Мондштат.

      Дилюк Рагнвиндр был «золотым ребёнком»: способным и умным, схватывающем всё налету. Гордость своего отца, наследник знатного рода, что ставят в пример того самого «идеального» семейства. Его смекалке и упорству завидовали, добротой и отзывчивостью восхищались, а стремление и настойчивость ставили в пример. Самый молодой среди капитанов, с гордостью носящий дар Богов на ремнях и готовый нести то самое правосудие во славу своего дорогого города.       Вместе с тем Дилюк Рагнвиндр был самым обычным ребёнком: с мечтами и желаниями подстать своему возрасту. Что собирал и сушил все необычные цветы, повстречавшихся на недолгих прогулках, и ждал каждый новый праздник, превознося их значимость до небывалых высот. Несмотря на воспитание, вместе с братом сбегал ночью по дереву у окна на незабываемые приключения, считая, что это — путь его становления героем.       Дилюк помнит параграфы учебников по этике, вкус пыли, когда на тренировках ему делали подсечки. Каждое нравоучение отца, что вкладывал в него частичку собственной души, дабы взрастить более достойного, чем он сам, человека.       Помнит так ярко, так отчётливо. Но отчего-то сейчас ему кажется, словно он всё это придумал: тренировки, учебники, праздники и цветы. Своего отца и брата.       Отставляя чистые стаканы обратно за стойку, Дилюк прикрывает глаза лишь на жалкие пару мгновение. Вслушивается с посторонние голоса посетителей, что даже в столь раннее для попоек время заполонили собой пространство, и просто пытается привести мысли в порядок. Вспоминает: своё имя, дорогу до дома, что ел сегодня на завтрак. А ел ли он сегодня что-то на завтрак? Он не помнит.       Кажется, сегодня он даже толком и не поспал. Ночное патрулирование на наличие новых порталов Ордена Бездны заняло слишком много времени, и вернулся Дилюк на винокурню лишь ближе к утру. Только и успел уложить голову на подушку, как уже было пора подниматься и идти в Мондштат.       Принимать заказы, разливать напитки, буквально терпеть слишком широкие улыбки посетителей. Улыбаться в ответ: несильно и ломано, лишь бы отвязались и оставили в одиночестве. Чужое дружелюбие претит, сводит челюсть, но Рагнвиндр принимает и отдаёт — столько, сколько может себе позволить. Лишь бы расположить, лишь бы вписаться в это отчего-то ставшее диким общество некогда родного дома.       Даже спустя столько времени после его возвращения — непривычно, чуждо. Совершенно не так, как он помнит. Или совершенно не так, как ему нужно?       — Сегодня вы выглядите особенно убийственно, господин Дилюк, — смешок со стороны привлекает внимание, но Рагнвиндру даже не хочется смотреть в его сторону. Он, почти не глядя, собирает услужливо принесённые бокалы и складывает их в деревянный тазик под столом — чуть позже разберётся со всем этим.       — Поверь, тебе не хочется знать, насколько, — всё же не удерживается от ответа Дилюк.       Слабость, накатившая на его тело, заставляет опереться локтями о барную стойку и кинуть взгляд куда-то в сторону зала. Обвести немногочисленных, но привычно шумных посетителей, краем сознания уловить мелодию, что тихой перебранкой струн пускает пришедший бард. Погрузиться в это тягучее умиротворение, чтобы банально не сойти с ума.       Одним движением руки Дилюк оправляет выбившуюся прядь и всё же смотрит на сидящего по ту сторону Кэйю: любопытного и внимательного, не сводящего внимания со сводного брата ни на секунду.       — Может, пора устроить выходной? — продолжает настаивать Кэйа, длинными пальцами перебирая обод стоящего перед ним стакана. Не алкоголь — берёзовый сок. Иного в подобное время ему бы здесь и не предоставили. Точно не Рагнвиндр. — Полноценный, знаешь. А то я переживаю, что ты быстрее спалишь это место, нежели выделишь пару минут на себя любимого.       — Я достаточно отдыхаю, если тебе интересно, — уже в сторону, отвлекаясь на деревянные балки, но вместе с тем внимательно слушая всё то, что ему говорят. Улавливает эти моменты, словно построенная ими двумя платина может в любой момент прорваться и потопить всё то хрупкое, что сумели возвести.       Страшно нагрубить, сказать что-то слишком колкое, надавить на больное. Оба, подражая друг другу, из раза в раз ходят кругами, ищут, как подступить. Но всё равно держат тонкую грань некой вражды.       Для других? Для себя? Дилюк не знает. Знает лишь то, что они не говорили, не обсуждали. И произошедшее хрупкой конструкцией нависает над ними, подпираясь странной молчаливой заботой и поддержкой через неуместные шутки и упрёки. Приняли, как должное, словно это — самое правильное.       Самое правильное — находиться по разные стороны дубовой стойки, смотреть так, словно один взгляд расскажет всё то, что таится на дне глаз напротив. И Дилюк смотрит, разве что не хмурясь от искреннего беспокойства, скрытого за пеленой натянутой улыбки настоящего актёра.       — Я про то, что иногда следует скрасить свой день или вечер в компании других людей, — Кэйа делает глоток, смачивает горло. Улыбается, когда подвигает стакан обратно, но одним жестом останавливает от добавки. — Хочешь, познакомлю с кем-нибудь? Ты удивишься количеству людей, что так яростно желают более тесно пообщаться с многоуважаемым мастером Дилюком.       На его слова Рагнвиндр хмурится. Смотрит в упор, демонстрируя всё своё пренебрежение, и отмахивается, наконец-то возвращаясь к работе.       — У тебя, я смотрю, — в привычной манере как можно более недовольно, подстёгивая и указывая на всю ту беспечность, с которой Кэйа проживает каждый свой день, — слишком много свободного времени, чтобы разбрасываться подобным бредом в мою сторону.       — На самом деле, нет. Но ради тебя я могу выкроить пару десяток минут, — со смехом, словно в очередной раз заигрывает. Монеты с тихим перезвоном ложатся на стойку прямо перед тем, как кавалерист поднимается на ноги. — Сейчас, увы, я действительно занят встречей наших дорогих гостей, но ты подумай и дай мне знать.       Альберих подмигивает, — Дилюк уверен, что он подмигивает, ведь уже давно выучил любые мимические повадки этого нерадивого, — и спешно, словно и правда торопится, покидает «Долю Ангелов». Дилюк не смотрит ему вслед слишком долго и хватается за очередной грязный стакан, чтобы сбросить его в общий таз и вынести на задний двор для помывки.       Регулируя напор воды из небольшого кранчика, Дилюк невольно задумывается, что, возможно, Кэйа в чём-то прав, и общения ему, столь нелюдимому в чужих глазах, на самом деле не хватает. Быть может, правильней будет попытаться покинуть зону комфорта, окунуться в привычную для других суету и попробовать подпустить к себе хотя бы кого-то ближе установленных самим Рагнвиндром рамок.       Нарушить их, как нарушил уже когда-то давно, внести на страницы памяти новые имена и знакомства — временные или долгосрочные, не так важно. И тогда, вполне вероятно, ему вернётся способность здраво мыслить; возможность банально жить, а не выживать изо дня в день в этом ставшем излишне запутанном мире. Взглянуть куда-то чуть дальше собственных рамок, разглядеть то, чего не может заметить за бесконечными счетами и прибавляющимися с каждым днём бумагами.       Отставляя чистый стакан в сторону, Рагнвиндр утирает лоб от пота. Смаргивает усталость и понимает, что бесполезно. Столько раз пытался подступать, вклиниваться в какие-то компании: старых друзей, незнакомых посетителей. Но всё словно было не тем. Слишком однообразно, слишком спокойно, слишком тихо. Привычно в рамках общества, правильно для якобы свободной и разгульной жизни. Одним словом никак.       За все годы, что он вернулся, лишь один человек смог хоть как-то привлечь его внимание: незнакомыми вселенными других миров на дне зрачков, пылким нравом и тревожной неусидчивостью в моменты, когда кому-то грозит беда. Путешественник и его спутница стали глотком свежего воздуха, которым Дилюк подавил и спешно выплюнул.       Всё равно не то. Неправильно: эта взбалмошность, неусидчивость, желание быть везде и всегда. Просто несравнимо с тем, что осталось где-то далеко в снегах чужого края.       С губ срывается вдох, когда Рагнвиндр поднимается на ноги. Ухватывает таз удобнее, прежде чем одной ногой открыть заднюю дверь таверны и пройти в полумрак рабочего помещения. Перед глазами мутит, голова кружится, и всё тело, кажется, в момент теряет ориентацию, кренясь в сторону. Если бы не подоспевший Чарльз, возможно, всё тщательно вымытое тотчас оказалось на полу.       — Мастер Дилюк, с вами всё в порядке? — с тревогой интересуется работник, лёгким подбросом поправляя таз в своих руках.       Дилюк отрицательно качает головой. Но, спохватившись, поспешно кивает.       — Я выйду на перерыв, — говорит, ухватывая сюртук с вешалки рядом. — Проследи здесь за всем пока что.       Чарльз не противится — не может, когда хозяин таверны в таком состоянии. Лишь желает приятного аппетита и скрывается с вымытым в зале. Рагнвиндр чувствует колкое и некомфортное смущение, но проглатывает его вместе с подступившим к глотке комком. Уже неважно, как выглядит в чужих глазах. Главное, что может выйти и немного проветрить голову.       Повторно покидая «Долю Ангелов» через заднюю дверь, Дилюк останавливается на пару мгновений и на пробу делает глубокий вдох. Улавливает запахи не высохшей после ночного дождя травы, свежей выпечки и каких-то цветов — кажется, аромат их доносится от самых ворот города. Одно это успокаивающе ложится на грудь, и, чувствуя блаженное спокойствие, Рагнвиндр направляется в сторону главной площади.       Сейчас у Сары, вспоминает он, должно быть не так много посетителей. Обеденное время, как правило, уже прошло, поэтому он может спокойно взять еды и вернуться в таверну. Идея закрыться в подсобном помещении и восстановить силы раззадорили и без того голодный желудок, и Дилюк уже более широким шагом направляется к своей цели, покорно кивая всем попадающимся на пути незнакомцам.       Чужая приветливость, поначалу даже пугающая, стала неотъемлемой частью проходящего дня, и Рагнвиндр уже больше по привычке послушно склоняет голову в ответ. Город, где каждый друг другу знакомый незнакомец, почти чуждый, но за столь долгое время — уже больше привычка, нежели принятие подобного расклада вещей.       Привычка, как и ранний подъём, как тишина, нарушаемая негромкими разговорами каждого первого. Как песнь птиц или мелодия случайного барда. Как тихое журчание воды в фонтане и набегающие со всех сторон ароматы свежести.       Привычка — это Мондштат. Простой и свободный, неизменный и проживающий почти натуральный день сурка из года в год. А потому, стоит лишь чему-то маленькому и незначительному изменить курс, это очень сильно бросалось в глаза. Как бросаются в глаза столпища фатуйских солдат, заполоняющих добрую часть площади.       Пораженный открывшейся картиной, Дилюк сам за собой не замечает, как останавливается и отступает за угол одного из ближайших домов. Больше по привычке, нежели от большого желания, сразу же беря себя в руки и вспоминая, где он и кто такой — здесь его явно не посмеют тронуть. Дилюк сейчас не вторженец в чужой стране, не налётчик на спешно расположенный лагерь. Обычный житель, как и любой проходящий мимо.       Однако что-то всё равно заставляет его остаться в стороне, продолжая бегать взглядом от фатуйца к фатуйцу. Осматривать до боли знакомую и столь ненавистную форму, краем уха вслушиваться в уже подзабытую речь. Хмурить брови лишь от осознания того, что те вновь прибыли в их город в таком количестве и так спокойно и нагло забивают собой всё пространство. Словно в этом нет ничего странного; словно им могли быть здесь рады.       Ведь чем это кончилось в прошлый раз? Ничем хорошим, вспоминает Дилюк, воспроизводя в памяти все те рассказы Путешественника о наглости тамошнего Архонта и его отношении к их личному божеству. Бессердечность и трусость, с которой те вынудили отдать Сердце, лишь ради одного им ведомого плана, всякий раз вспыхивают в груди жарким пламенем. Несправедливо, низко и отвратительно.       Абсолютно неприемлемо.       — Тоже напрягает, да? — голос со стороны звучит тихо, но несколько удручённо. Дилюк бы удивился, если бы местные жители не являлись всё такими же любителями потрепать языком.       — Что случилось в этот раз? — интересуется, как можно более спокойно оборачиваясь и обращая внимание на остановившегося рядом Хоффмана.       Тот ведёт плечом, — не знает, — и в задумчивости приподнимает глаза вверх. Размышляет, наверное, стоит ли вообще о чём-то рассказывать обычному жителю, не относящемуся к Ордо Фавониус как таковому.       Однако слава Дилюка шла впереди него, и стражник покорно выдаёт всё, что знает.       — Не уверен, но, кажется, очередная политическая делегация, — и вновь жмёт плечами. — Кажется, хотят в знак извинения и союза провести торговые пути между нашими городами.       Дилюк кивает, как если бы правда что-то понял, и тихо благодарит за предоставленную информацию. Этого вполне могло хватить, только вот любопытство подрывает с места, меняя курс от «Хорошего Охотника» в сторону штаба Ордо. Кажется, чтобы выяснить истинную суть происходящего, придётся ступить на почти вражескую территорию.       Джинн, знает он, расскажет ему — по старой дружбе или от факта невесть откуда взявшейся вины, не важно. Подруга детства никогда не утаивала от него происходящего и покорно излагала наипростейшую истину, зная, что может на него положиться.       Сейчас же вопрос стоит в другом — требует ли ситуация вмешательства непосредственно Дилюка?       Как бы ему хотелось, что нет. Пусть это до тошноты невозможное, вызывающее призрачные мурашки от воспоминаний, скопление чужеземных солдат — лишь всё та же вычурность соседнего государства, что не может обойтись без должного пафоса даже в самых элементарных вопросах. Очередная показушность, жить снежанцы без которой банально не могут, и дело, с которым те прибыли — жалкая попытка кинуть кость перемирия.       Неуместность сложившейся ситуации почти вызывает усмешку, но Дилюк давится ей, как и всеми мыслями, когда поднимается всё выше и выше. Когда скопление солдат при приближении становится только плотнее, а взгляды их, безучастно-смешливые, продолжают преследовать Рагнвиндра даже тогда, когда он уходит из поля зрения. Противно, мерзко, руки чешутся ото всего этого — хоть хватай клеймор и вступай в бой. Не может, не должен. Не здесь.       Дилюк топит в себе ненависть и неприязнь, недоумевает, для чего потребовалось столько солдат, и не без удивления улавливает шепотки о прибывшем Предвестнике. Мирные торговые переговоры с Предвестником и его личной армией? Даже звучит смешно.       Уже на подходе Рагнвиндр оседает на землю, имитируя перевязку шнурков на сапогах. Опускает голову низко, вслушивается в сторонние голоса и пытается уловить хотя бы что-то полезное перед тем, как вклиниться в заварушку непосредственным участником.       — Не понимаю, зачем нас вообще сюда отправили, — недовольным шепотком, захватывая внимание проходящего мимо.       — Пятый отдал чёткий приказ — следить, — с фырчанием, и владелец голоса оправляет съехавший капюшон. Должно быть, невероятно жарко.       — Вот уж и правда ребёнок.       Следить — за кем и для чего? Дилюк не понимает. Если всё это — лишь жалкое прикрытие, то он самолично на уши поднимет всех и каждого, выставляя недоброжелателей взашиворот из своего города. Если этого не могут сделать рыцари с их излюбленной тактикой выжидания и переговоров, сам Рагнвиндр не позволит врагам тесно обосноваться в столице и пытаться вести здесь свои дела.       Только через его труп Мондштат падёт под гнётом Снежной.       До этого размеренный, шаг его становится шире и увереннее. Дилюк не смотрит на местных стражников, — знает, что те даже не попытаются его остановить, — и спокойно проходит дальше, через двустворчатые двери буквально вторгаясь в штаб Ордо Фавониус. Хмурится, старается не смотреть по сторонам, дабы не выжигать очередную гноящуюся дыру в груди, и проходит прямиком туда, где слышатся голоса — кабинет Магистра.       Смех Кэйи разве что не проезжается по ушам, когда Дилюк подходит к дверям. Слушает благодарность Джинн в чём-то, — разговор, кажется, подходит к самому концу, — и стучит ровно три раза, из банальной вежливости. Знает, что его и без этого впустят, но всё равно имеет хоть какие-то знания о приличиях.       Ордо Фавониус — больше не его место, и вести себя здесь, как тому заблагорассудится, не позволяет банальное воспитание. Бойкость и смелость, с которой до этого Дилюк врывался в абсолютно каждый кабинет, меркнут на фоне прошедших годов, но даже с этим он позволяет дёрнуть ручку чуть сильнее положенного, тотчас ощущая, как и без того ослабленное тело кренится назад под натиском встреченного импульса с обратной стороны.       Мгновение, и он бы упал прямо так, на мраморный пол спиной, если бы не выработанная реакция, благодаря которой пальцы резво ухватились за край белого дерева. На вдохе переводит дыхание, понимая, как глупо мог бы выглядеть сейчас в глазах не только старых друзей, но ещё и потенциальных противников, и с некоторым раздражением вскидывает голову, устремляя взгляд перед собой.       Лишь затем, чтобы в тот же миг захлебнуться в бездновой пропасти.       Подобно злой шутке, разыгрывая больное воображение, перед ним возникает образ прошлого: непрошенный и совершенно неожиданный в реалиях этого, далёкого ото всего прожитого мира. Всё такой же лохматый, словно и не причёсывался никогда, с глубокими морями на дне безликих глаз. С веснушками, что, как и всегда в летний период, щедро осыпали его щёки и нос. Словно забытый, но напомнивший о себе в самый неожиданный момент — тогда, когда уже и не надеялся вновь.       Теплота, растёкшаяся в груди, сверкнула в свете солнца красным агатом серьги. Но улыбка, уже было дрогнувшая на уголках губ, потянулась вниз, стоило только взгляду пасть на маску Фатуи, запутавшуюся в рыжих кудрях.       Прямую спину прошибает по самому позвоночнику, когда Дилюк осматривает стоящего перед ним: в знакомой по прошлому форме (словно сшита на него), с логотипами ненавистной организации. И висящем Глазом Порчи, что чёрной тенью поблёскивает на фоне Глаза Бога.       — Даже столь значимая в Мондштате фигура, как молодой господин Рагнвиндр, пришёл на эту встречу. Какая честь! — знакомый голос режет острее ножа, и Дилюк невольно хмурится, проглатывая все чувства вместе со вставшим поперёк горла комом.       — Как жаль, что мне уже пора уходить, — Аякс, нет, Предвестник, поправляет себя Рагнвиндр, делает учтивый поклон в сторону Джинн. Но чувствуется, словно не сводит взгляда с незваного гостя, даже когда тот не пытается смотреть в его сторону. — Надеюсь на дальнейшее сотрудничество. Я зайду чуть позже, чтобы услышать Ваш окончательный ответ.       Дилюк разве что не прирастает к двери, когда мимо него проходят. Игнорирует дрогнувшее сердце, стоит лишь на мгновение уловить знакомый аромат, и смотрит перед собой: на мягкую ткань штор в пол, широкое окно, тёмное дерево стола, сложенные друг на друга пожелтевшие на солнце листы документов. И словно сквозь них, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что поможет восстановить дыхание и привести вмиг ставшие вязкой жижей мысли в порядок.       Ведь невозможно — поверить в подобное. Словно жизнь, желая его окончательно добить, подложила такую не смешную, гадкую шутку. В очередной раз показывая и доказывая, что он, Дилюк, иного не достоин.       Лишь разрушаться, самоуничтожаться и ненавидеть. Всех и каждого; себя самого.       — Дилюк? Что-то случилось? — голос Джинн ложится на плечи мягкой встревоженностью, возвращая утерянное сознание обратно в штаб.       Рагнвиндр промаргивается и всё же смотрит на подругу более осознанно.       — Я услышал… — начинает, но спохватывается, наконец входя в кабинет и прикрывая за собой дверь. Отрицательно качает головой на предложение сесть и остаётся близ выхода, стараясь не выдавать внутреннюю встревоженность. — Я услышал о внезапных гостях. Решил прийти и уточнить, всё ли в порядке.       — Настолько нам не доверяешь? — Кэйа пытается шутить, даже легко смеётся, но Джинн быстро осекает его несильным ударом в плечо.       Обходя несносного подчинённого и усаживаясь в кресло за широким столом, Джинн ведёт плечом в жалких попытках хотя бы немного расслабиться. Отмахивается одним движением руки, мол, ничего особенного, и взглядом ведёт к дверному проёму, где уже показались любопытные глаза Лизы.       — В знак извинения за предыдущие инциденты… Вы понимаете, о чём я, — Гуннхильдр обращается уже не только к Дилюку, но и к любопытному библиотекарю, что поспешила выслушать последние новости по первому зову очищения Ордо от нежелательных гостей. — Снежная предлагает наладить торговые пути через порты, и поэтому прислали Одиннадцатого предвестника, дабы он уладил все вопросы.       — Выглядит так, словно они отмахиваются от нас, чтобы подползти как можно ближе, — выражает мысль Лиза, свободно проходя вглубь кабинета и не переставая стучать столовыми приборами и чашками у дальнего столика.       Дилюк без интереса оглядывает чайный сервиз, расположенный под ловкими руками Минчи, и вновь смотрит на Джинн. Та, что не удивительно, не выражает ничего, кроме как вселенскую усталость.       — Я тоже так думаю, — соглашается Магистр и всё же в бессилии опадает на спинку кресла. — С другой стороны, не вижу причин отказывать им в этом. Разве что изменить условия…       — Я бы отказался, — Кэйа пожимает плечами и с обворожительной улыбкой благодарит Лизу за предоставленный чай. — После ущерба, что они успели нанести нам и продолжают наносить, было бы правильно не пускать их даже через границы.       Когда Лиза подходит к Дилюку, тот точно так же, с тихой благодарностью, принимает из её рук чашку. Но не торопится делать глоток. Кажется, поступи он так, его вывернет наизнанку здесь и сейчас.       — Нам не нужен международный конфликт, — осекает кавалериста Джинн. — Когда Чайлд Тарталья вернётся, мы выставим свои условия. Это поможет нам держать их в узде и не давать мысли о лишнем движении.       Рагнвиндр, правда, старается мысленно переварить всё, что они обсуждают, но на каком-то моменте ловит себя на том, что совершенно не понимает ни единого сказанного слова. Они, перемалываясь в единой ком, становятся чем-то чужеродным и незнакомым. Словно вновь попал в незнакомую страну, где весь язык — чужой. И он здесь тоже чужд.       Мысли его то и дело возвращаются к жалкому осознанию того, как сильно он ошибался. Как им, Дилюком, помыкали, а он не замечал, ослеплённый незнакомыми чувствами. Потонув в одиночестве, позволил водить себя по кругу, уводить от истины и тонуть, день изо дня захлёбываться в том, что ему никогда не принадлежало.             «Слышал? Говорят, скоро появится новый Предвестник»             «Сам ведь никогда не спрашивал»             «Что бы не случилось — я буду рядом»             «Я помогу»       Обрывки фраз звучат в голове, перебивают друг друга, не дают и вдоха лишнего сделать. Дилюк искренне пытается вслушиваться в заполнившие кабинет голоса и перебранки, отвлекаться, но чашка в его руках всё же дрогает, своим звоном привлекая всеобщее внимание обратно на себя.       — Всё в порядке? — Джинн выпрямляется и разве что не встаёт, чтобы подойти к нему. — У тебя лицо бледное.       — В порядке, не переживай, — слова наждачкой режут по горлу, звучат жалко и слишком слабо для такого, как он, заставляя невольно прокашляться.       В пару шагов Дилюк подходит ко столу, как можно более аккуратно ставит на него свою чашку. Надеется, что подрагивающих ладоней никто не замечает, и смотрит на Гуннхильдр со всей напускной уверенностью.       — Сообщи, если с этим понадобится моя помощь. Даже если вы считаете, что сами справитесь, — говорит, стараясь поддеть сводного брата, но даже не смотрит в его сторону — знает, что не сможет спрятать от того поднимающуюся тревогу.       Дилюк кивает на чужое согласие и спешит покинуть кабинет и штаб Ордо Фавониус как можно скорее. Старается идти прямо, не торопиться, но ноги, словно не слушаясь, то и дело оступаются, подводя своего хозяина. Руки, подвергаясь тремору, сжимаются в кулаки в жалкой попытке унять переходящую во всё тело дрожь.       Вдох, выдох. Он должен успокоиться. Он сможет пронести данность через себя, как и всё до этого.       Пусть на это и нужно время. Сейчас же Рагнвиндру просто необходимо побыть одному. Именно поэтому, сообщая Чарльзу о том, что сегодня «Доля Ангелов» остаётся на нём, Дилюк хватает притаившийся в углу клеймор и следует к выходу из города. Буквально проносится мимо всех скопившихся на улочках Фатуи, отмечая, что количество их заметно поредело — видимо, разошлись по углам до следующего приказа. Не важно. Важно то, что Дилюку нужно как можно скорее вернуться на винокурню и привести всю полученную информацию в порядок.       Дорога до «Рассвета» сопровождается неукротимым потоком мыслей, где Дилюк сопоставляет годы, прожитые в Снежной, на новую информацию. Где незнакомый мальчишка, казавшийся счастливым стечением обстоятельств, принимает маску скрытого хищника с окровавленной пастью. Где всякая помощь — отвод глаз, лишнее препятствии, а слова поддержки — действенный способ втереться в доверие и полностью подчинить себе неразумного и глупого чужеземца.       И он ведь повёлся! Дал обхитрить себя, позволил надурить. Погрузился в эту сказку с головой до пят, позволяя вертеть своими чувствами так, как будет угодно самой Царице. Чтобы не выведал, чтобы не помешал. Не подобрался слишком близко, не раскопал то, что другим видеть было не дано.       Идеальный план, где единственный оставшийся в дураках — это сам Рагнвиндр.       От обиды сводит челюсть, дёргается плечо. Печаль и скорбь сменяются непомерными гневом и ненавистью: на себя, на Фатуи, на Аякса. А звали ли его так? Или это очередная уловка, чтобы подступить как можно ближе?       Чайлд Тарталья. Одиннадцатый Предвестник. С ума сойти можно, насколько Дилюк оказался слеп.       Если бы тот появился прямо сейчас перед ним, Рагнвиндр не выдержал бы — набил ему лицо. Перемолол все кости, превратил в жалкий отголосок некогда человека. Потому что нельзя так — привязывать к себе, чтобы после переломить позвоночник и лишить возможности банально идти вперёд. Нельзя, думает Дилюк, сломать то, что и без того было переворошено в мясо.       Но он справился. Чёртов Предвестник осилил эту задачу.       Лазурит под тканью рубашки жжёт кожу, клеймит новым шрамом, и Дилюк невольно кладёт ладонь на место над ним. Сжимает, тянет, но не имеет возможности сорвать — злиться лишь сильнее, понимая, что в таком состоянии он не сможет показаться на винокурне. Поднимет лишний раз на уши всех непричастных, заставит волноваться Аделинду. Именно поэтому, борясь с эмоциями, сворачивает на тропу дальше — туда, где давно забытым грузом лежат старые руины.       Место, в которое не ходят ни путники, ни торговцы, ни даже члены гильдии искателей приключений. Потому Дилюк уверен, что именно здесь сможет найти хоть какого-нибудь врага. Ещё лучше — нескольких. Чтобы точно смог выпустить всё то, что неподъёмным камнем легло на его плечи. Чтобы хоть немного легче, чтобы воздуха хоть глоток.       Отколотые камни мёртвым прахом хрустят под ногами, впиваются острыми концами в высокую подошву. Дилюк снимает клеймор с ремней и крепко ухватывает перемотанную рукоять пальцами. Смотрит перед собой побитым зверем, выслеживает хотя бы одного случайного соперника. И впивается взглядом в снующего из стороны в сторону Стража Руин.       Не подкрадываясь, не церемонясь — Рагнвиндр прямым ходом шествует в сторону своей цели. Бегло осматривается на наличие иных и с удовлетворением отмечает, что они остались один на один. Лишней мороки со внезапно подошедшим из-за спины не будет. А если нужно, когда закончит, уйдёт глубже и найдёт ещё одного противника.       Страж, словно почувствовав чужое присутствие, с противным скрежетом оборачивается в его сторону. Сверкает своим золотистым ядром, шум в корпусе почти приказывает бежать, но Дилюк это предупреждение пропускает мимо себя и пускается в бег, резво сокращая расстояние.       Сражаться со старыми механизмами — почти самоубийство, но Дилюк не против назвать себя тем самым самоубийцей. По крайней мере сейчас, когда кровь кипит от непрошеных мыслей, а единственное желание — разнести всё в щепки. Кого угодно или что угодно — не важно. Важно то, что ему банально нужно принести жертву на алтарь своей жизни. А чужую или свою уже не так важно.       Заточенное лезвие клеймора с противным скрежетом полосит по ржавому корпусу. Металл под металлом звенит, осыпается мелкой крошкой на землю, но не даёт пробиться. Рагнвиндр скалится, когда нога гиганта приподнимается над его головой, и чудом уходит в сторону.       Пламя обволакивает лезвие от ладоней и дальше, плавит железо, разрушает старые покрытия. Страж в незнакомой человеку манере ревёт: гневно, недовольно, почти болезненно. Крутится вокруг своей оси, неуклюже и неповоротливо, пытается ударить то рукой, то ногой — всё тщетно. Человек, такой маленький на его фоне, ловко уходит ото всякой атаки, не давая и секунды опомниться.       Взбешённый, Страж размахивает конечностями: вправо, влево. Сокрушается в противном скрежете, когда Дилюк, увернувшись, останавливается чуть в стороне. Тот дышит ртом глубоко и часто, пытаясь перевести дыхание. Перед глазами от усталости, недосыпа и недоедания двоится, силы, подпитываемые до этого эмоциями, медленно его покидают. Нужно бежать, понимает он, но лишь крепче перехватывает оружие в пальцах, вновь и вновь примечая следующий шаг.       Возможно, он поторопился. Возможно, Дилюку стоило ещё несколько раз задуматься прежде чем идти в бой. И тогда бы он, в попытке подняться с колен, не осёкся, запинаясь об обломок некогда колонны. Не упал на спину, выбивая весь дух. И замечая готовящегося к прыжку Стража.       Жертвой, что он возложит на собственный алтарь, станет он сам — так глупо и бессмысленно, словно и незачем. Но, может, будь Дилюк не таким уставшим, полностью вымотанным и опустошённым, он хотя бы на мгновение задумался о том, что всё это — неправильно.       Однако сейчас он лишь прикрывает глаза, оставив жалкую попытку банально подняться. Сил всё равно не осталось. Остаётся тешить себя жалкими надеждами и неуместными оправданиями.       Страж напротив кряхтит и скрепит, почти пружинит ногами, и Рагнвиндр как наяву видит этот прыжок — принимает его, как и свою участь. А потому удивляется, когда противник его, как от ударной волны, отшатывается назад. Как ядро, искрясь золотыми молниями, пищит подобно подбитому зверю. А сам Страж, в последней попытке взмахнув огромными лапищами, всё же заваливается на спину.       Затем — тишина. Дилюк разве что слышит своё дыхание, смотрит на недвижимого робота. Всё же находит в себе силы подняться на ноги, придерживаясь за оружие сделать пару шагов, чтобы убедиться — ему помогли.       В ядре, безжизненно потухшем, торчит поломанная от падения стрела.       Дилюк выдыхает через нос, опирается на клеймор обеими руками. Коротко осматривается по сторонам, ведь нет — не случайно. Кто-то целенаправленно помог ему, не дал пасть от такой поистине глупой смерти. Словно знал, что он будет здесь, что подвергнет себя опасности.              Словно знал, что ему будет нужна помощь.       Поэтому, когда за спиной слышатся лёгкие шаги, Дилюк не удивляется. Лишь проглатывает колкое раздражение, невыносимую обиду невесть на кого, и незаметно скалится, сжимая рукоять до побеления костяшек.       — Ну что? Правда, моя меткость стала только лучше за это время? — лицо Аякса появляется в его поле видимости так же внезапно, как и выпущенная в Стража руин стрела. Дилюк не хочет на него смотреть, но всё же смотрит — и чувствует, как умирает в этот самый момент.       Потому что улыбка, такая знакомая и родная, ложится на самое сердце колющим теплом. Потому что нос щурится в привычной для глаза манере, и смотрит он так, как один только Аякс может; так, как никто и никогда не смотрел на Дилюка. Тот не позволил бы. Это было бы банальное кощунство и неуважение к его чувствам.       Однако всё это, напоминает сам себе Рагнвиндр, ненастоящее — придуманное им самим, чтобы потешиться в нужности. На самом деле лишь иллюзия, в которой он себя запер и теперь не знает, как выбраться, чтобы не распасться на атомы окончательно.       Именно потому, отворачиваясь, Дилюк смаргивает наваждение. Выпрямляется, отмечая, что дыхание его пришло в норму, и, так и не убирая меч в ножны, резво разворачивается. Делать ему здесь больше нечего. На день приключений хватило с лихвой. Остаётся только вернуться на винокурню, привести себя в порядок и заняться работой, чтобы опустошить мысли и тело окончательно.       Незваный собеседник его, кажется, не разделяет этого желания: становится сбоку, выравнивает шаг. И буквально преследует.       — Даже не похвалишь меня? — голос Аякса разрезает тишину руин, отскакивает от разрушенных стен и рёбер самого Рагнвиндра. — Я, между прочим, жизнь тебе сейчас спас! И где моё спасибо?       Дилюк не смотрит, не слушает — ничего, что могло бы спровоцировать хоть на что-то. Считает в уме до бесконечности, надеясь, что это поможет отвлечься от чужого голоса, и смотрит исключительно перед собой. Скоро всё закончится, это пройдёт. Он переживёт.       — Неужели у вас, в Мондштате, не знают, что такое банальная вежливость? Не помню, что молодой господин Рагнвиндр был настолько неблагодарным. Это же не свойственно аристократам, нет?       — Бездна тебя дери, может, ты просто свалишь? — не выдерживает Дилюк, выплёвывая это сквозь крепко сжатые зубы. Пытается, он правда пытается держаться, но с каждым пророненным словом со стороны чувствует, как по новой закипает, а желание разгромить что-то ещё слишком сильно бурлит по венам и дальше.       Сбежать, уйти, не видеть. Не смотреть в глаза того, кто, обогнав, встаёт прямо перед ним, не давая прохода. Что угодно, лишь бы подальше отсюда, как можно дальше от этого человека. От этого чудовища.       Дилюк предпринимает попытку обойти, но и её пресекают. Хмурится, откровенно злится и смотрит на Аякса со страшным недовольством. Если бы можно было — сжёг одним только взглядом.       — Я понимаю, что заставил так долго ждать, но неужели ты из-за этого настолько сильно дуешься? — Апелинский грустно хмурится, чуть склоняется, заглядывает в самое лицо. Щенячьи повадки, до этого умилявшие, сейчас выводят из себя, и Дилюк не выдерживает — толкает того в плечо, освобождая дорогу.       — Я не желаю иметь ничего общего с треклятыми Фатуи, понял? — в самое лицо, отталкивая от себя ещё дальше и следуя по заросшей тропинке уже в более быстром темпе. Мгновение — и он не выдержит.       Клеймор в руках неприятно тяжелит, тянет к земле, но Рагнвиндр выдерживает всю слабость и беспомощность в этот момент. Не должен показывать всё это перед потенциальным врагом, что может прямо сейчас вонзить нож в спину. Невольно прислушивается, заверяя сам себя, что это — акт безопасности, а не какой-то жалкой надежды, что теплится на самом дне и не может найти выхода.       Не нужны ему объяснения, оправдания. После стольких лет ожидания — уже ничего не нужно. Точно не теперь, когда за маской самого дорогого оказался злейший враг.       Не хочет, не нужно, но останавливается, когда чужая рука настойчиво ложится на его плечо. Аякс не даёт ступить и шага дальше, поворачивает к себе, смотрит, смотрит, смотрит.       — Я понимаю, как это выглядит, но послушай, Дилюк, — с мольбой, тихо, внушающе. Когда-то бы помогло, и это когда-то противно воет где-то за спиной Рагнвиндра, само просит, само молит. Дилюк почти готов поддаться. — Я боялся, понимаешь? Зная, как ты относишься к организации в целом, тем более к Предвестникам, как я мог так просто прийти к тебе и сказать, эй! Смотри, я чёртов Одиннадцатый! Разве ты принял бы?       — Принял или нет, какая уже разница? — дёргаясь, вырывая руку. Шаг назад — как попытка защититься и не слушать.       — Я знаю, что это неправильно, но мне тогда казалось, что это — единственное, что я могу, — шаг вперёд, в настойчивости, завладевая вниманием. — Банальный страх того, что ты тотчас обвинишь меня в обмане и предательстве, не позволяли раскрыть всех карт.       — Так разве ты не тот самый обманщик и предатель? — и не удерживается от горькой ухмылки.       Аякс хмурится, закусывает нижнюю губу. Пытается подобрать слова, сказать хоть что-то ещё, чтобы переубедить, объяснить, но Дилюк не желает слушать — отступает дальше, сбегает. И сам боится, и сам не понимает, теряется. Ему нужно всё обдумать, не под эмоциями, не на горячую голову. И потом он решит, взвесит, придёт к решению.       Позже, не сейчас. Сейчас не может совладать со всеми свалившимися на голову эмоциями.       Не может, а потому и закипает, когда его в очередной попытке ухватывают за руку. Вспыхивает, подобно элементальному пламени на лезвии меча, и вкладывает в удар всё скопленное раздражение — плотно сжатым кулаком в самое лицо. Не щадит и не сдерживается, но всё равно пугается, когда из разбитого носа начинает хлестать кровь.       Кровавые брызги мешаются с россыпью веснушек, крупными каплями стекают вниз, через губы по подбородку, пачкая тёмные ткани рубашки. Испуг и удивление в глазах напротив прошибают не хуже холодной воды, и Дилюк, сам того не контролируя, вновь отступает. Уже больше в ужасе от собственного импульса, от того, что вновь, поддавшись эмоциям, причинил боль тому, кому не хотелось.       Не хотелось. Правда не хотелось — не сейчас, когда точно не знает, кто перед ним. Знает, думает Рагнвиндр, и осознание этого лишь сильнее встряхивает, выворачивает из кожи вон, заставляя трусливо бежать. Всегда бежать, спасаться, прятаться от собственных поступков.       И, возможно, этот побег точно так же был бы успешным, если бы спохватившийся Аякс не предпринял очередную попытку остановиться — более удачную, буквально сбивающую с ног. Подсечка прошла ровно под коленями, выбивая опору и повалив наземь не ожидавшего подобного Дилюка.       Выдохнув весь воздух, Рагнвиндр поднимается на локтях и уже переворачивается, чтобы в изумлении взглянуть на Аякса, но лишь болезненно скалится, стоит чужому телу придавить его спиной к не высохшей до конца земле. Дилюк хмурится от неприятных ощущений, чувствуя острый осколок, пробравшийся под выбившиеся от пройденных перепалок одежды и впившийся в таз.       И ощущая тёплые капли, капающие на его щёки — кровь склонившегося над ним Аякса.       — Прекрати это и отпусти, — цедит Дилюк, упираясь ладонями в предплечья Апелинского, пытаясь таким образом оторвать те от себя.       — Пока ты не выслушаешь — не отпущу, — напирает, игнорируя текущую кровь. И болезненно охает, когда тяжелая подошва падает ему на низ позвоночника, выбивая вместе с этим весь дух и заставляя ослабить хватку.       Воспользовавшись моментом, Дилюк оборачивает положение в свою пользу, меняя позиции и придавливая уже Аякса к сырой траве. Фырчит, стряхивая выпавшие из хвоста пряди, и смотрит на распростёртого под ним с явным недовольством.       Весь в собственной крови, прилипшей грязи и листве, растрёпанный. Аякс глубоко дышит через рот, смотрит с не меньшим упорством, точно так же хмурится. И сам злится, подхватывает чужое настроение. Только это призывает к совести, которой Рагнвиндр не поддаётся.       Упирается ногой в землю, хочет подняться, убежать, пока у Апелинского нет на это возможности. Почти пользуется побитым состоянием вроде как противника, но всё равно скалится, стоит тому с силой ухватиться за запястья. Тянет на себя, призывает сесть обратно, сам приподнимается, чтобы нос к носу, глаза в глаза. Обескураживая и выбивая дух окончательно.       — Послушай меня, — обжигая словами кожу, разрезая сердце иноземной речью. — Просто послушай, пожалуйста, Дилюк, я не так много прошу у тебя. Выслушай, а потом будешь решать, заслуживаю ли я твоего прощения или нет.       Дилюк щурится, делает несильную попытку вырваться. И вовсе замирает, глядя в ответ, одними глазами сообщая о том, что он слушает. Что попробует.       — С самой первой нашей встречи я и не нёс каких-то корыстных целей. Я просто хотел помочь и помог. Ты просто показался мне интересным, и я искренне хотел с тобой сблизиться. Я не знал, кто ты и что делаешь в нашей стране, не знал, что привело тебя в город и не пытался выяснить, считая, что ты сам расскажешь мне, если того захочешь.       Нехотя, но Рагнвиндр вспоминает первые дни, недели и месяцы. Моменты, когда ему, по собственному глупому желанию, отчего-то помогали. Когда сам позволил этой помощи пасть у ног, принимая её как нечто должное. Нормальное. Естественное. Безо всякого подвоха, словно так и нужно было для чужеземца в далёкой от дома стране.       Жмурится на мгновение, но всё же слушает: про то, как Аякса отдали на службу родители. Как он вступил в ряды, сам того не желая, даже не зная, что его там ждёт. Сражения, долгожданная свобода чувств — не более.       — Я узнал о твоей цели случайно, — медленно, вкрадчиво, чтобы ни одно слово не прошло мимо. — На одном из патрулирований близ разбитого лагеря. Я видел, как ты незаметно выкрадывал документы, которые позже оказались в твоей сумке. Я знал, что у тебя есть что-то против Фатуи, но никогда, слышишь? Я никогда не говорил кому-то о том, что знаю об этом. Знаю о тебе.       Дилюк громко выдыхает через нос, смотрит куда угодно, но только не на Аякса. Словно только это поможет ему сбежать ото всего того, что сейчас происходит. Что накрывает его ударной волной, выбивая почву из-под ног.       Знает, что не должен, но не может иначе. Что-то неприятно ворошится под кожей, кричит в спину о том, что неправильно — банально слушать, пытаться понять. Но слушает, понимает. Верит. Хочет верить во все слова, даже если это — сладкая ложь, чтобы вновь и вновь обводить его вокруг своей оси, играть и потешаться.       Пальцы невольно дёргаются, вновь сжимаются, но не отталкивают. Глупость, понимает он. Теперь уже всё не важно, так для чего продолжать играть этот спектакль? Чтобы всё же изловить, привести обратно? Слишком надуманно и неправдоподобно. Прошло много времени с того инцедента. За эти годы, пока ничего не происходило; когда Дилюку уже посчастливилось повторно встретиться с Дотторе. Был ли во всей этой лжи смысл?       Не было, думает, и вместе с этой мыслью что-то в лёгких расцветает всё той же дурной надеждой, от которой как бы ни хотелось — не сбежать.       — Почему я должен верить всему этому? — хрипит, всё же поднимая глаза. Пытается хмуриться, но чувствует, как слабеет с каждым последующим словом.       — Ты можешь не верить, — соглашается, а рука, до этого крепко сжимавшая чужую, поднимается к его лицу. С заминкой, словно ждёт отторжения, но всё же убирает алые пряди за ухо, приглаживает, чтобы не мешались. — Можешь повесить все свои неудачи на меня, обвинить во всём, что когда-либо шло не так. Я приму это всё.       — И даже не попытаешься опровергнуть?       Смешок выходит хриплым из-за разбитого носа, но улыбка, широкая, кажется искренней. Дилюк обводит её одним взглядом, старается запечатлеть под веками и вспоминает, что ничуть она не изменилась — для него никогда не менялась.       — Не попытаюсь, — говорит, приближаясь к открытой щеке и оставляя мазанный кровью поцелуй. — Но буду пытаться изменить твоё мнение обо мне каждый последующий день.       — Слишком громкое заявление для того, кто является непосредственным Предвестником, — намекая на постоянные разъезды, Дилюк сдаётся: прикрывает глаза, принимает чреду коротких поцелуев по коже. Чувствует, как сердце, до этого неспокойное, заводится по новой, погружая в ворох забытых нежности и обожания.       Недоверие кошкой скребётся где-то под рёбрами, но всё это утопает под мягкими, больше неуверенными ласками со стороны. Дилюк плавится, принимает и признаёт полное поражение — потому что иначе с этим человеком не может.       Ведь знает, прекрасно понимает, что не врёт — никогда ему не врал. Видит на дне безликих глаз, чувствует в каждом неловком прикосновении. Аякс не был хорошим актёром — лишь показушным клоуном, не способным удержать лицо. Возможно, эдакая искренность в чувствах и эмоциях позволяла чувствовать себя в безопасности, находясь рядом.       Как и сейчас, переставая крепко сжимать пальцы в кулаках, полностью расслабляясь в руках сидящего на земле.       — Твоя правда, — признаётся, продолжая невесомо перебирать волоса на шее сзади. — Но всякую свободную минуту ты будешь видеть меня в окне своей винокурни. Я буду доставать тебя своим лицом до того момента, пока ты не устанешь и не простишь.       — И только после этого ты, наконец, отстанешь от меня? Звучит как самая большая глупость.       Дилюк приподнимает брови, чуть прогибаясь назад и заглядывая Аяксу в лицо. Губы колет от поступающей улыбки, какая всегда приходила в моменты подобным высказываний, но Рагнвиндр удерживает себя от неё. В неуверенности, в желании подначить, раскрыть оставшиеся карты.       А потому замирает, когда прохладные от влаги ладони ложатся на его чрезмерно тёплые щёки, чуть сжимая и вынуждая безотрывно смотреть на себя.       — Самая большая глупость — влюбиться в твои глаза с первого взгляда на них.             «Твои глаза. Мне кажется, мы похожи»       Грудную клетку прошибает самой настоящей стрелой — подобно той, что побитым осколком покоится в ядре Стража Руин. Дилюк коротко вздрагивает от пророненных слов, от подобного внимания, от всего того, что видит в глазах напротив. И в очередной раз тонет — теперь окончательно, без возможности выбраться.       Сам поддаётся вперёд, притягивая Аякса к себе за плечи. Больше неуверенно мажет по его губам, собирая вкус крови, не напирая. Даёт время — себе, самому Апелинскому, лишь затем коротко ведёт кончиком языка, ощущая металлический привкус. И пропадая.       Не грязно, не пошло, безо всего того, что присуще второсортным романам — им этого не нужно. Им нужно неуловимо, почти не касаясь, впервые пробуя друг друга. Так, как могут только они и только друг для друга: тихо и безмолвно, вкладывая в это всё то, что хотелось бы выразить словами. С опаской, как будто столь желанный мираж, что по одному мгновению может испариться и оставить после себя лишь болезненное воспоминание.       Дилюк приоткрывает рот, поддевает нижнюю губу Аякса, а сам невольно дёргается от дрожи по позвоночнику, когда Апелинский отвечает тем же: передними зубами по еле уловимого покалывания. Хочет ответить той же монетой, но не находит в себе храбрости — лишь ещё раз касается в еле уловимом прикосновении, наконец-то отстраняясь и рассматривая лицо перед собой.       Выдыхает: громко, протяжно. Осматривает смазанную кровь, вспыхнувшие новым светом морские бездны. И поднимает руку, в неловком жесте убирая размазанные подтёки с бледной кожи.       — Извини, что вспылил, — тихо, больше нехотя. Дилюк хмурится, задевая выпирающим швом на перчатке подсыхающую корочку, и старается не смотреть в глаза.       — Эта вспыльчивость — второе, что так сильно мне понравилось в тебе, — со смехом, перехватывая за запястье и оставляя новый поцелуй на коже между рубашкой и перчаткой — там, где проступают неровные края старых шрамов.       Дилюк представлял это не так: воссоединение, признание в целом. Все те мысли, что роем кружились над его головой в стране вечного холода, внезапно обрели совершенно иную, незнакомую форму. Такую долгожданную, желанную все эти годы, что можно и смириться.       Без красивых слов, без громких признаний, совершенно растрёпанные и перемазанные в грязи и крови. Наверное, думает Дилюк, только на такое они и горазды: вспоминая совместное прошлое, иная картина никак не шла в его воображение. Лишь нечто несуразное, переломанное и вызывающее всеобщее возмущение, несмотря на все попытки разума достучаться что до одного, что до второго.       Убирая выбившиеся пряди чёлки, Дилюк открывает чужой лоб, рассматривает всё лицо. Кончиками пальцев задевает неугодную алую маску, но не противится, не кривится как часами ранее — теперь кажется, что её нахождение здесь такое же правильное, как и весь Аякс в целом.       Мысль эта, странная, почти кривит сознание, но Рагнвиндр принимает её. Принимает всё, что узнал сегодня, склоняясь к бледному лбу и оставляя короткий поцелуй.       — С возвращением, — говорит, утопая в знакомом запахе и крепких объятиях.       — Я дома, — горячим вздохом в шею.              Знакомство с Аяксом становится самым странным событием в первый день Дилюка в Снежной. Этот отчасти высокомерный, громкий и активный ребёнок разве что не сводил с ума, вводил в недоумения своим поведением, обескураживал брошенными словами. Нарушал все ведомые и неведомые границы, врывался в личное пространство так, словно это — естественно.       Говорил прямо и без утайки, улыбался в одно мгновение широко и радостно, в другое — несколько криво, загадочно и до дрожи пугающе. И Дилюк чувствовал, что это неправильно — позволить кому-то подступить к себе. Дать возможность пусть и недолго, но быть рядом. Сделать лишний шаг в сторону, ведь, возможно, это станет самой большой ошибкой в его жизни.       Но он позволял. И позволяет до сих пор. Потому что Аякс — то самое потерянное, но найденное на просторах безграничной Снежной.