Год первый. Лето. Снежная.

      Уже в далёком детстве Дилюк слышал о таком месте, как Снежная: ледяное царство, укрытое бесконечным белым полотном чистейшего снега. Сказочные описания отчётливо вставали перед самым взором, и маленький Рагнвиндр представлял тот блеск, отражающийся лучами чуть тёплого солнца на падающих снежинках. Как наяву видел их ослепляющее сияние, чувствовал колющий холод и думал, как было бы прекрасно когда-нибудь увидеть это воочию.       Сейчас же, стоя в самом сердце некогда чьей-то выдумки, Дилюк понимает — то, в самом деле, было чистейше-лживой сказкой.       Но нет, признаётся он себе, в чём-то те незатейливые рассказчики не врали. Снежная, правда, была укрыта непомерным количеством снега. В нём, как в непроходимых от густой тины болотах, застреваешь ногами, а липкие от летнего солнца комья остаются на всём, до чего достают: на сапогах, камзоле и даже волосах, стоит лишь немного задеть ветку промокшим хвостом.       Чёрные, точно обгоревшие леса кажутся мрачными тенями из стандартной страшилки. Костлявые ветви, высушенные морозами, кренятся к земле, часто преграждают дорогу и, подобно тому самому снегу, пытаются оторвать себе кусочек заплутавшего путника. Сырые, холодные и противные, оставляющие царапины на бледной, не тронутой настоящим боем, коже.       А эта живая природа, о которой молодой Рагнвиндр так любил слушать ещё мальчишкой. С лисицами, дикими зайцами и огромными, зловещими медведями. Под волчий вой, под песнь незнакомых птиц. Дикость местных лесов завораживала вроде как повзрослевшего юношу, и первое время Дилюк смело позволял себе погружаться в эту выдумку, слушать и смотреть, завлекаясь в один ведомый ему мир.       Сказочная картинка уплыла вместе с первой морозной ночью.       Треснула, как и ветка под ногами, под стуком зубов друг о друга. С леденящим ветром, пробирающим до самых костей. Игнорируя на самом деле бесполезную при такой погоде ткань дорогих костюмов: неуместных, смешных и совершенно не спасающих от скорого обморожения. Некогда придающая статность — теперь мятым, просыревшим лоскутом висящая вдоль худых конечностей.       И не спасал даже вечерний огонь. Он, еле горящий, быстро гас от неспособных высохнуть до конца веток, совершенно не грел и вводил в безграничное отчаяние, заставляя лишь сильнее кутаться в бесполезный камзол и поправлять тонкий платок на голове. Не согреться, не уснуть — точно отправишься в последний путь, не добравшись до конца.       Возможно, будь у него сила огненного элемента. Будь Дилюк способен разжечь пламя одним щелчком пальцев. Если бы грело то самое родное тепло на креплении ремня. Но…       Глаз бога остался в Мондштате. Молодой Рагнвиндр похоронил дар Богов как и память обо всём хорошем, что когда-либо случалось в его жизни.       Те самые Боги, думает уже позже Дилюк, по иронии судьбы не оставили его. Они или врождённое, безграничное упрямство, топливом которому набатом в груди стучали чувства, ради которых он бросил всё и отправился в это безумное, граничащее со смертью, путешествие.       Чтобы теперь, стоя на узких, грязных улочках столицы Снежной, с некоторым разочарование смотреть перед собой.       Дилюк по привычке убирает мешающие пряди непослушных кудрей назад и отмечает, что от влаги те покорно прилипают на макушке. Разочарованно хмыкает, понимая, что утерянный в дороге платок всё равно не спасал, и двинулся дальше: хлюпая оттаявшей слякотью, пачкая и без того пострадавшие в долгой дороге сапоги и рассматривая серые дома, серые лица, серый город.       Будучи столь обширной и богатой на ресурсы страной, Рагнвиндр рассчитывал увидеть цветущую даже в заморозках столицу. Его фантазии рисовали чистейший на вид городок, с людьми, не сломленными погодными условиями, румяными и улыбающимися.       Деревянные постройки возвышались бы над самой головой, украшенные странными, причудливыми элементами декора, и раскрашенные в самые яркие цвета. И музыка, и детский смех…       Ничего этого не было.       Был ненормальный для поздней летней поры холод. Были старухи, что кутались в вязанные платки и поглядывали на всех с ярым пренебрежением. Были дети-оборванцы, жующие шматки белого хлеба на полуразвалившихся лавках. Были грустные бабы, словно бездумно бродящие по рыночным улочкам. И мужики-работяги, пьющие огненную воду и плюющиеся оскорблениями в сторону всех неугодных.       Рядом с Дилюком, почти у самого лица, проносится облезлая кошка. С огромными глазами, она останавливается и смотрит своими яркими лунами прямо на него, не мяукает — крякает, после чего срывается с места. Рагнвиндр успевает разве что заметить безобразно впалый живот и почти облысевший хвост.       После подобного, поднимая голову вверх и замечая блестящий на солнце купол Заполярного дворца, хочется не то рассмеяться, не то плюнуть: от отвращения и нарастающего презрения.       Дилюк ещё успеет, заверяет он себя. Узнать правду, встретить врага лицом к лицу и отомстить за всё; отомстить за всех.       Сейчас же его главные желания — найти сменную одежду и, наконец, поесть чего-то тёплого. Снять комнату, укутаться в одеяло и поспать после долгих дней; почти бессонных ночей в дикой природе со страхом замёрзнуть насмерть.       Кричащие на родном для данного места языке люди тотчас привлекают его внимание. Дилюк ловко обходит толпы женщин с корзинками, почти спотыкается, когда мимо пробегают какие-то резвые мальчишки. Висящий за спиной клеймор чуть было не перевешивает, заставляя хлопнуться назад, но Рагнвиндр стойко, придерживаясь за какую-то балку, удерживает равновесие. И не такое проходил.       Мимо овощных и фруктовых лавочек с ассортиментом, ныне не виданным им, Дилюк следует всё дальше и дальше, замирая, наконец, перед прилавками с одеждой. Выложенная и висящая прямо так, на улицах, укрытая лишь тряпочными навесами, чтобы лишний раз не завалило снегом. Невзрачного цвета, топорщащаяся дешевым мехом и раздражающая одним видом грубых, совершенно неприятных коже тканей.       Лишь взгляд на это вводит в некоторый ужас. Привыкший к чему-то удобному, пошитому умелыми руками ловких портных, теперь молодой Рангвиндр смотрит и не понимает, как в подобном можно жить.       — Заинтересовало что-то, malec? — хрипит сидящий по ту сторону стола не то старик, не то побитый жизнью мужчина. Смотрит на Дилюка своими опухшими глазами оценивающе, пробегается с головы до ног, пытаясь уцепить для себя что-то, и чуть приближается одним корпусом. — У меня лучшие dyblenki на всю Снежную. Выбирай, не пожалеешь.       — Благодарю, но… Не знаю… — весь знакомый ему запас слов чужого языка внезапно вылетает из головы, и Дилюк даже не успевает должным образом извиниться с лёгким поклоном, как его учили. Теряется от пристального внимания и разворачивается, желая скрыться в толпе.       Быстрые шаги приводят его к новой лавке, и он всё же останавливается, разглядывая длинные, массивные пальто и вычурные меховые шапки. Неловко улыбается одними уголками губ старушке, сидящей по ту сторону, и поднимает глаза вверх, чувствуя такую страшную пустоту в груди, что только падать на колени и волком выть.       Красивая сказка из рассказов отца разрушается под страшными реалиями, поглощает и ввергает в самую Бездну. Не видящие ничего перед собой лица бессмысленно бродящих по улицам людей теперь будут приходить Дилюку в кошмарах, а снежное покрывало, разрушаясь, открывать коварные улыбки кого-то там.       Кого-то, кто вверг собственную страну в хаос, протягивая мерзкие когтистые лапы дальше и дальше, добираясь, наконец, до самого дорогого, что когда-то было у самого Рагнвиндра.       И почему только отец ввязался в это? Принял эту обглоданную руку и погубил себя? Погубил самого Дилюка, что, стоя прямо посреди обветшалого рынка, хочет не то спалить всё дотла, не то разреветься, подобно маленькому мальчишке.       Ведь он, в самом деле, ещё мальчишка. До недавнего времени гордящийся своим положением в городе, хвалящийся перед сводным братом и только-только переступивший порог восемнадцати. Мечтающий о справедливости, чистоте такого прекрасного, на первый взгляд, мира.       Падший от предательства и раздирающей боли.       Сжав руки в кулаки, Дилюк громко выдыхает. Вновь осматривает расположившийся перед ним товар и останавливает внимание на обыкновенном чёрном пальто: без лишних изысков, с высоким воротником и кажущимся настолько неприметным, что впору подойти для банального незаметного выживания.       — Прошу прощения, уважаемая, — говорит, наконец, Рагнвиндр, не сразу замечая удивления в чужом взгляде. — Сколько будет стоить это…       Не находя слов, Дилюк жестикулирует в сторону нужного ему предмета. Хмурится сам на себя, упрекая за недостаточную подготовленность перед путешествием сюда, но в удовлетворении замечает, что был понят.       — Двадцать тысяч моры, hlopec, — с кривой улыбкой довольного кота, заставляя удивиться подобному ответу. Неужели в этой стране всё так плохо с деньгами, что даже что-то столь элементарно простое, как обыкновенная верхняя одежда из самого дешевого материала, стоит таких баснословных сумм?       — Двадцать тысяч… — повторяет себе под нос и вновь осматривает представленный товар.       Дилюку, бесспорно, нужна одежда. Та, что на нём, уже давно служит максимум обглоданной тряпкой, как и тот запасной комплект, что покоится в дорожной сумке. В ней мало того, что нельзя слиться с толпой для незаметного проникновения ко врагу — банально согреться.       И, возможно, денег у него хватит… На это пальто. На комнату на пару ночей. А после он что-то придумает.       — Mat', да это tryap'e не стоит и пяти, а ты такую сумму zagonyaesh', — резкий, слишком весёлый для столь мрачной атмосферы голос раздаётся сбоку от Рагнвиндра, осекая его от согласия и пугая своей внезапностью.       В любой другой момент он бы поблагодарил себя за выработанные рефлексы. За то, что рука сама потянулась к рукояти меча, желая его обнажить и защититься от внезапной атаки.       Однако Дилюк напоминает сам себе, где находится; кем является, будучи безликим незнакомцем в этом рутинном мрачном городе. Пока что ещё никто, в надежде этим никем остаться. Именно поэтому, сжимая кожаный ремешок на груди, вместо боя он как можно более спокойно поворачивает голову, чтобы тотчас наткнуться на копну рыжих, непослушных волос.       Медные кудри торчат из-под вязанной мелкими стежками яркой шапки — голубой, с глубокими синими вставками. Неуместная, как и весь этот незнакомый мальчишка: низкорослый, доходящий самому Дилюку разве что до носа, в нелепо-большой не по размеру меховушке и массивных сапогах на тонкие ноги.       Рагнвиндр не дал бы ему больше пятнадцати, но то, с каким горделивым видом он задирает веснушчатый нос, делает мальчишку ещё младше. Как и эта самодовольная улыбка человека, что поймал вора за хвост и теперь пытается его расколоть. Азартная игривость искрами отскакивает от незнакомца, но Дилюк осекается, когда тот, повернувшись, заглядывает ему в глаза.       Бездонной морской бездной, где не видно ни неба, ни звёзд, ни надежды на банальное слово жизнь.       Старуха-продавщица недовольно хмыкает. Машет ладонью в сторону того, кто срывает отличную сделку, и почти зло цедит:       — Ajax, иди туда, откуда пришёл. Только и делаешь, что мешаешь.       — Не мешаю, а вершу правосудие, — самодовольно излагает и поднимает палец вверх. А затем, без стеснения хватая Дилюка под локоть, толкает того ближе к деревянному столику. — И не уйду, пока ты не продашь этому сударю то, что он хочет, по правильной цене.       Растерянный, Дилюк не сразу понимает, что, в целом, происходит. Полностью обескураженный чужим вторжением и наглым поведением, он пропускает мимо ушей весь спор продавщицы и незнакомого ребёнка, не сразу понимая, что и к нему, в общем-то, обращались: по пустяку, задавая какой-то незначительный, больше для подтверждения вопрос от так называемого спасителя.       Того самого, что, продолжая то и дело дёргать его за руку, привлекая внимание, спорит и припирается с наглой женщиной. Что улыбается слишком широко, слишком довольно и победоносно хмыкает, когда та, всё же сдавшись, смотрит на Дилюка по-настоящему злым взглядом.       — Восемь тысяч моры. Брать будешь?       Понимая, что к нему уже обращаются полноценно, Рагнвиндр несколько активно кивает. Игнорирует стреляющую боль в задней части шеи, которую защемило от резкого движения, и тянется к спрятанному в сумке мешочку. Отсчитывает нужную сумму и всё с тем же недоумением принимает новую покупку в руки.       Слишком низко для подобного поклонившись, Дилюк быстро разворачивается и старается сбежать с этого места. Невообразимый поток чувств и эмоций захлёстывает его с головой, заставляя щёки краснеть со стыда, а голове кружиться от кучи вопросов. И нет, конечно, он рад. Поглядывая на тёмный лоскут, повешенный на руке, в нём зарождается некоторое чувство маленького довольства от сэкономленных сбережений. Но разве... это нормально?       Вот так нагло пытаться обмануть простого странника, явно не знакомого со здешней ситуацией? В Мондштате, вспоминает Дилюк, подобное не практиковалось. По крайней мере, он не помнит ни единого случая схожего мошенничества. За годы службы, как офицер, молодой наследник сталкивался с разным. Но никогда не был готов даже к чему-то схожему по отношению к себе.       Тем более не был готов быть спасённым случайно проходившим мимо ребёнком.       — Тебе нужно что-то ещё? — незнакомый мальчишка выскакивает сбоку, выводя из глубокой задумчивости и привлекая к себе взгляд. Улыбается широко и довольно, рассматривает стоящего перед ним, а сам Дилюк совершенно не понимает, о чём он думает — в глазах всё та же молчаливая пропасть.       — Да, возможно, — необдуманно-честно признаётся, а внимание невольно приковывает протяжная дыра по левому бедру, оставленная какой-то особенно упёртой веткой.       Мальчишка делает вид глубокой задумчивости, а после, всё так же без спроса хватая его под руку, ведёт дальше, вглубь рынка. Дилюк хмурится на столь очевидную беспардонность, но не вырывается и позволяет такую своевольность. Всё же он, без прикрас, благодарен. Или, может, боится признаться, что дети — его слабое звено, иметь дело с которыми он никогда не умел и не научится.       Под, казалось, бесконечную болтовню его водят от человека к человеку. Мальчишка не без гордости рассказывает обо всех своих знания касательно этого рынка, проливает свет на, как он утверждает, самое лучшее, что только можно здесь найти. Не скупается на советы по поводу тканей и смеётся, когда кто-то его узнаёт и в неисчерпаемом дружелюбии чуть ли не уводят в совершенно сторонний разговор.       — Я зайду чуть позже и занесу тебе немного яблок, tet' Natash, хорошо? — разве что не сияя, пока в прощании размахивает ладонью и ведёт Рагнвиндра дальше по дороге.       Странно после вроде как полного разочарования видеть иную сторону медали. Дилюк чувствует елозящий в груди дискомфорт, замечая всё те же унылые, уставшие лица — теперь с мягкими, растянутыми в болезненно-приятных гримасах, улыбками. Глаза пропащих и серых сияют, стоит им увидеть столь неуместного для этого места мальчишку, и тот не скупается на добросердечные слова или нелепые комплименты.       Дилюк невольно опускает взгляд на рыжую макушку, и тот, словно чувствуя это, поворачивается на него. Перестаёт рассматривать различные шапки, и Рангвиндр замечает россыпь еле заметных, коротких ресниц.       — Ты merzlyavii? — спрашивает, указывая в сторону корзинки с наваленными разноцветными головными уборами. — Если да, то стоит взять вязанную шапку. Меховые совершенно не спасают от ветра.       — Хорошо, — соглашается, и мальчишка с довольной улыбкой вытягивает из цветастой горки крупной вязки красное нечто.       Тянется на носочках, самолично цепляет на чужую голову, чуть было не прикрывая добрую половину лица. Дилюк в удивлении хлопает глазами, а ребёнок перед ним разве что в ладоши не хлопает — настолько доволен своим выбором.       — Она подходит твоим волосам. Это здорово.       Оправив правую сторону, чтобы та так сильно не закрывала ухо, Дилюк дотрагивается до неё одними кончиками пальцев. Чувствует мягкое тепло и с удовлетворением отмечает — он, наконец, согревается.       В какой-то момент, между десятков рассказов и активных жестикуляций, Дилюк замечает, что прогулка их заметно затянулась. Солнце медленно покосилось к горизонту, а на улицу упали приятные вечерние цвета: желтые и красные.       Благо, к этому времени Дилюк с удовлетворением отмечает, что купил достаточно. На первое время точно хватит, а при учёте того, что он и не планирует задерживаться здесь долго, — в резвых представления молодого наследника справиться с такой элементарной задачей точно не составит ему труда, — то и до возвращения более чем.       Именно поэтому, выходя из людской суеты местного рынка, наполненного живой текучкой даже в столь позднее время, Рагнвиндр вдыхает полной грудью. Кутается плотнее в грубую ткань тёмного пальто, смотрит на медленно темнеющее небо и где-то в глубине души радуется, сколько смог сэкономить благодаря одному странному, громкому, но очень удачному стечению обстоятельств.       Снежанцы странные, думает Дилюк, возвращаясь к этим часам, проведённых в компании совершенно незнакомого ему ребёнка.       Что смеялся от собственных, но непонятных самому Рангвиндру, шуток, совершенно не соблюдал личных границ. И всё не сводил своего пристального взгляда — словно пытался разглядеть в нём что-то одному ему ведомое.       — Куда ты собираешься дальше? — интересуется мальчишка, со скрещенными за спиной руками чуть склоняясь вперёд, чтобы лучше разглядеть лицо незнакомца.       И Дилюк нехотя сам себе признаётся, что да, без него сегодняшний поход по магазинам обошёлся бы настоящим крахом. Что Рагнвиндр так и отстегнул бы все бережно сохранённые в пути сбережения в жадных кошельках торгашей, оставаясь в тёплой одежде, но где-то на улице. Что ему не хватило бы мало того, что на комнату — на банальную еду в самой дешевой таверне.       Однако Дилюку не нужен друг. Не нужный вечный спутник. Дальше он справится сам — убеждён в этом. Его дорога лежит через головы врагов, и вести за собой кого-то, тем более ребёнка, ему не нужно.       — Я, правда, благодарен за помощь, но… — незнакомые слова путаются на языке, заставляя делать паузу. — Теперь ты можешь оставить меня одного.       — Нет, — наотрез, слишком резко и отчасти грубо. — Ты ведь не местный. Я в этом городе знаю всех. Всех-всех. И тебя никогда не видел. Откуда ты?       — Это не важно, мне правда нужно идти.       Не видя смысла в дальнейшем диалоге, Дилюк просто следует вперёд по улице. Не оборачивается, не пытается что-то объяснить — знает, что не должен. Он прибыл в этот город один — один он и останется, не потащит за собой более никого.       Отчасти потому, что не знает, кому теперь на самом деле можно доверять.       И не доверяет. Тем более совершенно незнакомому, пусть и ребёнку. Кэйа, напоминает себе Дилюк, тоже был ребёнком. Тоже знал. Всё знал. И поступил так, как поступил. Если уж он, тот, кому Рагнвиндр мог доверить собственную спину, позволил себе такое, разве не позволят все остальные?       Весь мир.       Однако Дилюк вынужден остановиться, чтобы не сбить с ног всё того же рыжего оборванца. Вставшего на пути, выставившего руки в стороны и не дающего пройти. Передвинуть его — одно движение, но Дилюк покорно замирает. Пусть и в хмурости, но показывает, что слушает.       — Эй, ну чего ты? Я же помог тебе не из злого умысла, — мальчишка улыбается в, видимо, привычной для него манере, демонстрируя ряд ровных зубов. — Ты мне просто понравился. Давай дружить? Меня Ajax зовут.       — Прости?       — Ajax. Моё имя.       Дилюк прячет лицо за ладонью, а из груди вырывает слишком протяжный вздох. Он глубоко дышит грудью, пытаясь переварить всю полученную за последние минуты информацию, и с безнадёгой отмечает про себя, какие же дети, всё же, простые.       Простые и упрямые. Не понаслышке знает, какого это — вываливать на других всё то, что только вертится в голове. Не таить и не скрываться, изливая душу хоть кому-то. И у него было такое. В день, когда будущий брат появился на пороге, особенно. Посему дивиться сложно, но…       Рагнвиндр дивится. Чуть ли не шипит от безысходности положения и какого-то личного упрямства, где он — благородный рыцарь, не способный сказать какому-то ребёнку «нет».       — Ая… Аякс. Да, я понял… Дилюк. Но, правда…       — Дилюк, Дилюк! Ты не голоден? Я знаю один krytoi pab, там самый вкусные shi во всём Тейвате! Пойдём!       И вновь, без лишнего стеснения ухватывая за чужой локоть, тащит за собой и говорит, говорит, говорит. Заставляет Дилюка вознести глаза к небу, впериться в тучные облака и спросить невесть у кого: «Почему именно я?».       Ему не нужны друзья. Тем более те, что являются обыкновенными, не тронутыми кровавой печалью, детьми. Весь этот путь, вся дорога, что Рагнвиндр себе выстроил — его личное бремя, что он должен пронести в одиночестве. Однако, как и на рынке, руку не вырывает. Слушает и в хмурой печали смотрит на своего проводника.       Один день. Только сегодня. А завтра они даже не встретятся.       В небольшое заведение они врываются с протяжным скрипом двери. В нос сразу же ударяет щекочущий нос аромат пряностей и чего-то кисло-сладкого, заставляя желудок болезненно скрутиться. И когда он ел в последний раз? Возможно, вчера. Или позавчера. Когда у него кончились запасы с последнего города, встреченного по пути?       Аякс, как в собственном доме, проводит Дилюка к одному из столиков в глуби помещения. Усаживает на широкую скамью, со скрипом падает рядом и стаскивает шапку, ероша и без того лохматые волосы. Тёплый свет от настенных ламп пламенем играет на его зарумянившихся щеках, и Дилюк вовремя успевает отклониться чуть назад, чтобы махающая ладонь мальца не ударила его по лицу.       Стянув с себя ремешки и отставив оружие в угол позади, Дилюк долгожданно разминает уставшую от долгого пути спину и оглядывает помещение. Скользит взглядом по навесным горшкам с цветами, по тихо беседующим незнакомцам. И останавливает внимание на приближающейся женщине: с яркими глазами, ямочками на пухлых щеках и не шагающей — словно порхающей над самым полом.       Возможно, это хозяйка заведения. Дилюк смотрит на её румяное лицо и еле заметно кивает на слова приветствия. Однако внимание её быстро переключается на Аякса, зарываясь рукой в беспорядке на голове и ероша с мягким, довольным смехом.       — Привет, malish. Привёл с собой нового друга?       — Tan', я не malish, — хмуря веснушчатый нос, выражая тем самым своё полное недовольство. — Это господин Дилюк, он путешественник. Угостишь самым вкусным, что у тебя имеется?       — Для тебя всегда всё самое вкусное, — и разве что не треплет по щекам.       Выпрямляясь, она наконец вновь смотрит на Дилюка. Осматривает его уже с большим интересом — всё же, путешественники здесь дело пусть и нередкое, но посмотреть на них всегда хочется.       Иноземцы, думает Дилюк, везде считаются эдакой диковинкой, а потому не стесняется чужого внимания. Разве что немного, всё ещё считая, что снежане — уж слишком беспардонны в некоторых отношениях.       — Прошу извинить, если смутила, — замечая отведённый взгляд, говорит хозяйка заведения. Словно по привычке оправляет съехавший фартук и протягивает новоприбывшему гостю листок с выведенными на нём словами. Меню, понимает Рагнвиндр. — Может, что-то привлечёт твоё внимание или есть что-то, чего ты не пробовал?       Дилюк с благодарностью кивает, но, стоит ему опустить взгляд, как перед глазами возникает самая настоящая языковая пропасть.       Каждое выведенное слово кажется бессмысленным набором непонятных символов, местами знакомыми, но в целом — абсолютно и безобразно чужими. Дилюк щурится, делая настолько убедительный вид, будто вчитывается, что даже переговоры рядом с ним стараются вести на пониженных тонах. И это далеко не упрощает задачу.       Молодой Рагнвиндр всё же сдаётся.       — Приглянулось что-то? — принимая лист обратно, интересуется женщина.       — Нет, не думаю… Всё кажется незнакомым. Оставлю выбор на Ваше усмотрение, — неловко улыбнувшись, Дилюк чуть склоняет голову. Перспектива напутать буквы пугает его больше, чем собственное заикание в процессе вспоминания самых банальных слов.       Хозяйку, однако, это ничуть не расстроило. Она лишь смеётся, обещает «Галантному джентльмену» подать самое вкусное, что у них есть, и лёгкой, почти летящей походкой направляется в сторону жаровни. Возможно, туда. Дилюк точно не уверен. Сгорая в чувстве стыда, он даже не решается посмотреть в её сторону.       Однако решается поднять голову на своего новоявленного спутника, наблюдая за задумчивостью сидящего по левую сторону.       — Так значит, ты не знаешь снежанский, — привычные с детства слова общепринятого языка внезапно режут слух, и Дилюку сначала кажется, что ему послышалось. Но нет, он расслышал правильно.       Аякс говорит на общем языке.       — Знаю, — невольно на снежанском, чтобы после, прокашливаясь, продолжить привычно. — Немного.       — Хочешь научу? — внезапное предложение выбивает из колеи, и Рагнвиндр в недоверии прищуривается, вглядываясь в чужое лицо внимательней.       Не выглядит всё это нормально. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. В первый день встретить человека, что с такой готовностью протягивает руку помощи. Носится с ним безо всякой корысти, вытаскивает буквально из ямы бесперспективности и теперь предлагает подобное.       И, возможно, Дилюк бы не был столь подозрительным. Если бы человек напротив эти подозрения так активно не вызывал.       Сняв с себя шапку, Дилюк чуть встряхивает подсохшие волосы и ставит локти на стол. Обводит взглядом небольшое помещение, немногочисленных людей, что расположились на других лавках. Ловит тёплый, как солнце, свет настенных ламп. И только после возвращает внимание обратно к Аяксу.       — Зачем тебе это? — спрашивает напрямую, не утаивая всего недоверия, сквозящего между слов. Бросает вызов тому, кому, вроде как, не должен.       И который с гордостью принимают.       — Говорю же, ты мне понравился, — объясняет, словно это элементарно и любой глупец поймёт. Пожимает плечами и точно так же, как и Дилюк парой мгновений ранее, осматривает зал.       А после, поворачиваясь, как-то слишком внезапно приближается к нему. Дилюк, по старой привычке, резво отклоняется назад, но Аякс всё равно останавливается напротив его лица. Смотрит неотрывно, что-то выглядывает меж рубиновых радужек и роняет Дилюка куда-то настолько глубоко, что тот чувствует — задыхается.       — Твои глаза. Мне кажется, мы похожи.       Отстраняется Аякс так же быстро, как и приближается. Садится ровно, даже с прямой спиной, и мотает ногами то взад, то вперёд, напевая под нос какую-то местную песенку. Не подаёт более никаких признаков своего странного поведения, а после и вовсе радуется, как детсадовец, когда перед ними ставят несколько тарелок с дымящимися изысками местной кухни.       А у Дилюка в нарастающем непонимании сердце заводится и ком поперёк горла встаёт. Все опасения, что он так старательно прятал на протяжении всего дня, смертоносной волной вырываются наружу, погружая в пучину полнейшей неразберихи.       Мы больше не встретимся с ним, — повторяет себе Дилюк, искоса поглядывая на Аякса. На его широкую улыбку, наблюдая за тем, как тот аккуратно придвигает к нему маленькую тарелку с овощами.       — Попробуй, — просит, словно сам готовил и теперь ждёт честной оценки. — Это вкусно.       И Рагнвиндр, не без опаски, пробует, на какое-то время даже забывая обо всех невзгодах и проблемах, что следовали за ним на протяжении всех этих часов. Сладкий вкус незнакомой приправы приятно ложится на голодный желудок, заставляя несколько притупить встревоженное нутро и отдаться такому долгожданному, наконец-то не ледяному ужину.       Как и было вроде как обещано, Аякс объясняет, из чего состоит то или иное блюдо. На доступном самому Дилюку языке перебирает полную рецептуру, пытается объяснить, как произносится то или иное название.       — Щи, — указывая на тарелку с кислой похлёбкой. — Щи, Дилюк. Это такой суп.       — Сши, — ломано повторяет и хмурится, когда мальчишка заливается смехом.       Аякс пугает: своим взглядом, резкими выпадами и пронзающей внимательностью. Вводит в недоумение: внезапным смехом, учтивостью и проявленной вроде как даже заботой. Временами упрямится, требует к себе внимание и много-много говорит, словно в обычное время делать этого ему не дозволено.       Может, и так. Дилюк не знает, кто такой этот Аякс. Откуда он и почему решил привязаться именно к нему.             Мне кажется, мы похожи.       Или настолько разные, что ребёнок просто нашёл в нём некоторую отраду. Улыбаясь на нелепые попытки правильно выговаривать слова, придвигая новую тарелку, чтобы попробовал что-то ещё. Поправляя шапку, потому что мама всегда учила его носить их правильно, и искренне благодаря хозяйку таверны, Татьяну, за предоставленные блюда.       — Я тебя сюда потащил — мне и платить, — обрывает Аякс и отдаёт мешочек монет в руки Татьяны. Не даёт заплатить самому Дилюку и улыбается так по-детски счастливо, что сердце невольно сжимается.       Рагнвиндр хочет возразить, ведь видел, в каких условиях проживают люди этого региона. Он может себе позволить оплатить еду — благодаря этому мальчишке он хорошо сэкономил. Но не успевает противиться, как под звонкое прощание его вновь хватают под руку и выводят обратно, на холодные и грязные улочки.       Вечерний полумрак погружает всё в ещё более тёмные, противные оттенки, и если бы не искрящийся теплом свет зажженных факелов — Дилюк точно бы отчаялся. Но вместо этого он поднимает голову вверх, смотрит на звёзды и сверкающий, подобно им самим, купол Заполярного дворца.       — Внешние поселения не подходят для странников, — внезапно говорит Аякс, и Дилюк видит — взгляд того так же устремлён на блеск возведённого льда. — Центральные районы более облагорожены. Жизнь там лучше, нет грязи и ворья. Такие, как ты, обычно стремятся туда.       — Мне и здесь хорошо, — признаётся Рагнвиндр.              Во всей этой неразберихе, в истерзанном судьбой захолустье. Где темно и, порой, страшно — точно не проснёшься следующим утром. Но Дилюк готов к подобному. Он знал, что будет непросто. Как и знает, что здесь лучше всего затеряться.       В месте, где за собственное сохранение готовы грызть глотки самым родным. Где своё важнее чужого стократно. Где не полезут без дела, стараясь сохранить при себе то малое, что имеют.       Да и сам Дилюк сможет за себя постоять. В случае чего. Он уверен. Возможно.       Аякс, словно прочитав сомнение в чужом взгляде, лишь качает головой. Ещё раз смотрит куда-то в сторону самого центра и хмурится.       — У меня ещё осталась кое-какая работа. Увидимся завтра, хорошо?       Одаривая путешественника улыбкой, он коротко машет ладонью на прощание и срывается с места. Быстрыми, прыгучими шагами врывается в людской поток, пока и вовсе не скрывается среди вечерней суеты серых незнакомцев.       Дилюк невольно продолжает смотреть ему вслед даже после того, как тот совсем исчезает, а сам глубоко задумывается.       Знакомство с Аяксом становится самым странным событием в первый день Дилюка в Снежной. Этот отчасти высокомерный, громкий и активный ребёнок разве что не сводит с ума, вводит в недоумения своим поведением, обескураживает брошенными словами. Нарушает все ведомые и неведомые границы, врывается в личное пространство так, словно это — естественно.       Говорит прямо и без утайки, улыбается в одно мгновение широко и радостно, в другое — несколько криво, загадочно и до дрожи пугающе. И Дилюк чувствует, что это неправильно — позволить кому-то подступить к себе. Дать возможность пусть и недолго, но быть рядом. Сделать лишний шаг в сторону, ведь, возможно, это станет самой большой ошибкой в его жизни.       Но он позволяет. В угоду своего выстроенного плана, в целях личных корысти и эгоизма.       — Yrodskie viserki inozemcev, gnat' всех в шею.       И, возможно, ради того, чтобы понимать, что же, чёрт возьми, каждый раз плюёт в его сторону эта злая домовладелица.