Год первый. Зима. Снежная.

      Главными качества, которые отмечали в молодом Рангвиндре ещё при его службе на должности офицера, были непомерная настойчивость и непоколебимая уверенность. Именно благодаря им он так ловко проходил каждое испытание и заслужил всё то уважение, с которым к нему относились другие рыцари. Отец гордился тем, что Дилюк смог взрастить их в себе и проявить самые что ни на есть лидерские задатки.       Однако сейчас, то и дело оступаясь от режущей боли в боку, Дилюк начинает сомневаться, что эти настойчивость и уверенность можно превознести к чему-то положительному.       Сплёвывая скоплённую из-за разбитых губ во рту кровь, что тотчас тонет в глубоких сугробах, Рагнвиндр еле как переступает эти самые сугробы, в глубине души надеясь, что не скатится с ближайшего склона в самую Бездну. В планах на сегодняшний день не было пункта гнить заживо. Как и не было пункта на получение ран, но, с горечью признаётся он сам себе, ошибки бывают.       Пусть и сознаётся в этом с трудом.       Оправляя тряпочную сумку на плече, Дилюк невольно хмурится из-за потревоженной раны. Но с уверенностью смотрит перед собой, рассматривая уже ставший знакомым пейзаж и отмечая, что совсем скоро выйдет на общую дорогу, ведущую в город. Осталось совсем немного, и он сможет отдохнуть.       Отдых, кажется, сейчас является самой большой потребностью после этого ночного приключения.       С наступлением темноты, когда даже факелы горят не так ярко, и долгожданной тишины на улочках города, Дилюк выдвинулся в давно спланированный поход. Продумав чуть ли не каждый свой шаг, собирая в мыслях каждый возможный исход данной выходки, мысли его приводили к идеальному, абсолютно точному по выполнению плану. Единственной проблемой могла стать лишь погода.       Погода, что своим буйным порывом удивила и застала Рагнвиндра почти врасплох. Ведь никогда, даже в самые худшие моменты, он не думал, что зима может стать настоящим кошмаром: покрытым непомерным слоем снега, захватывающим всё на своём пути в пучины невыносимого холода и обхватывая ледяными ураганами самое сильное пламя.       И даже сейчас, под самый конец сезона, она продолжала буйствовать морозами и доводящими до остолбенения ветрами. Привыкший к мягкому, пусть и дождливому климату родного региона, Дилюк разве что не сходил с ума от подобного контраста.       Благо в этот день, словно смиловавшись над молодым путешественником, небо было чистым, а ветра слабыми. Ещё днём Дилюк с удовлетворением ловил лучи зимнего солнца лицом, наслаждаясь долгожданным затишьем. После нескольких дней невыносимой метели, далёкие завывания ветров и обмороженные губы казались лишь мелочью, не стоившей ни капли его внимания.       Словно сама Селестия благосклонна к сегодняшней вылазке в один из лагерей Фатуи, что разместился на небольшой опушке в получасе ходьбы от самой столицы. Лишь мимолётно услышав слухи об этом, Рагнвиндр решил не сидеть сложа руки и прошерстил всё пространство в нескольких милях вокруг города.       Надежда на возможные ответы так сильно горела в груди, что за этим делом он мог благополучно забыть про обеды или даже ужины, полностью погружаясь в преследование и пробираясь в свою комнату далеко за полночь, тотчас засыпая.       Но главное, что его волновало: почему они решили делать что-то вне пределов собственного города? Заполярного Дворца, в конце концов? Что такое они задумали, сбегая как можно глубже в лес?       И Дилюк, правда, лишь хотел найти ответы на вопросы. Затаиться и выведать всё, о чём те только могли помышлять. Долгие брождения привели его к источнику сплетен, и он даже заприметил себе укромное местечко, где-то за сваленными и вышедшими из пригодности чучелами-мишенями, в которых Рагнвиндр мог быть незамеченным.       Лишь подслушать. В удачном варианте — выкрасть документы. В идеальном — найти улику собственного дела. Но всё пошло под откос именно в тот момент, когда на таком плёвом, казалось бы, жесте, как желание подобраться чуть ближе, снег под ногами обвалился, чучела повалились набок, а спрятанные под масками взгляды тотчас устремились к нему.       Мастерство боя, что Рагнвиндр отточил ещё на тренировочных полях, несомненно помогло ему. Увесистый клеймор лежал в руках как родной, а тело, помня о старых практиках, ловко обходило чужие атаки и избегало возможности быть прихлопнутым тяжелым молотом. Дилюк скалился с долей гордости, игнорируя усталость и распаляясь от возможности наконец вступить в настоящий бой со своими врагами.       Единственным просчётом и великим удивлением стало невообразимое, невиданное им раньше оружие, наделённое элементальной силой, что так сильно не хватало на тот момент самому Дилюку.       Первый и единственный выстрел, попавший в него, прошёлся по боку. Опалил ткань, разорвал и тотчас прижёг ткани. На пару мгновений обескуражил и вывел из строя, но даже испугавшись встречи с чем-то неведомым, доселе невиданном, Дилюк не растерялся. Сделай он так, вторая пуля точно попала бы ему прямиком в голову.       Возможно, думает уже после Дилюк, у него был и второй просчёт — тот самый, что под аффектом испуга заставил воспользоваться глазом порчи. Что теперь ломил кости, тянул мышцы и заставлял сердце бешено стучать только от одного воспоминания о выжженном чёрным пламенем поле, укрытом обглоданными им же трупами.       Упираясь лбом в ближайшее дерево, Дилюк с силой сжимает зубы. Буквально скалится, пытаясь заставить себя перетерпеть всю боль, что пронзает каждую клеточку его тела. Напоминает себе, что это можно пережить; что он проходил это и ни раз, ни два, и сейчас точно сможет справиться.       Его отец тоже это переживал. Вставал на ноги, шёл дальше. И не сдавался.       И он, думает Дилюк, уже смог бы добиться правды. За эти жалкие полгода, которые сам младший Рагнвиндр только и делает, что протаптывает снег по кругу. Не находя ни одного ответа, загружая себя таким количеством новых вопросов, что под их тяжестью хочется рухнуть на землю.       То, что было рассчитано на пару недель, растянулось на долгие месяцы.       Только от этого боевой дух и уверенность падают, а желание всё бросить посещает его голову с заведомой частотой. Однако Дилюк, несмотря ни на что, поднимается, как и сейчас — встаёт ровно на ноги. Превозмогая боль не идёт, а шаркает вперёд, раз за разом повторяя: я справлюсь.       Ради отца, ради себя.       Почти спотыкаясь о спрятанные под снегом корни, Дилюк разве что не вываливается на централью дорогу. Чудом удерживает равновесие, встречается взглядом с проходящим мимо мужчиной. Совершенно пропускает мимо себя подозрительный прищур и натягивает широкий капюшон на лицо сильнее. Лишние шепотки за спиной ни к чему. Как и внимание в целом.       Столица в привычной манере встречает какофонией из криков торгашей и смеха дворовых детей. Рагнвиндр идёт по самому краю протоптанной тропы, обходит рассевшихся на скамьях старух и невольно бросает взгляд в небо. Солнце высоко, слепит своим холодным теплом и сообщает о времени. Кажется, он немного запозднился.       «Сам виноват», — нехотя, с очередным вздохом. Остаётся лишь надежда, что сумел проверить все тела верно, и никто точно не сможет доложить о незапланированном ночном госте.       Кутаясь в тёмный плащ плотнее, Дилюк, наконец, останавливается у нужной двери. С пару секунд осматривает ту взглядом, отмечая пробирающуюся по углам гниль. Чуть было не кривится, в очередной раз размышляя о том, что лучше бы уже давно переехал.       Мог бы найти место более приятное, спокойное. Где к нему не будут относиться, как к бестолковому животному, что таскает монеты каждый нужный период времени.       И всё равно открывает дверь. Чувствует подступающую тошноту, списывая всё на затхлый воздух, а не приевшийся металлический отголосок крови в самой глотке, и делает первый шаг по скрипучему полу.       В груди пламенем горит надежда спрятаться от чужих глаз. Не привлечь ненужного внимания от той, кто, даже не поднимая головы, уставилась в местную газету. Кто дышит протяжно-громко, раздражающе хлюпает носом и разве что не плюёт на пальцы, смачивая уголки неимоверным количеством слюны.       Домовладелица — последний человек, кем Дилюк сейчас хочет быть замеченным.       Удача, напоминает он сам себе, сегодня явно не на его стороне. А потому, стоит сделать лишь один шаг на лестницу, с противным скрипом продавив первую ступень чуть ли не к полу, как он слышит всё то же въедливое в череп дыхание и голос: скрипучий, низкий бас, полный не то раздражения, ни то насмешки.       — Вернулся, заморыш?       — Не без вашего милейшего благословения, матушка, — кривя разбитые губы, Дилюк разве что не сплёвывает кровь в её сторону. За столько времени можно было привыкнуть к этим мерзким, но уже почти родным остротам в спину.       Если бы не столь низкая цена, Рагнвиндр ещё раз десять бы подумал о том, чтобы съехать куда-нибудь в другое место. Но, признаётся он, здесь удобно: опять же, дешево, почти никто не живёт, не лезет к тебе с вопросами и, в принципе, игнорирует.       Все, кроме одного.       Того самого, кого Дилюк замечает как только отпирает дверь в свою комнату. Кто, совершенно не стесняясь, забрался на его койку с ногами, опирается о её спинку и читает одну из книг скромной коллекции, что Рагнвиндр собрал от великой скуки.       Кто поднимает взгляд сразу, как тот переступает порог, впивается в него уже ставшими знакомыми за эти месяцы безликими безднами. А улыбается, пожалуй, ярче самого тёплого летнего солнца.       — О, молодой господин Рагнвиндр наконец пожаловал, — откладывая от себя книгу и свешивая одну ногу с кровати, Аякс готовится изречь привычную для себя шутку. Он всегда встречает Дилюка шутками.       Однако сейчас, кажется, желание пошутить от него ускользает так же быстро, как новая капля крови срывается с потрескавшихся губ.       — Селестия милостивая, что с тобой?       — Ничего, что стоило бы внимания многоуважаемого господина Апелинского, — отвечает Дилюк, почти бесшумно закрывая за собой дверь.       Хмурясь, он с усилием стягивает накидку. Выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя трение жесткой ткани рубахи о края раны, и надеется разве что на покой. На сон, в конце концов. Он чертовски устал, и последнее, чего ему сейчас хочется — пытаться что-то объяснить.       К великому сожалению, подобные мысли возникают только у него. У того же, кто встаёт напротив и выжидающе смотрит глаза в глаза — нет. «Вымахал на мою голову».       — Напомни, чем тебя кормят, что ты так быстро растёшь? — спрашивает Дилюк, кажется, раз в десятый. Смотрит на хмурые брови и разве что не шипит, когда ему помогают снять с плеч пальто.       — Мы действительно сейчас будем обсуждать это? — спрашивает Аякс, откладывая сложенную одежду на стул рядом.       Рагнвиндр пожимает плечами, сразу же жалея о таком глупом поступке, и проходит к кровати. Отодвигает книгу, чтобы не смять её своим весом, и аккуратно садится, в облегчении прикрывая глаза. Впрочем, об остальном он, кажется, уже больше не заботится.       Поэтому, возможно, не сразу замечает, что кровать рядом прогибается от второго тела. Не чувствует лёгкого тычка в плечо, а на второй лениво приоткрывает веки, медленно поворачивая голову.       И правда, вымахал. За эти жалкие полгода вытянулся, догнал самого Рагнвиндра в росте — и не было словно того щекастого мальца, что кругом, как хвост, петлял за Дилюком. Детская припухлость ещё не с концами ушла с лица, веснушки по сезону стали блёклыми, еле заметными.       Не меняются, кажется, только глаза: большие, обрамлённые короткими ресницами. И всё такие же пустые, затягивающие куда-то настолько далеко, что впрок потеряться.       — Так что случилось на этот раз? — пытает Аякс новую попытку узнать правду, и Дилюк отворачивается.       Врать в глаза — не его конёк.       — Новое задание от Гильдии. В последнее время стало слишком много лагерей хиличурлов. Не повезло наткнуться на особо буйного, с подожжённой дубинкой.       — Лучше бы просто выполнял мелкие поручения, — бубнит себе под нос, стекая с кровати на пол. Громко, не с первого раза, открывает нижний ящик, ещё более шумно копошится в нём, ища нужное. — Ну там знаешь. Принеси, подай.       На его слова Дилюк морщит нос, понимая, что да, в целом, именно такие поручения он и выполняет по городу и близлежащей области. Это — самые быстрые деньги, которые помогают ему здесь банально выживать.       Но вслух не отвечает — молчит, без лишних капризов позволяя задрать край мешающей ткани и рассмотреть рану.       — Слишком мало платят, — придержав рубаху, чтобы освободить чужие руки, всё же говорит Дилюк. Сам невольно бросает взгляд на пульсирующую жаром рану и отмечает, что не всё так плохо: выстрел прошёл неглубоко, грубо говоря лишь задел его. Но неприятные ощущения накладываются на последствия использования глаза порчи, и теперь…       Возможно, Рагнвиндр очень сильно просчитался сегодня. Но в этом он признаваться точно не будет.       Аякс, по несколько раздражающей привычке, ещё с большим энтузиазмом бубнит себе под нос. Что-то о том, какой Дилюк невыносимый, глупый, в конце концов жадный. Тот стойко выдерживает все обвинения и протяжно шипит, когда рану промывают чистой водой.       Оглядывая сосредоточенное лицо, — разве что язык от усердия не высовывает, — Дилюк проходит одними глазами по курносому носу, по торчащим в разные стороны кудряшкам. Вспоминает, что именно столь светлая и наивная внешность вроде как ребёнка, что оказался ненамного младше самого Рагнвиндра, изначально оттолкнула. Ввела в заблуждение, установила непробиваемую стену, которая всё больше и больше крошилась с каждой новой встречей.       Сейчас, сидя вот так и позволяя нанести повязку с заживляющей мазью, Дилюк ловит себя на странной мысли, что без Аякса это путешествие могло стать самым натуральным крахом. Испытанием, которое он бы не перенёс в одиночку, отрекаясь от любой помощи, что ему могли предоставить. И, возможно, он надумывает… И вполне мог бы справиться.       Но уже просто как-то не представляется.       По началу раздражающий, появляющийся буквально из ниоткуда. Мельтешащий перед носом в любой удобный или неудобный момент, задающий вопросы и смеющийся над какими-то глупостями. Аякс был жужжащей мошкой, на которую разве что накричать хочется, да воспитание не позволяет.       А потом Дилюк начал ловить себя на мысли, что сам ждёт его появления. Как по часам сверяется с новым визитом, чтобы пойти завтракать. Невольно заслушивается чужих монологов и всё чаще отвечает на вопросы. Держит рядом, на расстоянии вытянутой руки — слушает, но не говорит.       Однако, кажется, самого Апелинского это даже более, чем устраивает.       Как и сейчас, повязывая неаккуратный, довольно кривой бант по другую сторону от раны. Любуясь своим творением, словно это — величайшее произведение искусства. А потом просто поднимая взгляд, тотчас улыбаясь, замечая чужое внимание.       Дилюк сразу отворачивается. Выпускает из пальцев рубаху, разглаживает её, словно не выкинет чуть позже в виду негодности. Но, чувствуя тяжесть на коленях, поворачивается обратно.       — Возьми в следующий раз меня с собой, — просит Аякс, укладывая свой подбородок на ногах Дилюка удобнее. Словно икает, когда тот приподнимает колено в лёгкой тряске, надеясь тем самым скинуть с себя неугодного, но заставляет Апелинского лишь крепче обвить их по лодыжкам. — Ну правда! Я умею драться.       — Я знаю, — нехотя, но соглашается Рагнвиндр. Упирается о кровать рукой со здоровой стороны и чуть склоняет голову набок. — Но не могу заставлять ребёнка делать за меня мою же работу.       — Я всего на год тебя младше, — возмущается, щипнув кожу под коленом.       Дилюк на этот жест пугается с неожиданности, чуть было не подскакивает и болезненно хмурится, ухватываясь за потревоженный бок. Чувствует нарастающее раздражение, но его источник уже резво поднялся на ноги и выставил перед собой ладони в жесте полного подчинения.       Когда-нибудь, клянётся себе Рагнвиндр, он до него доберётся.       Но сейчас он лишь ловко ловит кинутый в него не потревоженный вечными передрягами свитер. Все мечты о скором сне рушатся в образе улыбающегося парнишки, цепляющего шапку на самые уши.       — Пойдём к Танюхе, поедим. После такой работёнки нужно как следует восстановить силы.       Десятки возражений, начиная от физического, заканчивая моральным состоянием, крутятся на кончике языка, но Дилюк не успевает их озвучит, понимая, как сильно скручивает желудок лишь от одной мысли о еде. И с полным поражением сглатывает слюну вместе с остатками крови.       Ещё одно очко в счёт Аякса. Но когда-нибудь они обязательно поквитаются.       Оставляя Рагнвиндра одного, незваный гость сообщает, что будет ждать его на улице. С его уходом комната погружается в звенящую тишину, прерываемую лишь гомоном за неплотно закрытым окном.       Дилюк коротко смотрит в сторону неба, но покорно поднимается с места. Те самые упорство и упрямство здесь не стоят и жалкого гроша.       Наспех переодевшись и стерев кровь с лица смоченным рукавом истерзанной рубашки, Дилюк цепляет всё то же многострадальное пальто на плечи. С горем замечает прорезь в простреленном боку, а взгляд сам по себе падает на сложенную в угол сумку с добытыми документами.       Он обязательно заглянет в неё. Но и это может подождать.       Под противный скрип половиц и презренный прищур хозяйки Дилюк быстро, насколько позволяет состояние, проносится мимо стойки. Слышит, как за спиной ему начинают что-то скрежетать, но решает избежать этого, потонув в послеобеденном гуле живущего города.       Вдыхает свежий, наполненный различными ароматами воздух, вновь оглядывается на небо. И лишь затем замечает Аякса, стоящего чуть в стороне и гребущего снег в небольшую фигуру неизвестного ему животного.       Привлечённый чужим вниманием, тот быстро забывает про своё дело. Оставляет непутёвую зверушку незаконченной и ровняется со своим спутником, цепляя на лицо всю ту же широкую улыбку.       — Всё нормально? — спрашивает, костяшкой указательного пальца утирая что-то на краю дилюковых губ.       Тот чуть дёргается, избегая прикосновений. Но отмечая, что на бледной коже остались кусочки запёкшейся крови.       — Да, пошли, — и, не дожидаясь, следует по знакомой дороге.       Подстраиваясь под широкий, но неторопливый шаг, Аякс вышагивает рядом и вновь говорит. Иногда Дилюку кажется, словно тот никогда не молчит — лишь в редкие моменты, в которых иное совершенно не уместно.       Всё остальное время Апелинский даже не пытается закрыть рта, болтая и болтая: о погоде, людях, том, что произошло, пока они не виделись те жалкие пару часов.       Рассказывает: про то, как безбожно рано сегодня поднялся из-за дополнительных занятий. Что поданная в их столовой еда была крайне отвратительной, и он отдал её кому-то другому — сам точно не помнит, кому.       Что по дороге сюда ему встретился очень смешной пёс, такой большой и лохматый, каких Аякс никогда раньше не видел. Изобразил его масштабы, преувеличивая их словами о том, что нужно умножить на два.       — А ещё эта клуха меня снова пыталась выгнать.       — Клава, — поправляет Дилюк. — Мою домовладелицу зовут Клава.       — Нет, Дилюк, именно клуха, — непередаваемой игрой слов, понятной только уроженцам Снежной. В такие моменты можно только смириться с тем, что некоторые слова даже спустя стольких уроков останутся тёмным занавесом.       Рагнвиндр упрекает за то, что тот снова пробрался к нему через окно, на что Аякс лишь обиженно дуется, по-детски выпячивая нижнюю губу. Препирается, говоря, что иного образа встретиться с ним не представляется, и заставляет своего собеседника лишь устало выдохнуть, прикрывая лицо ладонью.       Это странно, соглашается Дилюк. Эти беспечность, безбашенность, банальное отрицание каких-то условных норм общества. В самом детстве сам младший Рагнвиндр даже не мог помыслить себе поступать так, как его новоиспечённой приятель — сразу бы получил нагоняй от отца.       И нет, он признаётся, что бывали случаи, когда они с Кэйей сбегали посреди ночи через всё то же окно. Воровали с кухни сладости после того, как уже съели свою ежедневную порцию. Убегали в те места, куда им строго-настрого было запрещено, за что потом получали по рукам.       Только вот сколько им было… двенадцать? Может, четырнадцать. Когда активность нужно было выпустить где-то вне тренировочного поля, а подростковый авантюризм лился изо всех щелей.       Сейчас же Дилюк даже не может себе представить, что пойдёт хотя бы на один близко схожий с этими поступок.       Однако на Аякса это, странным образом, не распространяется. В глазах Дилюка все его вычурные фразы и бездумные поступки выглядят настолько… естественными, что не принять их, как что-то само собой разумеющееся, просто невозможно.       Разве что разок закатить глаза. Одёрнуть за руку, пристыдить, вызывая лишь невинную улыбку нашкодившего ребёнка. Но не более.       Поэтому и сейчас он молчит, никак не выражая своего мнения на очередной бубнёж в сторону неуклюжего водителя телеги. Не комментирует предложение вырвать тому руки, чтобы больше не метался грязью в разные стороны, и с полным спокойствием заходит в тепло уютной таверны.       — Я не буду его догонять, слышишь? — прерывает затянувшуюся речь Аякса Дилюк, резво переключая своё внимание на подошедшую хозяйку заведения. — Добрый день.       — Привет, Тань, — сменяя былой гнев на яркую радость, Аякс помахивает её рукой.       Возможно, иногда Рагнвиндру хочется взять у него уроки «пустой головы», а не местного языка.       — Мальчики мои, вы сегодня поздно, — словно родная, Татьяна проводит их до одного из свободных столов, наблюдая за тем, как те усаживаются. — Я сегодня такой вкусный плов наделала! Хотите?       — С радостью, — перебивая громогласное «Да!» со стороны, Дилюк чуть заметно кивает и улыбается одними уголками губ.       Татьяна одаривает их одной из своих самых ярких улыбок, после чего упархивает к жаровне. Дилюк, по привычке, провожает её взглядом, приглаживая выбившиеся из хвоста пряди назад.       Те, не желая поддаваться, падают обратно на лицо, путаясь и мешаясь, и Рагнвиндр недовольно косится в сторону наблюдающегося за ним Аякса.       — Смешно тебе? — спрашивает, с трудом поднимая руки и переделывая причёску. Старается не выдавать, как ему некомфортно и больно от раны и парочки синяков, расцветших по разным участкам тела.       — Просто любуюсь, — в своей манере, продолжая подпирать щёку кулаком и безотрывно следя за чужими действиями.       Дилюк толкает его коленом, вызывая новую волну тихих смешков, но всё же отвлекая тем самым от себя лишнее внимание. Навалившаяся на него усталость не желает терпеть эти пусть и привычные, но уже приевшиеся шутки.       На удивление самого Рагнвиндра, обед, — поздний обед, поправляет он себя, — проходит в относительном спокойствии. Стоит еде оказаться на их столе, как активная фаза поведения его нерадивого приятеля спадает, и он просто наслаждается едой в тихих повседневных разговорах.       Как по привычке, уже устоявшейся в их дуэте, Апелинский учит Дилюка новым словам. Оглядывается, замечая что-то новое, чтобы сразу же наглядно продемонстрировать, либо же переводя на общепринятый, чтобы тот сразу мог провести ассоциацию.       Примерно на пятом слове Рагнвиндр выдыхается, прося перерыв в мозговом штурме, и почти сразу забывает обо всём, что было ему поведано минутой раннее. Разморенный тёплой едой, что тяжким, пусть и приятным грузом легла на желудок, он, кажется, вообще отключается от этого мира.       И Дилюк так бы и дальше витал в облаках, медленно попивая тёплый морс из своей кружки, если бы, до этого молчавший, Аякс внезапно не говорит:       — Постарайся в ближайшее время реже выходить из дома ночами, — и голос его снижается ровно до того, чтобы Рагнвиндр с большим трудом мог ухватывать каждую брошенную фразу.       — О чём ты? — спрашивает так же тихо, чуть склоняясь в сторону, чтобы лучше слышать.       Аякс, неоднозначно пожимая плечами, продолжает болтать свой морс по краям кружки.       — В местности часто стали видеть участников Фатуи, — говорит, осекаясь. Осматривает помещение, убеждаясь, что лишних ушей не прибавилось, и продолжает. — Проверяют всё. Говорят, слишком много бездновых тварей появилось. Вот и ищут их источники.       Склонив голову в задумчивости, Дилюк вспоминает о тех бумагах, что притаились в углу его комнаты. Обещает себе изучить их более подробно, разве что не нутром чувствуя, что они как-то со всем этим связаны. А после сжечь.       Если Фатуи, в самом деле, что-то здесь рыскают, то он ни в коем случае не должен вызывать подозрения.       — Что мне дела до каких-то Фатуи, — отмахивается Дилюк в притворной безразличности. Делает новый глоток и убирает руки со стола, чтобы одним телом не показать, что, в общем-то, дело есть. И ещё какое.       — Твоя правда, их дела нас не касаются, — Аякс потягивается, с хрустом в спине заваливаясь на стенку позади. Смотрит перед собой, чуть голову набок склоняет. — Но, может, эти беспорядки в обычных поселениях прекратятся с появлением нового Предвестника.       — Да какое мне дело… Что? — чуть громче положенного от удивления, сразу же себя осекая.       Благодаря всех Богов Селестии за то, что на них не обратили никакого внимания, Дилюк буквально склоняется над Аяксом с чуть ли не горящими глазами.       — Какой ещё новый Предвестник?       — Так ты чего, ближе к центру только об этом и судачат.       Нахмурившись, Дилюк вынужденно отодвигается, когда Аякс выпрямляется на месте. Тот разводит руками в стороны, демонстрируя тем самым, что сам не особо много чего знает про эту ситуацию.       Зато Дилюк понимает, что, несмотря на чужие слова и надежды, ничего лучше не станет. Ведь именно из-за этих самых Предвестников, вышестоящих, приближённых к самой Царице, и творится весь всевозможный хаос.       Под руководством оной, они творят излишек необдуманного, вгоняя даже собственный народ в канавы, заставляя задыхаться грязью и ужасом от одного только взгляда на фатуйцев.       Если в их стане прибавится на ещё одного… кто знает, к чему это может привести.       Кто знает, сможет ли сам Дилюк в таком случае узнать хоть что-то.       Заметив задумчивость на его лице, Апелинский в привычной для себя манере тычет того в плечо, привлекая внимание.       — Говорят, что он неплохой чувак, — с еле уловимой улыбкой. — Вроде молодой, полный энтузиазма.       — От «молодых и полных энтузиазма» ожидать можно только проблем. Посмотри на себя.       Дилюк надеется, что это звучит с укором, но Аякс лишь заливается громким смехом. Не опровергает, но и не соглашается — уводит тему на сегодняшний обед, отмечая, что Татьяна постаралась на славу. Со стучащей в висках болью ото всей этой ветрености в чужой голове, Дилюк может только согласиться.       Расплатившись с руки Рагнвиндра, они покидают таверну и выходят на улицу. Разморённый едой, Дилюк чуть ёжится от пронёсшегося мимо ветра. Жалеет, что, полный уверенности в сегодняшней погоде, оделся так легко, и в удивлении вздрагивает, когда на голову ему цепляют шапку.       Фыркает себе под нос, позволяя Аяксу поправить её края, но стянуть не пытается. Разболеться было бы очень плачевно в его ситуации.       — Куда теперь пойдём? — спрашивает Аякс, вновь ровняясь под шаг своего спутника.       — Не знаю, куда ты, а я собираюсь пойти и проспать сутки, — отвечает Дилюк в полной уверенности и нетерпеливых ожиданиях.       Ведь, по правде, стремится обратно в комнату он не столько потому, что ужасно устал. Любопытство, сжирающее его изнутри, не даёт покоя, разве что не выворачивая все внутренности. Дилюк еле как удерживает себя от перехода на бег, напоминая, что ни рана, ни лишние вопросы со стороны Апелинского ему не поспособствуют в скором получении ответов.       Не зря же он, в конце концов, столько перетерпел сегодня.       Однако от долгожданного его прерывает лёгкое касание под локоть, за который начинают придерживать. Вновь и вновь нарушая личные границы, словно это нормально; словно так и должно быть.       За полгода можно было привыкнуть к чужому теплу под боком. Благо, в этот раз его никуда не тащат за собой.       — Тогда позвольте мне отправиться с Вами, охраняя сон многоуважаемого господина Рагнвиндра?       И Дилюку впору бы отказать. Отмахнуться, ладонью в нахальное лицо оттащить от себя, напоминая о том, сколько раз он просил не приближаться так близко; не приближаться и вовсе. Сослать куда подальше, направиться дальше одному, ведь он приехал не для этого.       Ему нужны ответы. Ему нужна месть.       Друзья, напарники, хоть что-то близкое — табу, которое он клеймил на себе в первый день его долгого путешествия.       Однако сейчас, под чужим взглядом, рядом с кем-то живым; рядом с кем-то, кто из раза в раз напоминает, что и сам Рагнвиндр, вроде как, живой. Заставляя подражать хитрой, но весёлой улыбке, разве что не смеясь от абсурда подобных действий.       И отвечать в похожей манере:       — Если господин Апелинский не боится злостной клуши, то, так уж и быть, я предоставлю Вам собственную защиту.       Аякс заливается громким смехом, согревая им самое плечо, в которое утыкается, прячась, лицом. И Дилюк не выдерживает, подначивая ему более лёгким, но таким освежающим. Вдыхающим в себя вместе с воздухом что-то такое, что, думал Дилюк, он уже давным-давно потерял.       Потому что это самое сгорело всё в том же пламени в родовом поместье. Оставленное за спиной, но принявшее форму чего-то иного: леденящего, как самые буйный северные морозы, и текучего, как неспокойный водный поток. Заставляя цепляться, как за живительный глоток, в отрицании хватать в руки и банально бояться выпустить.       Это ненадолго, сам себя убеждает Дилюк. Совсем скоро он вернётся в родные края, с бравой и желанной победой.       А пока он может позволить себе забыть о тех несчастных документах, отмахнуться от злого ворчания домовладелицы и уснуть под тихий голос, слагающий сказки диких, незнакомых краёв.