VII

             В лесу взвыла и затихла невидимая птица. Дайн прислушался, но тщетно: больше признаков жизни она не подавала. Жаль. От ночного сторожа он узнал, что где-то недалеко поселилось семейство сов и хотел хоть раз их увидеть. Или хотя бы услышать нормально.              Но с птицами ему никогда не везло. Однажды на сборах в горах он успел записать на диктофон заливистую трель какой-то пичужки. Ходил гордый, уверенный, что открыл новый, неизвестный науке вид. Даже похвастался этим своим бесятам, которые звались его учениками. А те взяли — и загрузили файл в приложение-определитель. Согнулись за столом в приступе истерического смеха.              В общем, оказалось, что это была синица.              Не везло ему в орнитологии. Даже птенца, что мог бы стать прекраснее сказочного феникса, не смог удержать, выпустил из своих рук. Дайн ещё минуту погипнотизировал экран телефона, надеясь, что будущий собеседник выйдет из сети — в Каэнри'ах ночь уже медленно подползала к рассвету — но, увы, эта противная женщина не собиралась отступать.              Трубку она подняла после пяти гудков, подняла, но ничего не сказала на столь поздний звонок. Она всегда была такой: никогда и ничего не говорила первой, зато вот отвечать так, чтобы вы пожалели, что вообще задали ей вопрос… О, это она умела.              — Рейндоттир.              — Дайнслейф. Сколько весн, сколько бездн.              В динамике шуршало и скрипело. И без того хриплый голос наждачной бумагой проходился по ушам. Он сцепил зубы, комкая фильтр сигареты, затянулся, выдохнул дым — тот растворился в морозном ночном воздухе, не пролетев и десятка сантиметров.              — Как ты…              — Не так начинаешь, милый. Тебе стоило сказать вот что: «спасибо, великая Голд, что подобрала моего ученика, что не бросила его так, как сделал я. Что тренировала его все эти годы, ставила ему программы, критиковала за безрассудство, помогала с диссертацией и болью от утраты. Спасибо, что мальчик не бросил все, а вернулся в Мондштадт, пусть хоть и генеральным директором «Рассвета», а не моим подопечным».              — Как ты посмела, Голд? Тебе ведь запретили набирать учеников.              Она рассмеялась далеким, нездешним смехом.              — Но он и не был моим учеником, Дайн. Он был твоим. Знаю-знаю, что ты сейчас скажешь, мол, Голд, ты ведь только калечишь бедных фигуристов, жестокая, коварная Голд. Но он и так был сломан, Дайн. Ничего в нем не осталось, что я могла бы доломать. Тобой ли, его отцом, им самим. Осталось только упорство на грани безумия, когда не знаешь, зачем ты встаёшь по утрам, но все-таки встаёшь. И я подумала… А может, у меня получится? На этом пепелище создать что-то новое? Прекрасное? Я ведь, знаешь, в юности увлекалась садоводством. Выхаживала те растения, на которые все махнули рукой. Вдруг и здесь бы я смогла оживить погибшее, чтобы оно вновь зацвело? Знаешь, ведь я в какой-то мере и привела его на лед. Все началось с меня, мне и надо было это исправить.              — Что?.. — он не знал об этом. Дилюк и раньше встречался с Голд? Когда? Почему?              — Да-да! Помнишь турнир в Монде лет пятнадцать назад? Не помню уж каким шантажом меня туда призвал Варка, этот льстец. Я каталась по льду в какой-то деревеньке, а тут вижу — на меня смотрит арбуз! Подъезжаю, а это мальчик маленький. И точно арбуз: волосы красные, что его мякоть, зелёный комбинезон в полосочку… А потом увидела его на соревнованиях — и ты как злой коршун за плечом. После к тебе переехала наша звездочка, и уже через у него стала выпытывать подробности. Не через тебя же! Ты рот открываешь лишь с кем-нибудь поругаться.              Кто бы говорил!              — Но как ты нашла его?              — Случайно, представляешь. Просто была в Ли Юэ по делам, встретилась со старыми знакомыми. Они и поделились, что к ним поступила бывшая надежда мужского одиночного из Монда. Я поехала в корпус — и увидела свою ягодку. А он так на меня посмотрел… Приятно, знаешь ли, ради разнообразия почувствовать себя не злым драконом, а доброй феей. Ну и ещё была одна причина…              — Какая? — он сжал трубку в пальцах.              — Тщеславие, милый Дайн. Я смотрела на него — и чуть ли не выла от скорби, что он не принадлежит мне. Ты видел, сколько в нем силы? Мощи? Он катается так, словно запреты человеческого тела ему неведомы. Я даже усомнилась в один момент: не принимает ли он что-то. Спросила у него строго: что ты пьёшь? А он так робко снял рюкзак, достал оттуда бутылочку и протянул мне: виноградный сок, говорит, нельзя? Бездна проклятая, я в тот момент захотела его усыновить. Или завести себе детей. Впрочем, такой ребёнок у меня бы не вырос… Я не смогла бы окружить его лаской и теплотой, в какой он рос.              — Его воспитывала замечательная женщина, — сказал Дайн. Перед ним возникла зелень ее глаз, добрая улыбка, тихий голос.              «…я обещала его матери и самой себе, что он будет самым счастливым ребёнком на свете…»              Голд хмыкнула.              — Госпожа Росс, да. Мы с ней много болтали о вас. О том, как все-таки нужно было тогда поступить. Увы, история не терпит сослагательного наклонения, не так ли?              — И чего же ты тогда хочешь?              — Чего я хочу?.. — она помолчала, — Я хочу, чтобы мир ещё хоть раз увидел то, что видели мы с тобой. Рождение нового мира из огня и пепла, жизнь, будто бы бьющую изо всех щелей. Хоть раз, Дайн, он не вернётся в спорт, не тешь себя напрасными надеждами. Но… Может быть, наша с тобой звездочка тоже воспрянет и перестанет мерцать так, словно ещё немного — и сорвётся с небосклона.              — У Кэйи отличные прокаты, о чем ты говоришь? Он в топе лучших даже сейчас.              — Прокаты-то отличные. Зал и судьи в экстазе каждый раз, когда он выходит на лед. Только вот, милый Дайн, почему же тогда ты смотришь на них с такой болью? Чуть ли не отворачиваешься. Это для нас с тобой лед — голый профессионализм и гонка возможностей. А для них… Он всегда был, пел — вот ужас — только о любви…                            На дороге его подрезал какой-то лихач, но они все равно встретились на следующем светофоре. Тот высунулся из окна своего джипа и принялся орать и показывать что-то неприличное. Кэйа блаженно улыбнулся. Лихач мигом сник, перекрестился и закрыл тонированные стекла, а Кэйа поехал дальше, насвистывая себе под нос.               Ведь жизнь была прекрасна! Никакое прокисшее молоко, мокрые ноги, бесконечные пробки и моросящие дожди, что поливали его отмытый до блеска старенький «опель», ранние подъемы и непреходящая усталость не могли этого испортить.              Потому что каждый вечер в «Ордо Фавониус» теперь снова был Дилюк: серьёзный, сосредоточенный, с высоким хвостом и до умопомрачения красивый в своём трико. Снова он летал по катку хищной, жадной до победы птицей, творя что-то немыслимое с сердцем Кэйи. Оно отстукивало рваный, лихорадочный ритм, опять рвалось из грудной клетки прямо в острые когти.              Бедный Венти страдал вместе с ним, бился головой о бортик и чуть ли не выл: слишком много было у него вариантов музыки и постановок, а номер был только один. Часики тикали, нужно было решаться как можно скорее, чтобы уже утвердить программу второй половины, а они с Дайном до посинения и криков спорили, что же будет достойно Дилюка. И даже попытались привлечь к этому обсуждению и его самого, но для Кэйи все, что катал Дилюк, пусть это даже был бы «Танец маленьких зябликов», уже было совершенно.              Они переписывались! Кэйа бомбардировал Дилюка сообщениями, музыкой, фотографиями, писал обо всем забавном и милом, что видел вокруг. Оказалось, его было так много, просто раньше Кэйа проходил мимо, не замечая, а теперь оно вновь стало ценным. И рыжий кот, спящий в вазе для чаевых в кофейне, и снеговик с шапкой и ярко-красным шарфиком, и весёлые надписи на стёклах автомобилей.              Дилюк отвечал ему. Не сразу — все-таки у генерального директора было довольно мало времени, чтобы следить за чатом. И все-таки — отвечал. И записывал длинные голосовые, которые Кэйа сразу же сохранял себе в память. А вот фотографий почти не кидал, объясняя это коммерческой тайной.              Кэйа: а фото тебя в деловом костюме считается коммерческой тайной? ;)       Дилюк: Аделинда считает, что да. Она тоже хочет приехать и посмотреть, так что не говори ничего Дайну.              Кэйа чуть не взвизгнул от восторга. И когда в один из вечеров они вдвоём появились на катке, а Дайн чуть не проглотил свисток, он с Венти хохотал чуть ли не в голос. Дилюк тогда пристроился рядом, уже переодевшийся для тренировки, его плечо коснулось плеча Кэйи — и ему так хотелось прижаться ещё ближе, взять его за руку, огладить выступающую косточку на запястье.              Его будто окатило ледяной водой. О чем он вообще думает? Да, Дилюк был рядом. Он улыбался ему и отвечал на сообщения. Они вели себя словно старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки, только вот кроме дружбы было и другое. И то, яркое, чистое, как рассветное небо летом, Кэйа не мог волшебной палочкой вернуть обратно.              Потому что он помнил вечер после кубка. И взгляд Дилюка — треснувший лед на середине глубокого озера — тоже помнил. Кэйа знал, что и Дилюк этого не забыл. Последний вопрос, заданный им в их новую-первую встречу, говорил именно об этом. Дилюк помнил, как Кэйа одной фразой уничтожил все, что их связывало.              «— Чего ты хочешь, Кэйа?       — Я хочу…»              Его «Зверь» ведь был именно об этом. Он не видел Дилюка уже два года — и тоска, темная, вязкая, похожая на торфяное болото, — взяла над ним вверх. Каждая вещь на катке тогда кричала об отсутствии чего-то важного, главного. Кэйа кутался в забытую им раздевалке спортивку и с содроганием понимал, что она становится тесной в плечах. Он рос один, пока Дилюк был где-то там, в бизнес-колледже Ли Юэ, а из «Ордо Фавониус» постепенно исчезали следы их прошлого.              Только фотографии и грамоты на стенах оставались неизменными. После каждой побелки их возвращали на место — и сначала Кэйа проходил их почти бегом, вжав голову плечи, а потом наоборот останавливался и вглядывался в лица.              Сколько в нем осталось от того мальчика, что хохотал, ставя Дилюку рожки? Осталось ли хоть что-то? Или Дилюк унёс это с собой?              Поэтому, услышав однажды по радио этот вальс, Кэйа свернул в один из дворов, заглушил машину и прибавил громкость. Такую музыку любил Дилюк: старую, звучащую из прошлых веков, но даже когда их самих уже не станет, эта мелодия будет жить. И петь, и плакать об ушедшем, что люди играючи выпускают из рук, не зная, что держали там своё сердце.              Музыка казалась весёлой. На первый взгляд. Но потом Кэйа услышал это: диссонанс радости и тоски, рев одиночества в перезвонах инструментов. Она кричала о прошлом, она стонала о будущем.              Кэйа насел на Дайна, уговорив его на этот вальс, полный безысходности и тлена. И катал его так, что после соревнований приходилось собирать себя по кусочкам и осколкам, потому что лед вдруг оказался таким пустым. Он скользил взглядом по арене, выцепляя все алое, но это были лишь букеты, огромные медведи и шарфы. Не было там Дилюка — и не могло быть. Но так хотелось обмануться.              Хватило его на полсезона. В последний прокат на местечковом турнире он чуть не упал в середине программы на колени и не закричал «прости меня!» на весь каток и прямую трансляцию. Докатал кое-как и совсем не удивился оценкам. Зато Дайн потом припер его к стенке и спросил, даже не зло, а устало — и это пугало куда больше:              — Что ты творишь? Для этого ты покинул свой дом? С таким же успехом мог остаться там, результат был бы тот же.              — Ты не понимаешь, — вяло огрызнулся Кэйа. Никто не мог понять той тоски, что ломала ребра и того осознания, что своим истязателем стал он сам.              — Все я прекрасно понимаю, — отрезал Дайн, — но ты думаешь, от этого станет легче? Кому ты хочешь причинить боль этим ужасом: себе или ему? Ещё один такой прокат — и я звоню Голд.              — Не надо Голд! — эту женщину Кэйа боялся сильнее любой катастрофы. Она сама была — словно стихийное бедствие, от которого лучше держаться подальше. Желательно, на другом конце Тейвата. Хвала архонтам, что она так и не постигла своим присутствием Мондштадт за все эти годы. Кэйа не хотел, чтобы она вживую увидела Дилюка — он был только его — и делиться с этой страшной женщиной своим солнечным светом он не желал.              Дайн вздохнул.              — Даю тебе неделю отпуска. За это время приходишь в себя, а потом думаем над новой произвольной. Ещё один такой прокат, и я не знаю, что тогда сделаю.              Он ушел, а Кэйа остался один в пустой вене служебного коридора, стоял, привалившись к стене и думал, что же делать. Как вытравить из себя — себя же? Того человека, у которого немело сердце и дрожали ноги от смеха и поцелуев, держания за руку и смешного парного катания, когда они пытались сделать самую простую поддержку. Как вытравить из себя Дилюка, и его голос, его катание, выбивающее изо льда искры, его глаза и любовь, от которой за спиной вырастали крылья.              Никак, понял Кэйа. Я никогда этого не забуду. Не смогу. Не хочу. Я буду злиться за твой уход — вечно, но и вечно тебя ждать. Ты все ещё здесь, пока я о тебе помню. И, наверное, уже накричал бы на меня за такой поганый прокат. Сказал бы, что совсем это на меня не похоже. Но, Дилюк…              Знал бы ты, как это больно и горько — выходить на лед и знать, что ты не переживаешь за меня за бортиком. Как хочется взять телефон и позвонить тебе, наплевав на часовые пояса, на расстояния, на все, что было. Голос твой услышать-почувствовать и свернуться калачиком, просто слушая твое дыхание.              Как же он жалок. Сам захлопнул дверь, калеча свои же пальцы, а теперь снова хочет ее открыть. Но Дилюк — не кот, который будет ждать его там вечно, у него новая жизнь и новые приключения. Наверняка уже стал лучшим студентом, получает самые высокие баллы, купается в лучах популярности и внимания, которого он заслуживает. А Кэйа остался — во дворце, погружённым в вязкую тишину, в городе, где под колокольный звон ходили их счастливые призраки и целовались в кустах сирени.              Дилюк не хочет его больше знать — в этом Кэйа уверен точно. У него был один-единственный шанс повернуть время вспять, и Кэйа его упустил. Он помнил некролог в газете, краткий, сухой, вышедший только в середине мая: «весь Мондштадт скорбит о неожиданной кончине господина Рагнвиндра… похороны прошли в кругу семьи… холдинг «Рассвет» в данный момент передан под управление совета директоров…». Ему нужно было тогда написать, позвонить, приехать, быть рядом — но он не знал о горе, постигшем Дилюка. А после просто не мог набраться смелости показаться тому на глаза.              И шли годы, рубцевалось, зарастало израненное сердце, Кэйа взрослел и постепенно память о Дилюке превращалась в счастливый сон, грезу, шрам, незаметный никому другому. Шли годы, и вот они опять стоят рядом, плечом к плечу, и смотрят, как то бледнеет, то краснеет Дайн, как не может вынуть изо рта свисток и каждый его вдох напоминает крик умирающей птицы — фьюр-р-р — а Аделинда пытается не засмеяться.              Как циклично, оказывается, время.              Дилюк толкнул его под ребра.              — Пойдём отсюда, оставим их наедине.              — Но я хочу посмотреть! Когда ещё получится увидеть такой компромат… — вяло запротестовал Кэйа. Дилюк хмыкнул:              — Ты думаешь, я не подготовился? Пятый ряд, третье кресло от прохода.              Кэйа сощурился и охнул. Если не присматриваться, то и не заметишь штатива и маленькой камеры.              — Аделинда тебя убьёт, — торжественно провозгласил он.              — Убьёт, — согласился Дилюк, — и тебя заодно, чтобы не мучился. Так что, давай, ноги в руки и в танцевальный зал, он запирается на ключ…                     — Венти с Лизой на арене? — Дилюк разложил на паркетном полу мат и с довольным вздохом упал на него, раскинув руки. Верхние лампы они не зажигали — и только уличные рыжие фонари, да подсветка на зеркалах, скрытая мишурой так и не снятой с Рождества, освещали просторное помещение. Кэйа присел рядом — в зимних вечерних сумерках очертания Дилюка расплывались, прятались в тенях.              — Да. Утрясают последние формальности. Как дела с твоей программой, выбрали что-то? — спросил он.              — Если бы, — Дилюк мягко хмыкнул, — у Венти столько идей, что он чуть не лопается. Вчера ночью мы битый час слушали подборку, но так и не определились…              Он помолчал.              — Хотя есть одна вещь, которую я очень хочу показать… но не на шоу. А тебе. Можно? Не программа даже, а просто движения, обычная глупость, и… — начал оправдываться Дилюк, но Кэйа легко сжал его руку.              — Хочу.              Он всегда хотел всего, что готов был отдать ему Дилюк.              Тот сел, потянулся и проворно вскочил на ноги, достал телефон. Комнату начал заполнять меланхолично-весёлые звуки гитары и волынки. Сначала тихие, похожие на далекое эхо, летящее над изумрудными полями, они разгорались и разгорались, становились ближе, отчётливее, нежнее, тактильнее; казалось, что под Кэйей уже не мягкость мата, а колючесть травы и шершавость вереска, казалось, будто зимняя ночь осталась где-то далеко-далеко, а вокруг — лишь безбрежность цветущих лугов, вязкая, черничная тьма летней ночи… казалось, будто бы где-то вдалеке пылают костры и празднует что-то народ, а Кэйа, случайный путник, вдруг набредший на нечто таинственное. Нечто, что ждало его одного.              Потому что Дилюк танцевал перед ним, и в темноте каждое его движение изрезало пространство, открывало новый, неизведанный мир. Музыка все набирала и набирала ритм, трещала, капала нотами фортепиано, но она не была сильнее Дилюка, наоборот, словно вьюнком оплетала его тело, словно бы тоже — двигалась вместе с ним.              Кэйа смотрел и смотрел. На причудливый танец теней, на алые волосы, что зажигались огнём, попадая в отсветы фонаря. Смотрел и не дышал даже, кажется. Поэтому, когда Дилюк остановился, то ощутил укол разочарования: почему, почему, продолжай, мне это надо, знал бы ты, как мне это надо!..              Песня прекратилась — и разлилась вновь.              А Дилюк, Дилюк, этот невозможный человек, вдруг оказался так близко, протянул ему руку:              — Вставай. Давай — вместе.              — Я не знаю движений… — вяло запротестовал Кэйа, но руку, теплую, шершавую от долгой зимы, все-таки взял.              — Их и не нужно знать. Просто делай то, что ты хочешь.              Дилюк оказался прав. Они танцевали: без правил, без четкости, отстукивали ритм ногами, то сходились, то расходились. Не танец это даже был, а что-то изнутри, рваное, древнее, позабытое — не люди, а листья, сорвавшиеся с веток старого дуба порывом ветра, кружащиеся вместе, летящие вместе навстречу приключениям. Если Кэйа выбрасывал руку, Дилюк делал то же самое в тот же миг — эта синхронность не была выученной, просто души их, наверное, так давно научились слышать друг друга, что и не нужно было лишних слов. Как совпадали их движения, так совпадали и чувства — и когда они вдруг оказались так близко, что тёплое, заполошное дыхание начало сдувать короткие пряди на висках Дилюка, Кэйа понял, что уже не сможет отойти.              Он смотрел в глаза Дилюка, даже в этой темноте высекающие из его сердца искры, и потянулся ещё ближе, чтобы, чтобы, чтобы…              ...целовать его всегда было — словно восходить на пьедестал и падать в пропасть. Вот и сейчас, безошибочно найдя в полутьме чужие губы, Кэйа ощутил себя самым счастливым и самым несчастным на свете — потому что он помнил, скольких лет был этого лишен, по одной лишь своей вине. Сколько неслучившихся поцелуев, несбывшихся касаний, улыбок, смеха он упустил? Можно ли перечеркнуть это одним поцелуем?              Оказалось, можно.              Оказалось, творить невозможное они умели не только на льду.              Когда дыхания стало не хватать, Кэйа просто остался стоять, прижимая Дилюка к себе. Как это было великолепно, ни один побитый мировой рекорд не шёл с этим ни в какое сравнение (если бы Дайн услышал это, то умер прямо на месте!). Кстати, о нем…              — Тебе не кажется, что во дворце как-то слишком тихо? — спросил он в волосы Дилюка. Не то, не то он должен был сказать, совсем не то, но на верные, правильные слова пока не хватало смелости.              Ты простил меня, Дилюк?              Не уйдёшь больше?              Не сбежишь с моим сердцем в придачу? Я уже совсем не молод, не уверен, что выдержу, знаешь…              Ты позволишь мне — нам — начать все заново?              Будешь рядом? Не на льду, но за бортиком — чтобы я знал, для кого вообще выхожу на лед?              Чтобы я вспомнил, каково это — кататься не ради наград, чужого удовольствия, а для себя, для того, чтобы ты смотрел, чтобы ты видел, чтобы ты понимал, что я делаю. Для кого я это делаю.              — Да, — просто сказал Дилюк. Это короткое слово опалило, ожгло шею, сердце забилось как сумасшедшее от страха: неужели он забылся и задал эти вопросы вслух?..              Но нет, мозг и рот Кэйи, пожалуй, в данный момент были умнее его самого: все это время он просто стоял как истукан и гладил Дилюка по спине. Слава архонтам.              — Слишком тихо, — подтвердил Дилюк. Но беспокойства в его голосе и взгляде не было, лишь искрящийся, рвущийся наружу свет — может он и услышал все эти слова, болящие, непроизнесенные, как умел слышать и понимать Кэйю всегда. И ответил на них так, как умел только он — говоря «да» одними глазами.              Большего и не надо ведь было.              — Наверное, надо идти и спасать Дайна, — улыбнулся Кэйа.              Дилюк сделал вид, что задумался.              — Наверное, ты прав. Но перед этим — как насчет еще одного раунда? Нам бы не помешало повторить. Особенно — самый конец…              И Кэйа был совершенно не против.