Цзян Чэн

Цзян Чэн останавливается, потому что видит знакомую улыбку на детском лице. Сам себе не верит, но останавливается и приглядывается. Сначала Цзян Чэну кажется, что это сын Вэй Усяня — мальчишка улыбается слишком похоже, слишком солнечно, хотя коленка его явно разбита, а кровь пропитала штанину. — Почему ты такой, а-И? — причитает почти упавшая рядом с ним на колени женщина. — Теперь на тебя даже не посмотрят!.. Теперь они скажут, что ты недостоин, теперь… Она задыхается и закрывает лицо ладонями. Цзян Чэн стоит и смотрит, как малыш гладит маму по голове, приговаривая: — Всё хорошо, мама. Всё хорошо. Правда, мама. Всё хорошо. Ты хочешь кушать? Ты всегда расстроенная, когда хочешь кушать. У малыша очень четкая речь для его… пяти?.. четырех?.. шести?.. Как определяют возраст у маленьких детей?.. Цзян Чэн знает, что а-Лину шесть только потому, что помнит, когда тот родился. — Ты не понимаешь, — почти рыдает женщина. — Я не могу вернуться с тобой домой. Я не могу!.. Малыш смотрит на маму очень серьезно, а потом говорит: — Тогда я останусь здесь. Иди, мама. Цзян Чэн напрягается весь, не веря в то, что видит. Нет, он и видел сирот, и знал, что дети могут быть нежеланными, но… чтобы вот так, посреди улицы?.. А малыш разворачивается и спокойно идёт в сторону причалов. Женщина долгий миг сидит на коленях, рыдая, а потом бросается за ним, обнимает, прижимает к себе. — Мама, — серьезно говорит малыш. — Ты меня не любишь. Ты хочешь, чтобы я исчез. Отпусти меня. Женщина принимается рыдать ещё сильнее, а Цзян Чэн понимает, что просто не может сейчас развернуться и уйти. Особенно, когда серые — знакомые — глаза малыша встречают его взгляд. . Женщину зовут Сюй Ин, малыша — Сюй Йи. Ему пять. Он был… зачат после банкета по поводу празднования победы над Вэй Усянем. Цзян Чэн тогда там и получаса не высидел, ушел, но про то, как заклинатели пировали ещё три дня, слышала вся Поднебесная, кажется. — Я не хотела отвечать согласием, — тихо говорит Сюй Ин, пока ее сын играет с игрушкой а-Лина. — Я так и говорила тому господину, а он мне отвечал, что ни одна женщина ещё ему не отказала… Меня после этого позора бросил муж. Я вернулась к семье, но… А-И — мой позор, память о нем. И я должна его любить… — Но вы не любите, — мрачно вздыхает Цзян Чэн. Сюй Ин виновато отводит взгляд. Она не любит сына, рожденного от насилия, чувствует вину за это и боится быть осуждённой ещё сильней. — Куда вы его вели? — уточняет Цзян Чэн. «И почему не убили в детстве?» — не спрашивает он. Он… слышал, как избавляются от таких нежданных и нежеланных детей. Топят, душат, закапывают… он потом с такими призраками разбирался сам. — К вам, — честно говорит Сюй Ин. — Его… отец — заклинатель. Я думала, что он может стать частью вашего ордена. Цзян Чэн прикрывает глаза. Таких детей он тоже встречал — когда после разгула Цишань Вэнь и войны с ними ему стали приводить на обучение детей, чей отец был «неизвестен». Цзян Чэн подозревает, что у него в ордене минимум двенадцать Вэней по крови, но никогда и никому об этом не скажет. — Вы не думайте, — торопится Сюй Ин. — Я не просто так!.. Я принесла деньги. Я скопила, сколько могла, чтобы вы на него… хоть взглянули!.. Она поспешно достает кошелек, протягивает его Цзян Чэну, но тот говорит: — Сюй Йи, иди сюда. Хочу посмотреть на тебя. Мальчик смотрит на него с знакомой насмешкой, подходит, руку протягивает, словно уже знает, что Цзян Чэн будет делать. Он улыбается, вроде, но улыбка почти до глаз не доходит… Знакомо как. До дрожи. Цзян Чэн прощупывает ток ци… и ошарашенно открывает глаза. У мальчишки в пять лет очень широкие меридианы и начальная стадия формирования золотого ядра. — Как ты это сделал? — требует он. — И зачем? Мальчик улыбается ещё шире и говорит: — Иногда мне снятся сны. Там я — кто-то другой. И этот кто-то делает разные штуки. И я пробовал повторять их. И… — Ты боишься собак? — обрывает Цзян Чэн. Мальчишка замирает, не понимая вопроса, а Сюй Ин быстро говорит: — Очень. Он очень сильно боится собак. Цзян Чэн до странного уверен, что перед ним — Вэй Усянь. Снова рожденный, не похороненный нормально и не приведенный в этот мир по всем ритуалам, а потому — помнящий прошлую жизнь. Полностью? Или только частично? Может, со временем всё забудется? Может, он станет… нормальным ребенком? Цзян Чэн держит за руку маленького мальчика, который так походит на Вэй Усяня, и говорит: — Я забираю его. Он будет моим учеником. Денег не нужно. Просто… оставьте его и забудьте, если не… если это, чего вы хотели. — Спасибо! — падает ему в ноги женщина. — Спасибо, глава Цзян!.. Спасибо!.. Она пытается поцеловать подол его ханьфу, и Сюй Йи просит: — Мама. Не нужно. Возвращайся домой, мама. Будь счастлива, хорошо?.. И покушай что-нибудь. Ты такая грустная, когда хочешь есть. . Сюй Йи — странный. Об этом шепчутся все, но под обаяние улыбчивого мальчишки попадают безоговорочно. Цзян Чэн селит его с другими адептами, но пытается хотя бы раз в три дня подойти к нему и поспрашивать о том, что ему снилось, спросить об успехах, еще о чем-то. А сам словно сличает: тот или не тот? Кажется ему или это всё же душа Вэй Усяня вернулась в Пристань Лотоса в новом своем рождении? Это глупо, это очень глупо, потому что… даже если это Вэй Усянь, он был рожден в этом мире, чтобы прожить новую жизнь, а Цзян Чэн пытается его сравнить с мертвецом из своего прошлого. Самое паршивое, что Сюй Йи походит. Невероятно, невозможно, улыбчиво, обаятельно, насмешливо и с недетской горечью в глазах походит на Вэй Усяня. — Глава Цзян! — радуется ему мальчишка. А в голове — в памяти — звучит другой звонкий голос: «А-Чэн!.. Чэн-Чэн!.. Цзян Чэн!..» Он отдается где-то под ребрами болью от воспоминаний, и Цзян Чэну хочется… извиниться. За что-то. Но живой мальчик смотрит на него с тем же теплом, с которым смотрел ныне мертвый шисюн, и слова застревают в глотке. Но надо что-то сказать. Он и говорит, с трудом выдавливая: — Ну, говори, что опять натворил?.. — Почему «натворил»? — не обижается Сюй Йи, лезя под руку и радуясь тому, как Цзян Чэн гладит его по голове. — Оно само!.. — У тебя всегда всё «само», — говорит Цзян Чэн машинально. А потом его настигает осознание, что он слишком часто говорил это совсем другому человеку. Внутри, за ребрами, что-то болит, но не сердце, сердце свое он контролирует, а то, что рвется сейчас на части и плачет в нем… это душа, кажется, а?.. — Дядя Цзян, но в этот раз оно, правда, «само»!.. — почти возмущается а-И, ухватывая Цзян Чэна за руку и тяня его к дальнему причалу. — Ну вот как я мог угадать, что именно там будут пить старшие адепты, когда мастерскую себе делал, а?.. А мне же не надо, чтобы кто-то сунулся и погиб… я и поставил, что помнил, вот. Он говорит и говорит, приводит Цзян Чэна на дальний причал — сохранившийся от старой еще Пристани Лотоса, усаживает, говорит, говорит, говорит. Цзян Чэн слушает. Иногда ругается. Но Сюй Йи его не боится ничуть. А потом Цзян Чэна еще одно осознание нагоняет: — Ты меня дядей зовешь. — А? — удивляется а-И. — Да?.. Нельзя?.. Я не буду!.. Глава Цзян, простите, простите!.. Не буду больше!.. Цзян Чэн смотрит на него. Это не его шисюн. Это его… воспитанник. Мальчишка с солнечной улыбкой, которая иногда не доходит до глаз. Вот он и почувствовал себя своим отцом, а?.. — Что уж, — вздыхает Цзян Чэн. — Зови меня дядей, если хочешь. — Очень хочу! — светлеет лицом мальчишка. — Я почему-то точно знаю, что вы — не тот дядя Цзян, вы — еще лучше. Цзян Чэн закрывает ладонями лицо. Потому что слишком. Слишком. Всё слишком. Сюй Йи садится рядом, прижимается к его боку, молчит сначала, а потом говорит: — Мне сегодня снился лотосовый пруд… странный такой. Вокруг была тьма — страшная, злая и кусачая, она подбиралась ко мне осторожно, но уверенно, зная, что выжрет меня полностью, пока от меня меня не останется… а я выкопал пруд и посадил там лотосы. И они напоминали мне, что есть место, где почти всегда солнце. Странный сон, да, дядя Цзян?.. Но почему я сейчас смотрю на эти лотосы и чувствую себя… дома?.. Цзян Чэн обнимает мальчишку и жмурится. Нельзя ему, главе ордена, реветь навзрыд. Не при ребенке, хотя бы. Даже если этот ребенок — его шисюн, что вернулся с того света… домой. — Потому что ты дома, — хрипло говорит Цзян Чэн, крепче обнимая мальчишку. Сюй Йи тихо сидит под его рукой, жмется к нему и молчит. Надо напиться и прореветься, отпустить надо и принять, что у него вместо неугомонного шисюна — неугомонный воспитанник. Надо. . Когда Цзинь Лина снова отпускают пожить в Пристани Лотоса, Сюй Йи уже два месяца как зовет Цзян Чэна дядей, у него есть собственная мастерская — крошечная комнатушка под крышей, где он рисует талисманы и читает слишком взрослые книги — и обожание почти всех обитателей резиденции ордена Юньмэн Цзян. — Дядя Цзян! — сияет почти подлетевший к ним Сюй Йи. — Вы вернулись!.. — Это — мой дядя!.. — возмущается а-Лин. Он делает сердитый шаг в сторону а-И, а тот выставляет вперед ладони: — Айя, молодой господин, чего вы ругаетесь, а?.. Дядя Цзян вам дядя по крови, мне он — дядя по воспитанию!.. Я ему не сын, но у меня его ближе нет никого в целом мире!.. Он говорит искренне, сияет, а-Лин же угрюм и сердит, но даже так Цзян Чэн видит то, что до того не замечал. У них словно одно лицо на двоих — так они похожи. Цзинь Лин пошел в отца. Сюй Йи тоже… в отца пошел. А Цзинь Цзисюань, в свою очередь, был невероятно похож на Цзинь Гуаньшаня. И у Цзян Чэна есть… подозрение, кем был тот заклинатель, которому «не отказывают». Он хмурится, говорит: — Вы, кажется, одной крови. Так что не ссорьтесь. Не дело это — со своей кровью войну затевать. — Мы… родня? — медленно повторяет Сюй Йи. — Самая настоящая родня?.. Вы… моей крови. В глазах у него сияет такая растерянная надежда, что Цзинь Лин теряется и даже хмуриться перестает. — А-Лин твоей крови, — поправляет Цзян Чэн. — Я… я просто твой дядя. О кровной родне по матери он не напоминает — те от ребенка отказались. — Мне хватит, — твердо кивает Сюй Йи. — А-Лин, ты мой гэгэ или диди?.. Цзян Чэна так и подмывает сказать, что племянник дяде гэгэ быть не может, но он молчит, хмыкает только и говорит: — Потом разберетесь. Поздно уже. По кроватям — и спать. И. А-И, ты опять в мастерскую на всю ночь намылился?.. Тебе пять, неслух!.. — Дядя Цзян, ну, дядя Цзян, — начинает вертеться под рукой этот мальчишка, — я всё равно не засну нормально. Годовщина смерти рядом. Мне будет страшное сниться. Я с мамой спал под боком, она теплая, живая и дышит. А тут мамы нет, под бок никто не пустит. И смотрит умильно. Цзян Чэн вздыхает: — Ты из меня веревки вьешь, наглец. Ладно уж. Пущу к себе. Цзинь Лин вдруг останавливается, смотрит в землю. — Ты чего? — хмурится Цзян Чэн. — А меня?.. — почти шепчет а-Лин. — Меня пустишь?.. — Вместе теплее и веселее! — радуется Сюй Йи. — Как с шицзе в грозу, только вместо шицзе дядя Цзян, который второй дядя Цзян. У него слова путаются, и сам он чуть шатается — снова память прошлой жизни слишком близко. Цзян Чэн собирается его было поймать, но ловит мальчишку а-Лин. Вот и хорошо. Вот и правильно. Спят мальчишки слева от Цзян Чэна. Сюй Йи уверенно заталкивает а-Лина в серединку и греет об него холодные ноги. Они пищат, возятся и шипят друг на друга, но вполне довольно, утихают быстро и отрубаются мгновенно. Цзян Чэн вздыхает и смотрит на две встрепанные головы у себя под боком. Сон у него сегодня… теплый. . Цзян Чэн так и не замечает, когда именно это произошло — он глава ордена, у него много, слишком много обязанностей, слишком много «должен», слишком много «обязательно»… и это всё не оправдание тому, что он не видит, когда Цзинь Лин и Сюй Йи успевают подружиться. — Это не мы! — твердо объявляет Сюй Йи. — Точно не мы!.. — соглашается Цзинь Лин. Они выдают это так дружно, что Цзян Чэн невольно вспоминает себя и Вэй Усяня. Внутри всё поднывает и скулит обиженным «а как же я?», но он понимает, что сам упустил момент… мог бы найти… способ… спасти. Мог бы?.. Какая разница, когда на него с знакомым упрямством смотрят двое мальчишек? Как когда-то. Вот только на месте Цзинь Лина стоял он сам. Цзян Чэн усмехается, вздыхает, говорит: — Ладно. Это не вы. Значит, это не вас я отправлю на весь день стоять в Храм Предков на коленях… а любых других шестилеток. Любых. Ну-ка, кто у нас тут есть?.. — Мне всё еще пять, — мрачно напоминает Сюй Йи. — Это я. Я… ну… — А чего он а-И собакой травил?! — взрывается злостью Цзинь Лин. — Приблудышем его назвал!.. А он не приблудыш!.. Он — мой. Он — моей крови!.. Я его в обиду не дам!.. Можешь наказывать, дядя Цзян!.. Но я моего брата не дам обижать!.. — Ясно, — говорит Цзян Чэн. — Два часа. В Храме Предков на коленях. Мальчишки кивают дружно, а Цзян Чэн добредает туда, где его точно никто не может увидеть, и прячет лицо в ладонях. Вот как надо было. Вот как. Чтобы… против всего мира. Потому что этот недоумок — его брат. Вот как надо было. Когда-то в детстве, кажется, он так умел. Когда-то… очень, очень, очень давно. — Дядя Цзян, я еще час постою, — говорит вдруг Вэй Ин… нет, Сюй Йи. — Я постою. А вы… вот что. Он… тот я… он вас никогда не переставал любить. Я люблю вас, потому что он очень-очень сильно любил вас. Вы были ему братом. Другом. Семьей. Домом. И он так боялся, что потеряет еще и вас. Он так хотел, чтобы вы жили счастливо. — Один? — смотрит на него Цзян Чэн. Он знает, что щеки у него мокрые, а главы орденов не должны реветь при детях, но… не получается как-то иначе. — Вы никогда не были один, — смотрит на него Сюй Йи. — Рядом с вами всегда те, кто вас очень любит. Просто… иногда это не те люди, которых хотите любить вы. — Тебе пять, — усмехается Цзян Чэн. — Что ты…? — Мне — пять, — соглашается Сюй Йи. — А тому, кто был до меня… тому, кто слушал духов и проживал их судьбы, тому, кто Сопереживал, не имея золотого ядра, чтобы понять, о чем ему говорят крики боли и облегчая эти крики… думаю, ему было много больше. А я — немного он. Мне осталось только дорасти до его памяти, дядя Цзян. Подождете?.. — Он никогда не вернется, — вздыхает Цзян Чэн. — А ты должен жить свою жизнь. Не его. Ты меня понял? Сюй Йи смотрит на него чуть виновато, пожимает плечами и говорит: — Я не знаю, получится ли. — У тебя? — хмыкает Цзян Чэн. — Получится. Живи свою жизнь и не трогай то, что давным-давно смыла смерть. — Хорошо, дядя Цзян, — улыбается ему Сюй Йи, а потом добавляет: — И… я сказал, что вы голодный, так что там вам еду готовят. Вкусную. На сытый желудок ведь грустить не выходит, да?.. Он улыбается широко, солнечно, а потом сбегает в Храм Предков — стоять на коленях рядом с ершистым и чуть сердитым мальчишкой. Иногда судьбы повторяются. И в этот раз Цзян Чэн сделает всё, чтобы защитить этого ребенка, эту судьбу… Вэй Усяня, который никогда к нему не вернется, Сюй Йи, который верит ему безгранично и несет в душе своей чувства прошлого воплощения. В этот раз Цзян Чэн справится. Должен.