарацци! Интересное ощущение. Мне прямо-таки захотелось все-таки настоять на интервью. Но я здесь не за этим, — она протянула ему руку, на раскрытой ладони которой лежала визитка, — Аделинда Росс, заместитель директора винокурни «Рассвет». Рада с вами познакомиться, господин Дайнслейф. Поверьте, говорю это от чистого сердца. Знаете, я в прямом эфире смотрела ваше выступление на той конференции. Жаль, что вы не могли слышать моих аплодисментов. «На льду не место политике и непотизму».              Он бы рассмеялся, если бы не разучился это делать. Может, на льду этим вещам действительно не было места, вот только когда он говорил эти слова — льда под ним не было. И уже через несколько дней не стало его группы, лицензии и тренерской карьеры.              Кажется, госпожа Росс прочитала что-то по его лицу.              — Ну конечно, — она вздохнула, — Еще раз простите за мою глупость. Вы бы не оказались здесь, если бы…              — Нет, — Дайнслейф покачал головой, — Я никогда не сожалел о тех словах. Кто-то должен был их сказать.              Он сожалел лишь о том, что так и не научился жить, не чувствуя под ногами ребристости льда.              — Да, — госпожа Росс перевела взгляд на одно из голых деревьев. Там сидела парочка снегирей. Самочка держала в клюве маленькую веточку с несколькими ягодами рябины, а самец вертелся рядом и свистел. Звук этот был похож на тростниковую флейту, что он слышал когда-то давно в Ли Юэ. А еще, с каким-то детским восторгом он понял, что впервые в жизни услышал пение этих птиц. — У вас есть время? Я бы хотела показать вам кое-что.              Надо было отказаться. Сослаться на занятость или просто уйти, не объясняя причин. Он знал, что, если у него не просили интервью, то хотели кое-что другое.              — Не волнуйтесь. Я не буду требовать от вас чего-то особенного. Можете считать это просто прогулкой. А взамен я угощу вас самым лучшим кофе в Мондштадте.              И он все еще мог отказаться. Но тут до него донесся запах ее духов — морская соль и искристость красного апельсина — и почему-то все-таки кивнул.              В молле даже в будний день кипела жизнь. Госпожа Росс легко лавировала среди толпы, иногда оглядываясь: поспевает ли он за ней. Дайнслейф мог бы закрыть глаза и все равно безошибочно следовать за этой женщиной — стук каблучков и ноты парфюма не дали бы ему сбиться с пути.              Конечно же, она привела его на каток. Усадила за столик с самым лучшим обзором и, скинув на соседний стул свою куртку, сказала, что пойдет за кофе и скоро вернется.              — А вы пока понаблюдайте, — она улыбнулась, смотря на мельтешащих детей.              — Не будете говорить, за кем мне нужно следить? — он даже чуть приподнял брови.              — Нет. Если то, что я о вас слышала — правда, вы и сами все поймете.              Она ушла, а он, посидев пару мгновений, поднялся и подошел ближе к бортикам. Чуть помедлил и все-таки взял с собой кожаную куртку — будет печально, если ее украдут.              Каток представлял собой месиво из только встающих на коньки малышей и подростков, которые пытались что-то прыгать. Тренер металась меж ними, стараясь соблюсти хотя бы какой-то баланс и не дать никому покалечиться. Дайнслейф посочувствовал бедной девушке и госпоже Росс: никто здесь не мог претендовать даже на сдачу минимальной базы, не говоря уже о соревновательной карьере.              Так, во всяком случае, Дайнслейф думал еще несколько блаженных, долгих, полных неизвестности, секунд. А потом рядом с ним пронесся сгусток пламени. Пришлось даже отпрянуть — так явственно это ощущалось. На полной скорости мальчик сделал почти полный круг по катку, словно других людей не существовало, словно лед принадлежал лишь ему одному. Его глаза горели под стать волосам — тем огнем, который никто не сможет погасить, и никто не сможет понять, что это такое, когда не остается ничего другого, кроме тебя самого и безграничного льда.              И тогда-то, не сбиваясь со своего ритма, не делая даже малейшей задержки, мальчик прыгнул. Прямо рядом с бортиком, чтобы не мешать другим людям. Для Дайнслейфа время замедлилось: он с ужасом представлял, как ударится беззащитное тело о жесткую стену, он уже кинулся туда, чтобы хотя бы оказать первую помощь, но… Но понял, что этого не потребуется. В воздухе мальчик увидел всю шаткость своего положения и прервал оборот, уводя себя в сторону. Чиркнули об лед лезвия, он проехал еще несколько метров и только тогда остановился, а Дайнслейф смог перевести дыхание. Никто на катке не заметил этого прыжка, который должен был стать двойным тулупом, а почему-то стал пинком для него самого.              Он не любил детей. Они были глупы, они были безрассудны, их мозги отключались, когда они выходили на лед.              Он никогда не хотел их тренировать, никогда не собирался быть тем, кто отсеивает зерна от плевел.              Впрочем, в Каэнри'ах осталось одно исключение, что висло на его ногах, пока он собирал вещи, и обещало, что обязательно сбежит из дому и поедет вслед за ним.              И, кажется, сейчас на него смотрело своими алыми глазами второе.              — Это ваш сын? — спросил он у госпожи Росс, что протянула ему картонный стаканчик.              — Не мой, — она мягко и печально улыбнулась, — но я обещала его матери и самой себе, что он будет самым счастливым ребёнком на свете. А таким я вижу его только на льду. И я готова сделать для этого все. Знаете, улыбки и радость в глазах детей значат куда больше, чем мы можем себе представить. В общем, если вы вдруг решитесь… Мой номер у вас есть.              Это было прощание. Даже если сам Дайнслейф и был готов переступить через себя и взять этого огонька в ученики, то лицензию возвращать ему никто не собирался.              — Как его имя? — спросил он напоследок. Может, он услышит о нем спустя годы.              — Дилюк, — госпожа Росс, нет, Аделинда смотрела на то, как он подъезжает к калитке и снимает коньки. Зелень в ее глазах вдруг посветлела, раскрылась лепестками примул и подснежников, — Ребёнок рассвета.              Кофе оказался горячим, сладко-горьким, с ароматом и едва ускользающим вкусом ирландских сливок. Дайнслейф пил его, смакуя каждый глоток и смотрел, как она повязывает на мальчике пушистый шарф, застёгивает пальто и, взяв его за руку, не оборачиваясь, уходит.              Телефон в кармане ожил. Номер не определился, но он знал его и так.              — Ого! — на той стороне удивлённо звякнула бутылка, — Сколько лет, сколько бездн. Не думал, что ты ответишь. Случилось что-то хорошее?              — Венти, — в трубке зазвенел смех, — Чего тебе надо?              — То же, что и месяц назад, — серьезно сказал тот, — Варка уже восстановил все твои документы и готов перегрызть глотку любому, кто посмеет хоть что-то вякнуть. А этот волчара всегда держит свои обещания. Возвращайся.              Опять вернуться в это змеиное гнездо. Опять смотреть на несправедливость, не имея возможности что-то изменить.              Опять чувствовать под ногами лед.              —…Я подумаю, — сказал он, сам себе не веря, — И… спасибо.              А потом быстро, чтобы не передумать, достал визитку. Она ответила на третьем гудке. Звонкий голос рассказывал в трубке: у меня почти получилось, Ади, я почти смог его докрутить! Веришь?              — Госпожа Росс, — в трубке замолчали, — Спасибо за кофе. Он действительно потрясающий. И я согласен.                            Дайн замолчал. Сигарета давно истлела в пальцах и, затянувшись, Кэйа почувствовал лишь тошнотворный привкус. Он не знал, что говорить в ответ. Пожалуй, это была самая длинная речь Дайна на его памяти, а ещё первый раз, когда он рассказывал, что было с ним после отъезда из Каэнри'ах.              — Он стал моим первым учеником здесь. Долго я работал лишь с ним одним. Потом уже подтянулись остальные. Приехал ты. Я думал, что все срастется. Его ведь ждала Олимпиада. Он спокойно мог побороться за победу. Ты и сам это знаешь. Но у Крепуса было другое мнение.              — Но почему?              — Я не знаю, Кэйа. У него всегда был иной взгляд на вещи. Тогда нам с Аделиндой казалось, что он смирился и понял, что место Дилюка здесь. А за несколько дней до кубка она приехала сюда уже поздним вечером и сказала, что это будет его последним соревнованием. Крепус подал документы в бизнес-школу Ли Юэ, и с января Дилюк становился ее учеником. Она не смогла его уговорить. А я возомнил себя спасителем и пообещал, что Дилюк обязательно выиграет. И тогда даже его отцу придётся раскрыть глаза. Как ты и сам знаешь, этого не случилось.              — Почему? — опять спросил Кэйа, потому что ничего иного не мог сказать. Он вновь оказался в том вечере, в душной раздевалке, вновь говорил Дилюку те непростительные, злые слова. Они били бледную кожу хлыстом, а Дилюк даже не пытался защититься. Только вот отметины потом болели и у самого Кэйи. — Почему ты никогда об этом не говорил? Я не знал этого! Как я мог это знать…              — Потому что я думал, что у нас все получится! — Дайн повысил голос, но сразу же сник, — А потом к тебе и подходить было страшно. На одно упоминание о Дилюке ты рычал как бешеный пёс. Он был моим первым учеником, тем, кто вернул мне меня, даже не зная этого. А я подвёл его. И Аделин… Госпожу Росс тоже.              Я тоже, с отчаянием подумал Кэйа, я тоже его подвел. А все эти годы считал ровно наоборот.              Я должен его увидеть. Я должен его увидеть.              Я должен сказать ему «прости», хотя за такое не прощают.              Но я должен хотя бы попытаться.              «—Чего ты хочешь, Кэйа?       — Я хочу…»