Год четвёртый. Зима. Снежная.

      Не понимая данности в более юном возрасте, сейчас Дилюк может осознать, что рос в так называемой «идеальной» семье: той самой, что описывают многие, по его личному мнению, глупые инадзумовские романы и восхваляют особо романтичные натуры. Его воспитывали в окружении любви, уважения и верности, что так яро выражал Крепус по отношению к давно покинувшей их госпоже Рагнвиндр, не стесняясь упоминать об этом особо тихими вечерами.       И пусть сам Дилюк уже давно не помнил ни её лица, ни яркого, схожего с его собственным, взора, он знал и видел — отец никогда не забывал.       Крепус ни разу за всех годы не пытался найти себе новый объект воздыхания, хранил верность семье и чувствам, что зародились ещё очень и очень давно. Истинная любовь, первая и на всю жизнь — так он выражался, когда вспоминал о матери семейства. Не таил зла или обиды, не забывал и принимал как должное, оставшись, в конце концов, без должной поддержки своей избранницы. Не допускал зла в её сторону и в тихой печали по вечерам смотрел куда-то настолько далеко, что даже если захочешь — ухватиться за нужное было невозможно.       Ещё подростком Дилюк кивал на недоумение брата, поддерживал в вопросе о том, что отцу всё же нужен был кто-то рядом. Они, невзирая на возможную неправильность, порядка раз-два в год пытались его с кем-нибудь знакомить, но в ответ выслушивали один только мягкий смех. «Мне это не нужно. Моё сердце уже давно занято». И Дилюк искренне не понимал, как можно вот так: единожды и безвозвратно.       Сейчас же, подпирая щёку сложенными ладонями, он щурится в полумраке комнаты, рассматривает померкшие созвездия-веснушки на чужой коже и понимает. Понимает, кажется, каждое пророненное отцом слово и тот печальный взгляд.       Дилюк дышит тихо, боясь разбудить, и продолжает разглядывать: каждый контур, подрагивающие короткие ресницы, разметавшиеся по жесткой подушке непослушные, завивающиеся от влаги пряди. Ловит редкие вдохи из приоткрытого рта одним слухом, и в груди каждый раз что-то так резко колет, что хочется схватиться и потянуть, дабы прекратилось. Не получится, понимает, и упивается этой сладостной болью, что не уничтожает — вдыхает так называемую жизнь.       Ни одного лишнего движения, чтобы в случае чего не спугнуть, не согнать долгожданное спокойствие после столь шумного и выматывающего дня. А в голове стучит, что-то рвется и скребётся, и кажется, что точно сходит с ума. Начал сходить уже давно — ещё в тот день, самый первый, самый трудный. Когда пошёл против своих же принципов, против всех правил, что так тщательно ставил перед этой поездкой и прокручивал в мыслях всякий раз.       Если бы только тогда он не принял протянутую руку, не позволил себе помочь, оставаясь рядом. Если бы прекратил оправдываться тем самым жалким «это точно в последний раз», отрезал раз и с концами, продолжая путешествие в гордом одиночестве. Тогда, возможно, эту самую руку не было бы так сложно отпустить сейчас.       Рагнвиндр не сможет. Уже точно не сможет.       Прикрывая веки, Дилюк глушит в себе тяжелый вздох. Пытается просчитать, в какой момент всё началось, но понимает — смысла нет. Ошибка была совершена с первым взглядом, в котором он просто потонул, и пускаться в поиск каких-то оправданий уже банально не было смысла.       Истина проста: его первой любовью стал какой-то оборванец из чужого края. До смешного странно, но отрицать это, борясь с собственным разумом, совершенно никак не хочется.       Аккуратно приподнимаясь на локте, он принимает положение сидя. Лишь на мгновение оглядывается на окно, отмечая облачённые в чёрное сумерки, обводит неполную, но отчего-то яркую после грозной зимней метели луну, и вновь смотрит на Аякса — не может насмотреться. Ухватывает образ до всех мельчайших деталей, запирает в себе под замок, осознавая, что, возможно, это в последний раз.       Когда он рядом, когда видит. Когда может просто почувствовать чужое присутствие, тотчас согреваясь в неком осознании неоспоримой защищённости.       Пуховое одеяло скользит вверх, аккуратно укрывает открывшееся плечо. Дилюк как можно более аккуратно оправляет его, защищая от ночных морозов — окно, наспех забитое какими-то тряпками, не спасает от постоянных сквозняков. Кончики пальцев почти невесомо скользят по грубой ткани поверх предплечья, оставляют призрачное касание. И только после этого он позволяет себе подняться на ноги.       И нет, Рагнвиндр не будет его будить, несмотря на словесную договорённость всегда справляться со всем вместе. Не потому, что Аякс и без того стал приходить реже, намного позже обычного. Не потому, что тот стал ещё более уставшим и вымотанным, отмахиваясь от чужих слов в каких-то нелепых отговорках. Не потому, что желает дать в долгожданный выходной выспаться, отгоняя залегшие тени под глазами.       И не потому, что эта авантюра может стоить Дилюку жизни. Возможно. По крайней мере, он уверяет себя в этом.       Пусть спит, а позже Дилюк извинится: за то, что в очередной раз без предупреждения сбежал. За то, что перечеркнул вечернее обещание, и утром они уже не пойдут в один из новых пабов, что открыл какой-то приезжий из Фонтейна повар. За то, что вновь оставил одного, взваливая всё на свои плечи. Пусть и обещал так никогда больше не делать.       Но это будет позже, а сейчас он тихо, совершенно бесшумно натягивает краденную незадолго до этого одежду. Молчаливо возмущается сложности фатуйских одежд, удерживает железные крепления, чтобы те не клацали друг о друга. Слишком долго разбирается с замысловатыми ремешками на утеплённом сюртуке, невольно отмечая, что одежда эта, пусть и потрёпанная прошедшим боем, обладает высоким качеством и не сравнится с теми обносками, что который год таскает некогда уважаемый молодой наследник процветающей и многоуважаемой семьи.       Дилюк проверяет вложенные во внутренний карман документы, с прищуром пробегая по чуждому имени, вновь и вновь отпечатывая его на собственных губах. Чудом уцелевшая маска, совсем темная и неудобная, точно так же убирается в дорожную сумку, выжидая своего момента.       В шкафу, за грудой одежд и каких-то совершенно ненужных вещей, ждало своего часа элементальное ружье, и Рагнвиндр с некоторой тревогой перекидывает то через плечо. Оправляет, чтобы было удобнее и не заминала ткань, и надеется, что воспользоваться им не придётся — сколько бы он ни пытался, разобраться в этих сложных инструментах у него не вышло. Ни самолично, ни при помощи всё тех же краденных записей.       Убеждаясь в готовности, Дилюк как можно более бесшумно подходит к двери, но, ухватившись за ручку, поддаётся бьющемуся в груди импульсу. Невольно оглядывается, убеждаясь, что пришедший друг не очнулся от его ночных похождений. Клянётся, что извинится. И расскажет обо всём, что так долго горит где-то под рёбрами, изничтожая не хуже чёрного пламени Глаза Порчи.       Если Дилюк выйдет из этой миссии живым, он обязательно вложит эту истину в ладони самого Аякса. О том, как сердце рядом с ним то замирает в ожидании, то бьётся с такой силой, словно мгновение — и выскочит прочь. О том, как каждый пойманный взгляд расцветает на коже яркими красными бутонами, разве что не обжигая и выворачивая наизнанку.       О том, как смех его, согревающий, ложится на самую душу, разгоняя все те тени, что следуют за молодым Рагнвиндром годами. О том, как одно нахождение рядом создаёт эфемерный купол, в котором Дилюк чувствует себя самым свободным, сильным и просто счастливым. До того безумно, что, не в угоду характера, хочется мельтешить из угла в угол, от человека к человеку, и рассказывать, делиться, банально хвастаться, ведь не каждый, он знает, способен поймать подобное, удержать и бережно охранять, не желая отпускать.       Если Дилюк выйдет из этой миссии живым, он обязательно поделится всем тем, что так трепетно хранит в своей душе вот уже столько времени. В ином случае он не будет сваливать тягостный груз своих чувств на чужие плечи, оставаясь лишь очередным воспоминанием в чьей-то жизни.       Половицы противно скрипят, и Дилюк недовольно хмурится. Кидает последний взгляд в умиротворённое лицо, после чего плотно закрывает за собой дверь. Теперь, понимает он, пути назад уже не будет.       Мысль эта придаёт уверенности, когда он резвыми, но тихими шагами спускается на первый этаж. Минуя лестницу, опустевший в столь поздний час столик, за котором обычно восседает Клава. Возможно, Рагнвиндр будет скучать по этому месту: пропахшему гнилью и с противными паразитами, что приспособились выживать даже в таких суровых условиях. По нравоучениям и укоризненным взглядам. По жесткой койке и холодным ночам.       Могут ли на том свете вообще о чём-то скучать? Дилюк думает, что да.       Но нет, он не хочет омрачать свои мысли ещё сильнее. Хмурится, выходя на зимний мороз, хрустит свежим снегом под сапогами и принимает стойкое решение: он вернётся. Ради себя, ради правды. Ради Аякса. Найдёт истину и принесёт победу, укладывая у чужих ног. Доказывая всем и себе, что способен справиться с этим. Что отец воспитал его правильно.       Мысли, переплетаясь друг с другом, горят в самой груди яростным огнём всю дорогу до сердца столицы. Ускоряют шаг, заставляют то и дело сжимать ладони в кулаки и пылают всепоглощающим пламенем на дне радужек из-под плотной, душной маски. Дилюк всеми нервными окончаниями чувствует, как пульсирует бьющийся о бедро Глаз Порчи. И вторит его чувствам: уничтожить всё, уничтожить всех, поглотить, положить долгожданный конец.       Спустя столько лет, проходя чреду провалов и ярого желания опустить руки, отступить и сдаться. Теперь, несмотря на все падения, Дилюк понимает, что всё было не зря, и таким тяжелым трудом он смог собрать достаточно информации, что позволит ему пробраться во вражеские тылы — в самый Заполярный Дворец. Проникая настолько глубоко, что точно сможет достичь желаемого и получить ту самую истину, что щекочет под кожей, раздирает и напоминает, чего всё это стоило.       Напоминая о всей боли, потерях, печали. Поглощая и взращивая в молодом Рагнвиндре нечто, что теперь помогает ему более уверенно подниматься на ноги и не отступать от поставленной цели.       Ведь нельзя назвать то, через что он прошёл, небесными кущами самой Селестии — лишь самой глубокой Бездной, из которой никак не выбраться. Однако Дилюк, несмотря ни на что, теперь здесь — у самый ворот истинной тьмы, вдыхая нечеловеческий морозный воздух местного божества.       Вблизи Заполярный Дворец кажется ещё более огромным: возвышаясь высоко над головой, он сверкает своей мрачной изящностью из-под толщи зеркального льда. Объятый высокими стенами-защитниками, непреступный и словно далёкий даже с расстояния вытянутой руки. Дилюк щурится, задирает голову и видит отражение самих звёзд в льдинистом покрытии величественных куполов.       Недосягаемые владения божества, храм, в который не ступит нога обычного, не заслужившего человека. Царица, и правда, знает цену себе и собственной защите. И это лишь сильнее закипает где-то под кожей у Дилюка, выросшего в совершенно другой атмосфере. Пусть и не знающий, не видевший своего Архонта ни разу в жизни, отчего-то чётко осознающий — тот не стал бы прятаться за четырьмя стенами, не желая подпускать якобы недостойных.       Высокомерно, мерзко. До одури трусливо.       — Стоять, — один из стражников уже у самых ворот преграждает ему путь массивным элементальным оружием. Смотрит из-под маски на вторженца, словно пытается уловить хоть толику знакомого в чужие чертах. — Имя.       — Святослав Ефимов, — спокойно и без страха выдыхает вместе с тёплым паром заученное. Рука в ловком движении выуживает убранные документы и предоставляет их хмурому мужчине. — Двенадцатое подразделение, у меня сообщение по поводу проведённой работы.       — А остальные? — протягивая документ обратно.       — Об этом я и хочу сообщить.       Дилюк стойко выдерживает изучающий взгляд со стороны незнакомца, не дрогает даже тогда, когда тот резко выдыхает чуть ли не в самое лицо. Мужчина машет свободной рукой и обращается уже к напарнику: «Сопроводи к Пятому».       Прокручивая в голове все возможные исходы событий, Дилюк ожидал, что у него может появиться сопровождающий. Не в радость, но он принимает это как должное, чуть кивая и покорно следуя через боковую дверь во внутренний двор. Носком ботинка собирает свежий снег на заметённой дорожке, мельком оглядывает возвышающиеся фигуры незнакомки: сверкая блеском даже в столь тёмное время суток, местный Архонт взирает своими ледяными глазами чуть ли не со всех сторон. Словно укоризненно, на самом деле — до мурашек безразлично.       Тщеславие, выраженное в этом придворном саду, вводит в лёгкий ступор, но Рагнвиндр не замедляется, шаг в шаг следуя за выдрессированным снежанским солдатом.       Вход в сам Дворец встречает их расписанными по местным традициям двустворчатыми не дверьми — воротами, что покорно отворяются по одному приказу Фатуи. В лицо, укрытое злосчастной маской, тотчас ударяет пробирающий до самых костей ледяной ветер, заставляя невольно продрогнуть и сдержать в себе попытку укрыться. Дилюк щурится, неловко стучит зубами о зубы и старается не дышать, чтобы лишний раз не дрогнуть плечами.       Вид изнутри мало чем отличался от наружности: всё такой же вычурный, подстать, как он понял, местному Архонту. Дилюк не без любопытства осматривает покрытые тонким слоем льда каменные смены, один вид на которые пробирает до мурашек. Подобный им укрытый, на удивление мягкими, пусть и протоптанными десятками ног, коврами пол и высокий потолок, до которого не дотянуться даже с силой Анемо стихии.       Тут и там — отражающие свет колоны всё с теми же незнакомыми узорами. Дилюк видел, возможно, что-то подобное в интерьере местных пабов или на фасадах домов, деревянных рамах, но никогда не отдавал этому должного внимания. Не было надобности — ни тогда, ни сейчас. Это не его основная цель, и, можно, когда-нибудь в будущем он и захочет изучить местную культуру. Сегодня — точно нет.       Рагнвиндр думает, что есть что-то волшебное во всём этом антураже: подобно сказке, сверкая и поблёскивая даже в таком полумраке, перед ним расстилается поистине выдуманный каким-то фантазёром замок. С гербами-гобеленами на стенах, с картинами, повествующими местную, невиданную самому мондштадцу историю.       Поддавшись подобному, можно на мгновение забыться, но пробирающий до костей холод и облачённые в лёд некогда живые — теперь спящие, почти мёртвые растения напоминают, что это не так называемая сказка.       Как минимум — один из эквивалентов Бездны, из петли которой не выберешься уже никогда.       Всё в этом месте словно замерло, погибло, погребено под толстыми слоями льда. И даже люди, мимо которых они проходят, все как на подбор: хмурые, сосредоточенные, идеальные воины, воспитанные правилами местной богини. Не более, чем расходный материал в бесконечной войне невесть с кем.       Чего их Архонт так сильно боится?       Дилюк отвлекается на тихие стуки, когда они останавливаются напротив одной из массивных дубовых дверей. Наблюдает за тем, как сопровождающий, осторожно приоткрывая ту, сообщает о его прибытие, а после покорно отходит, освобождая путь. Рагнвиндр, ничуть не замешкавшись, проходит дальше, оставаясь один на один с Предвестником.       Если вспоминать, то он никогда не видел ни одного из них в глаза — да и не хотелось как-то. Мнение о ближайших подчинённых Царицы сложилось однобокое и довольно чёткое: каждый из них, несмотря на свою роль, был до слепоты жесток и верен своим клятвам о полном повиновении. Чтящие законы, но уничтожающие на своём пути всё лишь для достижении жалкого успеха в новом приказе — не более, чем варвары, не ценящие обычные людские жизни.       А потому Дилюк сдерживает скрежет зубов, встречаясь с сосредоточенным, выжидающем взглядом со стороны сидящего за широким деревянным столом. Низкорослый, выглядящий больше как уставший от жизни старичок — явно не воин. Погруженный в кипы бумаг, даже сейчас, совершенно не глядя, перекладывая одну на другу, сортируя по важности, типу, чему угодно — Дилюк не знает. Не столь интересно. Не столь важно. Не столь досягаемо.       Кажется, если местные слухи его не обманули, перед ним, восседая на слишком большом для него самого кресле, расположился Пульчинелла.       — Ну что? Как успехи в проведённой операции? — без церемоний, переходя сразу к делу.       — Спешу принести свои извинения и сообщить, что операция провалилась, — Дилюк укладывает руку к сердцу и в выученной манере кланяется, упираясь взглядом в пол. Это, думает он, очень удобно. Видеть сейчас самодовольное лицо Пятого ему совершенно не хотелось.       Тихий стук ручки о стол нарушает звенящую тишину в пару мгновений. Пульчинелла выжидает, прежде чем произнести следующее:       — Подробнее.       — На наш лагерь совершили нападения неизвестные во время вечернего патрулирования. Свидетелей не осталось. Я прибыл на место уже после того, как всё закончилось. Документы и испытуемое оружие точно так же было украдено или уничтожено на месте.       Конечно, свидетелей не осталось. Они лично с Аяксом долгие часы сидели в западне уже после зачистки, выжидая всех возможных нежданных гостей из того самого патруля. Дилюк без зазрения совести лишил жизни каждого, кто мог хоть мало-мальски испортить тот самый идеальный план, что и привёл его сегодня в Заполярный Дворец.       Ему нужна была чистота в свидетельских показаниях, безупречно белый лист, на котором он собственной рукой выведет так называемую правду. Путь в несколько месяцев ставил точку именно в этом моменте, результат которого целиком и полностью отражался на дальнейших шагах.       Пускай кровь с его рук уже не отмыть, он целиком и полностью уверен, что цена оправдана.       Возможно, думает Дилюк, это будет стоить ему свободы. Возможно, за такой трусливый поступок, как побег с места преступления, его ждёт как минимум выговор, как максимум — заключение. Он наслышан о жестких методах наказания в данном месте, но даже это не оставляет того малого шанса, что всё пройдёт хорошо. В противном случае он что-нибудь придумает. Выберется. Обхитрит.       Если будет нужно, падёт ниц и начнёт вымаливать так называемое прощение. На худой конец — сбежит из-под топора палача, сначала скрываясь в потайных проходах, а после возвращаясь иной личностью, что позволит спокойно передвигаться по коридорам дворца. Что угодно, Дилюк готов сделать всё, лишь бы ухватить жалкий кусочек столь нужного.       Отвлекаясь от лицезрения каменной кладки пола, Рагнвиндр замечает, как задумчивый Пульчинелла вдруг начинает что-то бормотать себе под нос. «Ночью, ночью…», — повторяет, пробегая взглядом по каким-то листам под самой рукой. На мгновение отвлекается и уточняет, сегодня ли это было совершено, и вдруг хмурится, наконец выдыхая несколько вымученно и устало.       — Я тебя понял. Свободен до следующего распоряжения. И позови ко мне Павленко.       Маленькая ладонь машет в сторону выхода. Дилюк отдаёт ещё один поклон, после чего быстрым шагом покидает кабинет. Пробудь он там ещё минутой больше, точно бы не скрыл вырывающегося из него отвращения.       На входе он встречает всё того же сопровождающего, покорно стоящего по правую сторону, вдоль стены, и лишь кивает в сторону открытой двери. Уж не знает, тот ли это самый Павленко или нет — не его проблемы, пусть тот уже сам как-то выкручивается. У Дилюка есть дела более важные, а потому он, более не одаривая незнакомца и взглядом, двигается дальше по коридорам, мысленно вспоминая куски карты, что так тщательно собирал все эти годы.       Не сказать, что ему давались те самые карты в стандартном её проявлении — текстовые заметки, мельтешащие то тут, то там, позволяли лишь образно представить то, из чего состоит внутренности столь запретного для «простых смертных» дворца. Редкие упоминания каких-то кабинетов, коридоров, размытых примет, что могут привести в одно из предоставленных мест. То самое немного, позволяющее сейчас смотреть перед собой и не теряться от полного незнания.       Обходя стороной идущих куда-то фатуйцев, Дилюк признаётся сам себе — он не знает, куда и в каком направлении ему нужно двигаться. Как и не знает, что, в целом, хочет найти. Не представляет, какова его цель пребывания здесь, но надеется найти хотя бы что-то, что поможет пролить свет на такого человека, как Крепус Рагнвиндр. Одно его имя позволит думать, в каком направлении идти дальше и что делать позже с полученной информацией.       Ведь не может быть так, что некогда живущий станет призраком. Без лица и имени, и даже упоминание его будет чем-то мифическим, совершенно незнакомым любому, перед кем произнесёшь.       Дилюк нервозно дёргает плечами, оглядывает длинный коридор перед собой. Бесконечный лабиринт, увешанный красочными по цветам, но мрачными по содержанию картинами, с мёртвыми цветами и готовыми в любой момент померкнуть факелами. Однотипные повороты кружат голову, подрывают рассудок, и Рагнвиндр сдерживается, чтобы не начать врываться в каждую попадающуюся на глаза комнату. Слишком опрометчиво. Слишком опасно. Ему нужно найти более безлюдное место.       Несильно кивнув проходящим мимо солдатам, Дилюк коротко оглядывается на наличие свидетелей и сворачивает в сторону одной из винтовых лестниц по левую от него сторону. Не знает, но надеется, что нижние, подземные уровни дадут ему намного больше свободы и ответов, нежели бездумное брождение меж замысловатых полотен и жухлых растений.       Ладонь ложится на холодный даже сквозь плотную ткань перчаток камень, придерживая от возможного падения. Ступени промёрзшие, скользкие, и уже через пару минут спуска Рагнвиндр, хватая ртом ледяной воздух, думает лишь о том, что нужно вернуться выше. Его ошибка — не взять с собой согревающих зелий, не подумать о том, в какие условия может поставить данное место. В этой стране, в подобное время года.       Слишком много ошибок для плана, что он вынашивает уже не первый месяц.       — Ты невероятно глуп, — сам себе, невольно стуча зубами от резкого порыва ветра. Будь рядом Аякс, он бы непременно засмеялся. Подколол, подшутил. А потом бы поддержал, укладывая свою до ненормального тёплую ладонь на его плечо.       «Мы справимся», — чужой голос звучит словно наяву, и Дилюк невольно хмурится, останавливаясь на очередном пролёте. Он справится. Как бы трудно это не было, какой бы мертвецкий холод не блуждал по коридорам. Дилюк выберется и с искреннем восторгом возложит эту маленькую, но победу в чужие ладони.       Чудом устояв на последней ступени, Дилюк почти выпрыгивает в морозный полумрак узких коридоров подземелья. Невольно переводит дыхание, взглядом цепляется за мерцающий свет настенных факелов. Так и замирает, проглатывая готовое вырваться облако пара, и пускается в слух. Тишина. Слишком отчётливая, не перебивающаяся гулами посторонних голосов — ни сверху, ни где-то рядом или чуть дальше, вглубь мрачного тоннеля.       Вокруг — мёртвая тишь, нарушаемая лишь еле уловимым треском борющегося огня. Неужели, правда, в Заполярном Дворце настолько мало внутренней стражи? Неужели они все настолько уверенны в себе и своей неприкосновенности?       С другой стороны, Дилюк бы посмотрел на того глупца, что так бездумно заберётся в это место. Кто, жертвуя собой и своей жизнью, попробует пойти на так называемое самоубийство, без сожаления и страха самолично отдавая себя на растерзание местных не людей — натуральных зверей?       Посиневших губ невольно касается болезненная усмешка. Видимо, он и есть один из немногих, кто так жертвенно готов влезть в пасть хищника.       Переливающийся тенями в свете факелов камень кажется тёплым, но стоит его коснуться, как тот отзывается колющим морозом. Дилюк щурится, с сожалением упуская последнюю возможность отогреться, и смотрит перед собой. Оглядывает длинный, петляющий коридор, замечает проходы в разные стороны тут и там, перебивающиеся различными дверьми: то деревянными, то полностью железными. С табличками, подписями, некоторые из которых даже спустя столько лет остаются совершенно незнакомыми.       Возможно, лишь частью букв. Дилюк пытается сопоставить их в слово, но с удрученность понимает, что смысл, несмотря на произнесённое, до него не доходит. Скорбное сожаление скребётся где-то под рёбрами, но Рагнвиндр затыкает её, ухватываясь за ближайшую ручку и отворяя дверь.       Дилюк ожидал, что подземный этаж окажется темницей: на то намекали как расположение помещений, так и внешний вид в целом. Комнаты и их первоначальный вид, оказавшийся лишь вычурной иллюзией чего-то фантастически-ужасающего, предстали до банального обычными кладовыми со старым оружием и снаряжением или давно заброшенными кабинетами, пустыми и поросшими слоями паутины и пыли.       Очевидно было лишь одно — сюда давно не ступала нога человека. Лютые морозы, сырость и гуляющий из угла в угол ветер не способствовал хорошей работоспособности, и Дилюк с некоторой неохотой соглашается, что оставить здесь всё в том виде, в каком оно предстоит сейчас — самое лучшее решение. Ручка одной из дверей под его ладонью и вовсе ломается, и всё это создаёт впечатление того, что в подземелья никто не спускался уже очень и очень давно.       С другой стороны, думает Дилюк, где-то здесь же могут располагаться архивы. Старые, уже давно забытые, но такие нужные ему самому. Даже если они будут повреждены погодой и условием содержания, отсыревшие или сгнившие. Возможно, именно в них он найдёт долгожданное упоминание родного имени, прольёт свет на покрытую временем тайну, что нетерпеливо чешется под самой кожей.       Предвкушение заставляет бездумно открывать дверь за дверью, пренебрегая осторожностью и игнорируя шанс полного провала. Перед взором мелькают однотипные кабинеты, пустые помещения, старые склады с мебелью или бесхозными мешками. Запах старости и пыли неприятно щекочет нос, сквозняк обдаёт раскрасневшиеся и онемевшие щёки, но Дилюк продолжает с уверенностью пробираться от одного места к другому, игнорируя жжение кожи рук и подрагивающие от холода колени.       Если его заметит здесь хоть одна душа, Дилюк придумает отговорку: что ищет того самого Павленко, что загулялся, погружённый в мысли о произошедшем ночью в лесу. Изобразит потерянного, скорбящего и сбежит от любопытных глаз. Что угодно, лишь бы продолжить свой путь по этим бесконечным лабиринтам в поисках истины.       Очередная дверь не поддаётся с первого раза. Дилюк хмурится, игнорирует пробирающую боль даже через плотную ткань перчаток и напирает всем весом. Металл скребётся о камень, с трудом двигается вовнутрь, но по итогу сдаётся, резко распахиваясь и чуть было не вваливая вторженца внутрь, осуществляя встречу лица с полом.       Рагнвиндр громко выдыхает, вскидывает голову и замирает, щурясь от ослепительного света электрических ламп.       Выпрямляясь, Дилюк отряхивает невидимую пыль с колен и медленно, больше неуверенно проходит вглубь помещения. Намного более просторное, чем все до этого, ослепляющее своей блистательной белизной и чистотой. Рагнвиндр поднимает взгляд к потолку, углядывает крепления, на которых держатся белые полотна-занавесы, и проводит по одному из них почти невесомым прикосновением ладони. Лёгкие, они покачиваются в такт, после чего возвращаются в своё исходное положение.       Дилюк видит мельтешащие за ними тени, но отчего-то не решается заглянуть так рано — следует всё дальше и дальше, погружаясь глубже в новый, поистине пугающий лабиринт. Очередной вдох щекочет самые кончики пальцев, оседая на лёгких терпкими ароматами трав и чего-то едкого, натурально противного и напоминающего все те горькие микстуры, что заставляли глотать в Соборе Барбатоса в самые худшие проявления болезней.       Возможно, думает Дилюк, это одна из тех самых лабораторий Доктора — ужасающее место, о котором еле уловимым шепотом упоминали солдаты Фатуи. Слепящие, отторгающие живое, замораживающие всё нутро и вызывающие разве что неприкаянный ужас. Место, в которое страшились попасть за свои проступки, по одному только желанию вышестоящего. Как неудачное стечение обстоятельств.       Сейчас же Дилюк самолично вторгается в его владения, медленно расхаживая меж растянутых полотен ткани. Тяжелые шаги в устоявшейся тишине кажутся оглушающими, натягивая и без того встревоженные нервы до тонкой линии. И эта стерильность, упорядоченность, выведенная до ненормального идеальность — всё настолько отторгающее, вводящее в тихую панику, что Рагнвиндр и сам невольно чувствует едкое желание развернуться и унестись как можно дальше. Лишь бы не чувствовать этот кисловатый привкус на кончике языка.       А когда, всё же обходя один из занавесов в самом конце, по центру, он упирается взглядом в расположенное на кушетке тело, и вовсе теряет дар речи.       Ладонь тянется к лицу, ненароком срывая маску, что с тихим стуком опадает на пол, и прижимаясь ко рту в попытках удержать вырывающуюся тошноту. Рагнвиндра мутит, кислота заполняет всю полость рта, но он не отворачивается, нехотя сглатывает подбирающееся к глотке и продолжает смотреть на распотрошенного некогда человека перед собой.       Раскрытый, не скрывающий в буквальном смысле ничего — Дилюк без утайки видит все внутренности, что мёртвой, чёрной кашей разложились в брюшной полости. Оглядывает будто бы выжженные лёгкие, замершее и обглоданное невиданными чудищами сердце. Обычно сверкающая в свете кровь мутной коркой облегает мягкие ткани, больше походя не на ледяную корочку — на прожжённые края после дикого пожара.       Выдыхая через нос, единственное, что хочется узнать — что могло сотворить подобное с обычным человеком?       Дилюк прикрывает глаза, отворачивается в сторону и ухватывает вниманием стоящий поодаль столик. Железный, тот сверкает в свете ламп своей стерильностью и привлекает, демонстрируя разложенные в открытом доступе бумаги. Именно к ним, игнорируя окружение, Рагнвиндр и делает шаги.       Обходя стороной и тело, и расположенные рядом перепачканные, — он не хочет даже думать, в чём, — инструменты. Банально боясь не выдержать такой картины, ведь сколько бы сам лично не лишал жизни, сколько бы бездыханных тел не лежало под ногами, а безжизненных глаз не смотрело на него своим мёртвым равнодушием, ничто из этого не сравнится с тем, что он смог лицезреть в этом кабинете, с каждым вдохом проглатывая разложение и не утихающую гниль.       Это бесчеловечно, ненормально, банально жестоко. Почти глумление над уже почившим; настоящая пытка над тем, кто ещё жив. Ведь, уверен Рагнвиндр, подобные ранения получены явно не в этом помещении, не по факту кончины. И лишь мысль об этом разносит непрошенные мурашки по и без того промёрзшей спине.       Дилюк был готов к чему угодно — слишком громко сказанное в реалиях действительности, и он невольно хмурится, замечая второе тело чуть поодаль, что показывается из-за соседней шторы лишь наполовину.       «Ты следующий», — вязким страхом, заставляя рукам дрожать. Нет, думает он. Если, по словам иных, из логова Доктора никто ещё не выбирался живым, он станет первым. Победит в этой личной войне и выберется, прихватывая с собой все те доказательства, что смогут оборвать подобные жестокие пытки, проводимые на простых и невинных людях.       Укладывая ладони на стол, Рагнвиндр невольно опирается о них всем телом, стараясь восстановить дыхание и рассудок в норму. Бегает глазами перед собой, не имея возможности собрать внимание в одной цели, но всё же ухватывается за злосчастные слова, невольно сжимая в пальцах один из листов.             «Один из опытов показал, что Глаз Порчи требует подпитки непосредственно от своего Переносчика»             «Испытуемая сила выжигает внутренности Переносчика вне зависимости от силы элемента, питаясь внутренними органами»             «Переносчик #476 «сгорел» спустя двадцать три дня постоянного использования Глаза Порчи. Это на пять дней больше того, что мы зафиксировали в прошлый раз»             «По полученным данным, имеется возможность усовершенствовать воздействие Глаза Порчи путём непосредственной модернизации тела Переносчика. Примеры и предложения представлены ниже и ждут дальнейшего одобрения»       Скрежет зубов неприятно отдаётся в голове, но Дилюк стойко игнорирует это, продолжая утопать в представленных перед ним записям. Перебирая листы, пробегая по ним одними только глазами, он улавливал всё больше и больше о так называемый экспериментах, пробах и проверках. Поголовно неудачных, требующих так называемых доработок и вносящих информацию о «совместимости» с «переносчиком» по тем или иным физическим параметрам.       В его руках сейчас — доказательства бесчеловечности, что может стереть эту треклятую организацию с лица всего Тейвата.       Дилюк скалится, крепко зажмуривает веки. Неужели и его отец был тем самым «переносчиком»? Неужели и он, под пристальным присмотром Фатуи, просто играл роль очередного неудачного эксперимента? Тот самый просчёт, засчёт которого можно было выяснить, как и что им придётся исправить?       Просто даже не животное — банальная вещь, над которой так бездушно издевались, пообещав при этом небывалую силу и безграничное будущее?       Злость и ненависть скапливаются в самой груди, полыхая и желая разнести всю лабораторию в пух и прах. Камня на камне не оставить, изничтожая каждого, кто так или иначе был причастен к этому. Только соберёт все документы. Спрячет за пазухой, вернётся с ними в Мондштат, Ли Юэ, Фонтейн, не важно! Куда угодно, где он сможет найти соратников и силы, что свергнут эту бессердечную и лицемерную наглость с лица их мира.       А затем спалит здесь всё. Их же силой, их треклятым оружием, пусть хоть выжигая самого себя дотла, главное остановить, замедлить, дать возможность другим это исправить.       Переполненный эмоциями, Дилюк загребающими движениями собирает расположенные перед ним бумаги в одну кучу. Сдерживает всё то, что теплится внутри, сам себе, как мантру, шепчет слова успокоения, но резко осекается, чувствуя тяжелое прикосновение к самому плечу.       Сердце, набатом бьющееся в груди, замирает и ухает куда-то к ногам. Ужас неприкрыто отражается на его лице, когда он, поневоле оборачиваясь, замечает алый отблеск из-под узких щёлочек на затейливой маске. А в голове наперебой, смешиваясь в один несуразный ком:             Как он мог подобное позволить?             Как мог не услышать, что оказался здесь не один?             Как он только мог в подобной ситуации быть столь неосмотрительным, невнимательным?                   Как позволил тому самому виновнику всего этого бедлама подойти к себе настолько близко?       Ухватываясь за мешающуюся руку, Дилюк хочет скинуть её с себя, открывая пути отступа, но осекается, стоит той в одно движением переместиться к горлу, пережимая дыхательные пути. Затхлый воздух с трудом пробирается в лёгкие сквозь глубокие вдохи ртом, а стоящий напротив лишь довольно улыбается, демонстрируя острые клыки у самого лица.       — Кого я вижу! Любопытная пташка, желающая сунуть свой маленький нос туда, куда не следует? — Доктор откровенно упивается чужой растерянностью, скалится, подобно предвкушающему сытный ужин хищнику. И рассматривает: так внимательно, что только от этого Дилюка начинает тошнить с удвоенной силой.       Пальцы бездумно перебирают по крепкому хвату, скребут и царапают кожу, пытаются дать доступ столь желанному сейчас воздуху. Не может: так попасться, проиграть. Не сейчас, когда возможность стоит так близко, только шаг в сторону сделай. Он обязан выйти отсюда живым и открыть глаза на те бесчинства, что творятся под самым Заполярным Дворцом.       Только вот попытки его бесполезны, а паника от довольства, сменённого любопытством, накатывает из-за спины лишь сильнее.       — Постой-ка, ты ведь… О! Младший господин семьи Рагнвиндр! Эти глаза, точно, я узнаю их из тысячи. Какая честь встретить здесь столь значимую в нашем обществе фигуру! Ваша семья столько принесла нам и нашим исследованиям, что просто грех забыть данную страницу истории.       Дотторе не скромничает, не лукавит — изливает как есть, явно понимая, зачем и почему такому, как Дилюк, потребовалось пробираться сюда. А потому кроет козырями, не переставая демонстрировать главенство и довольство от сложившейся ситуации.       — Попахивает международным конфликтом… — задумчиво, тягуче. — Но, так уж и быть, я позволю отпустить эту ситуацию, если молодой господин окажет мне непомерную услугу. Ваш род особенно хорошо проявил себя в интересующей меня теме.       Дилюк чувствует, как хватка на горле становится чуть агрессивнее, напирая и утягивая за собой. Он давится, с откровенным страхом и беспомощностью смотрит в незримые глаза и понимает, что попал в ту самую ловушку, из которой никто до него не выбирался живым. Одна эта мысль выводит из себя, ноги неуклюже упираются в камень пола, пытаются задержать, но пальцы в хвате от подобного упорства сжимаются лишь сильнее, выбивая из мыслей и заставляя концентрироваться лишь на этом действии.       Дотторе перед ним не страшится, упивается властью. Шаги его, широкие, медленные, утягивают куда-то дальше в лабораторию, в сторону очередного прохода, ведущего невесть куда. В ещё более страшное место, куда так сильно боятся попасть все остальные солдаты Фатуи, или схожее с этим, белоснежно-мёртвое, не несущее за собой ни одной надежды на выход оттуда. Невозможно. Дилюк не должен позволить этому случиться.       Улыбка Доктора, до мерзости противная, начинает двоится перед глазами, и Рагнвиндр невольно закатывает их к потолку, собирая последние силы в одну жалкую попытку. Всё или ничего — мысль огнём от самого бедра, поражая нестерпимой болью через чёрное пламя собственные руки.       Стоит чужой хватке пропасть, в глотку, вместе с долгожданным воздухом, врывается густой ком собственной крови. Дилюк давится, чувствует, как ладони его, обожжённые, начинает яростно саднить, но не даёт себе и секунды опомниться — срывается с места, оставляя абсолютно восхищённого Доктора за своей спиной.       Сквозь шум в ушах не слышно приказа схватить беглеца, не слышно сбитых кушеток с инструментами, звона сорванных с петель белоснежных, измазанных теперь его же кровью, занавесов. Дилюк, подобно загнанному зверю, прыжком вырывается из лаборатории, сразу же врезаясь плечом в расположенную напротив стену. Боль прошибает всё тело, выбивает и отрезвляет, и вот уже спешные шаги, заглушенные до этого, отчётливо стучат по самым вискам. Краем глаза он улавливает знакомую форму, и лишь желание банально выжить заставляет его продолжить движение.       Однотипность коридоров мутит взгляд, мажет мрачной кляксой и путает и без того рассредоточенный рассудок. Рагнвиндр громко дышит носом, давится холодом, сворачивает на очередном повороте, с грохотом сбивая попавшийся на пути факел. Проклятья, летящие ни то в сторону преследователей, ни то в собственную, то и дело обрывками срываются с окровавленных губ, и Дилюк молит лишь о том, чтобы, в конце концов, не заблудиться здесь лишь сильнее.       Ведь, правда, не знает, куда может привести его очередной поворот. Безысходность, в такт заведённому сердцу, стучит по вискам, взрываясь неконтролируемыми ужасом и паникой.       Больно от макушки до самых пят. Боль эта разрывает его изнутри, выворачивает наизнанку, подступает новым потоком кровавой тошноты: невозможная, нестерпимая, тянущая к самому полу. Не может — хочется оступиться, упасть и позволить себя схватить. Лишь бы прекратилось, лишь бы больше не чувствовать всего этого.       Дилюк ухватывается ладонью за очередной угол, направляет тело на поворот и давится застрявшим в глотке криком. Это невозможно. Не могло быть так; не должно было быть так. Ещё никогда, понимает Рагнвиндр, исход его пути не сворачивал в самый последний, самый ужасный вариант развития. Такая оплошность, такой просчёт — просто непозволительно. Стыд и горечь захватывают разум, Дилюк смаргивает слёзы злости и старается не зацикливаться на брани в свою сторону. Не поможет. Не сейчас.       Эмоции — его самое страшное оружие, всякий раз идущее против своего хозяина. В очередной раз, убеждается Дилюк, он ловит себя на том, что утопает в чувствах: ярости, горести, счастья. Они мутят взгляд, забирают всё внимание, превращая в зацикленного на одной точке недоноска, главная особенность которого — из раза в раз совершать непростительные ошибки.       Дилюк не должен был отвлекаться, поддаваться гневу, игнорировать окружение. Идеализировать собственный ум и считать, что остался в полной безопасности на неизвестной, неизученной толком вражеской территории. Не должен был, в конце концов, использовать эту проклятую силу.       Не сейчас, не в прошлых случаях. Тех бесчисленных, когда, вставая лицом к лицу с противниками, Рагнвиндр не стыдился поддаваться искусственной силе, поражая цели одним точным взмахом клеймора.       Возможно, стоило послушать тогда Аякса. Не использовать Глаз Порчи настолько часто, не подвергать себя подобным мукам. Он, Дилюк, во многих ситуациях вполне мог справиться и без этого, но некоторое чувство превосходства, ожидание того, что теперь точно не будет никаких препятствий перед дорогой впереди — всё это настолько пьянило, что он из раза в раз прибегал к запретному. Сгибаясь пополам, принимая кучу лекарств, лишь бы немного смягчить подступающую, буквально разрывающую его боль.       Сейчас же, сбивая очередной факел, быстро затухающий на каменном полу, Рагнвиндр понимает, что уже никто не поддержит его за плечо. Не успокоит, говоря глупые слова о том, что скоро это закончится. Не наругает, с упрёком заглядывая в самые глаза и без пререканий перевязывая новую рану от элементального оружия.       Не позаботится и не убережёт от непомерной глупости, движимой лишь эгоизмом и манией непобедимости. Уже — нет.       Громкий хлопок за спиной подстёгивает ускорить движение. Дилюк словно на затылке чувствует приближение противников, и это разгоняет адреналин по крови лишь интенсивнее. Наперекор этому лёгкие, и без того пульсирующие колкой болью, буквально разрывает, и Рагнвиндр замечает, что делает вдохи намного реже, чем до этого — чтобы не тревожить, чтобы дать телу хоть немного отдохнуть.       Больно даже от такого элементарного действия, как дыхание. Последствия Глаза Порчи налицо — хоть прямо сейчас оступайся и падай, сдаваясь врагам. Только бы прекратить, остановить, успокоить бушующее в груди чувство приближающегося конца.       Дилюк не вписывается в очередной поворот, теряется в пространстве. Руки обдаёт новой волной жара, и он невольно скалится, вскидывая голову и мельком оглядываясь, куда можно сбежать, чтобы точно запутать шаги. Однотипные коридоры кружат рассудок, выбивают почву под ногами. Дилюку хочется взвыть, но он лишь бездумно шагает в сторону одного из повторяющихся поворотов.       И давится, наверное, собственной надеждой, когда его резко дёргают в противоположную сторону.       — Тише, тише. Это я, — на самое ухо, прижимая прохладную ладонь к его рту. Чтобы не закричал, не подал признаков своего нахождения здесь, скорым временем сообщая врагам искомое.       В голове стучит, но первобытный страх, обтекая знакомыми нотками родной интонации, отходит на второй план и утихает, давая волю уже не жгучей боли — сладкой истоме лечь на самую грудь. Не верит, но прислушивается к собственным чувствам, перебрасывается сам с собой словами. И только после того, как ладонь с его рта убирают, позволяет себе развернуться.       Перед глазами плывут разноцветные искры, но Рагнвиндр всё ещё способен фокусироваться на стоящем напротив, лицом к лицу встречаясь с Аяксом. Густые брови нахмурены, взгляд мельтешит от Дилюка куда-то ему за спину, но даже эта напряженность со стороны не позволяет колкой радости заполнить всё его тело. Перекрываясь оглушающим недоумением и вопросом, безмолвно читающимся в самых глазах.       Дилюк раскрывает сухие губы в невысказанном вопросе, но покорно прикрывает, когда Апелинский с характерным звуком подставляет палец к своим собственным, призывая к тишине.       — Не сейчас. Пойдём, я выведу тебя отсюда.       Чужая ладонь мягко ложится на локоть, обхватывает, притягивает ближе к себе и согревает. Аякс не напирает, но явно торопит, в лёгком, почти беззвучном беге преодолевая очередное расстояние. И одно только осознание вводит Рагнвиндра в некоторый диссонанс. Словно, и правда, уже умер на очередном повороте, а это — его агонический бред.       Ведь не должно было быть так. Не должен был он находить даже близ Заполярного Дворца. Спящий где-то там, на старой, скрипучей кровати, видящий третий, а то и пятый сон. Аякс должен быть где-то далеко, не в эпицентре горящего разрушающим пламенем провала.       Не там, где сам Дилюк.       Вопросы ссыпаются в голове друг за другом: почему он здесь? как понял, где именно нужно искать? когда отправился следом?       Хотя, думает Дилюк, на последний вопрос ответ он и без того прекрасно знает. Аякс, как правило, всегда следовал за ним. Куда бы тот, поддавая безумной храбрости, не сунулся.       Фатуйская форма на Аяксе выглядит как родная, и уже в этот момент Дилюк понимает, что не смог оставить свой так называемый гениальный план незамеченным. Друг, вопреки всему, знал о его намерении, об этом идеальном самоубийстве, и сунулся в пасть монстра вместе с ним, не давая погибнуть от его лап в одиночестве. Подставляя и себя самого, но не оставляя даже в такой, как оказалось, безвыходной ситуации.       В очередной раз спасая, буквально вырывая из зубов самой смерти. Из раза в раз, словно ничего важнее быть не может.       Коридоры, за прошествии времени, словно и не меняются, будто они продолжают петлять кругами: каменные стены, деревянные наперебой с металлическими двери, навесные факелы. Однако, пресекая продолжительные бездумные брожения, одну из дверей Аякс буквально выбивает плечом и заталкивает вглубь Дилюка. Резко, но как можно тише захлопывает её за их спинами и легко подталкивает Рагнвиндра в полутьму, в тихом, скребущем шепоте разве что не угрожая ни в коем случае не останавливаться.       Чуть дальше — очередная дверь, уже услужливо открытая будто бы для них. Или, может, Аякс с самого начала пришёл именно этим ходом?       — В конце коридора будет дверь, за ней — лестница наверх, — спешно, не давая и секунды себя перебить. — Она выведет в лес, оттуда ты сможешь добраться до ближайшей деревни. В город не возвращайся, они знают тебя в лицо, так просто не отделаешься.       Дилюк покорно кивает — ему не нужно было проговаривать вслух то, что он и без этого прекрасно осознаёт. Оступившись в одном единственном моменте, он буквально позволил открыть на себя так называемую охоту, и теперь разве что глухой и слепой одновременно не будет знать о том, кто такой Дилюк Рагнвиндр и для чего он нужен не Фатуи — якобы самой Царице.       Пусть за эти годы молодой аристократ и смог изучить уже ставшие почти родными улочки, вторгаться и использовать их в свою пользу он не сможет: ни время, ни люди ему бы ни за что не позволили это сделать. Будучи тем самым охотником, он привык выслеживать и выжидать. А не трусливо прятаться по углам, дабы не получить случайный удар от какого-нибудь уличного оборванца.             Потому он и кивает, в лёгком, тихом оправдании еле как выговаривая что-то про то, что знает, понимает; что двинется как можно дальше от города, потому что оставаться здесь как минимум опасно. Обрывается на мысли, несущей что-то более конкретное, не хочет раскрывать, как обдумывает временно спрятаться в соседней деревне. Ибо сомневается, боится невесть чего и хочет для начала это спокойно обсудить.       Только вот когда его пламенные речи прерывают, а тело против воли своего хозяина всё агрессивнее проталкивают за дверь, желая закрыть перед самым носом, Рагнвиндр хватается за тёмный рукав стоящего напротив: останавливает, тянет, превозмогая боль от полученных ожогов.       — Погоди, ты не пойдёшь? — осознание доходит до него слишком медленно, чувства перебивают друг друга, не дают здраво мыслить. Тем более при одной возможности нахождения Аякса здесь.       Ведь это правильно: один спасает второго, они вместе уходят от этого, вместе выбираются, вместе решают, что дальше. Последовательность данности никогда не менялась за всё это время, посему, с упорством глядя в напряженное лицо, Дилюк не понимает. Ведь не может он остаться здесь, правильно? Это будет нарушением чего-то негласного, нерушимого, более устойчивого, чем взбалмошный характер Рагнвиндра.       Если он останется, разве это не послужит проблемами уже для него? Разве его не поймают?       Не выберут жертвой вместо беглеца?       — Они не знают меня в лицо, как не знают, что мы можем быть за одно, — нетерпеливо, но успокаивающе. Аякс тепло улыбается, треплет того по спутанным прядям на макушке. Пытается заверить. — Я дам тебе пару минут форы, собью их с этого пути. Ты успеешь сбежать.       — Пошли со мной, — спешно, категорично. С нетипичным меж слов страхом. — Мы успеем, может, они и вовсе не подумают идти в эту дверь.       Одна мысль о том, что всё обернётся вот так, вводит Рагнвиндра в настоящий ужас. Не так он планировал заканчивать этот путь. В его худших представлениях лишь он один не справлялся, оставаясь жалким воспоминаниям в сердцах других. Он, но никак не Аякс.       Не Аякс, что продолжает успокаивать, несмотря на приближающиеся шаги. Заглушает все внешние звуки погони одним своим взглядом, что топит, заносит не хуже самой страшной зимней метели. Лишь понимание того, что Дилюк может потерять всё это здесь и сейчас, вгоняет его в неистовый ужас.       Уж лучше тоже остаться здесь. Если принять бой, то хотя бы вместе. Чтобы знать, что был рядом до самого конца. Дилюк не сможет простить себя, если будет виновен в ещё одной смерти; если из-за его очередной глупости, из-за треклятой слабости он потеряет ещё и Аякса.       Того самого, что мягко оглаживает по волосам, в привычном жесте стараясь заглушить тревогу. Чьи бездновы звёзды продолжают затягивать куда-то глубоко, словно гипнотизируя, заставляя слушать здесь и сейчас только его. Чей голос, недосягаемый для чужаков, продолжает повторять привычно-незнакомые слова, снова и снова. Убеждает, уговаривает, молит. И просит в очередной раз поверить.       И Дилюк, сдаваясь, верит.       — Спрячься в деревне. Я догоню тебя чуть позже. Я обещаю, — с напором, со всей уверенностью, — вернуться. Только дождись, хорошо?       Дилюк щурится, топит и давит в себе нарастающую тревогу. Обжигающая боль ладоней лишь на мгновение отрезвляет разум, прошибает новой волной холодного пота, заставляет посмотреть на Аякса более чистым, не залитыми кошмарными образами глазами. Осмотреть и его, и окружение, осознать, наконец, ту самую настоящую реальность, не прикрытую болезненными спазмами и ужасающими мыслями. И еле заметно кивнуть.       Дилюк искренне хочет верить и верит; знает, что никогда его не обманет. Не этот вертлявый мальчишка, что каждый раз находил выход из самой затруднительной ситуации, даже если таковая была создана им самолично. Не тот, кто искал проблемы самостоятельно, радуясь каждой неудачи так, словно это — его личная победа.       Не тот, кто так резво, как настоящий воин, рвался в бой и всегда, абсолютно всегда выходил из него победителем. Дилюк верит в силы Аякса и в то, что тот ни за что его не обманет. Не подведёт. А потому сдаётся — как и всегда в отношении этого человека.       Поддавшись вперёд, Рагнвиндр почти оступается от простреливающей боли, но всё же мажет по чужой щеке губами — не то поцелуй, не то неуклюжее касание. Опаляет холодом кожу, смотрит глаза в глаза с настолько близкого расстояния, словно уже захлебнулся: безвозвратно, безоговорочно.       — Если ты не придёшь, я найду тебя и лично убью, — еле слышно, для них двоих. Давится обидой, но всё же углубляется в темноту коридоров, то и дело проигрывая в памяти широкую улыбку — последнее, что он увидел на лице Аякса, прежде чем трусливо сбежать.       Темнота тоннеля душит, давит на каждую клеточку и без того вымотанного организма. Дилюк хмурится каждый раз, стоит плечу столкнуться с холодной кладкой, чуть ли не вслух проклинает всё, на чём стоит белый свет, когда в очередной раз оступается. Болезненно-злой оскал не уходит с его губ, вместе с новым вдохом выпуская облако пара, заволакивая и без того трудно различимый путь впереди.       Развивает желание не просто упасть — развернуться, пусть не бежать, а ползти, но попытаться исправить то, что собственноручно заварил.       Боль, жалость и ненависть к самому себе с каждым шагом откусывают кусок, оставляют их позади в этом коридоре, не дают спокойно вдохнуть. Дилюк оступается, падает на одно колено, давит в себе всё возможное: крик, стон, звериный рёв. Подрывается вернуться, то и дело с горящим огнём вот-вот решаясь, но всё равно двигаясь исключительно вперёд. Прокручивает снова и снова, но всё равно не ослушивается: не себя — того, кому дал слово.       Выйдет наружу, доберётся до деревни. Соберёт все зелья и травы, что там есть, выкрадет своё оружие из затхлого домишки. И вернётся. Клянётся, что вернётся — если то потребуется. Если будет нужно, весь Заполярный Дворец на уши поставит, лишь бы высвободить Аякса из загребущих пальцев настоящих монстров.       Что угодно сделает для того, кто из раза в раз вытаскивал его с самого безднового дна.       Руки не слушаются, и лестница вверх кажется непосильным препятствием. Рагнвиндр хмурит брови, болезненно стонет, когда оголённая до мяса кожа касается холодных балок. В неловкости, совершенно неуклюже перебирает локтями, подрываясь то и дело сорваться вниз при каждом третьем или пятом рывке. Это выматывает сильнее погони, уничтожает все мысли о том, что он справится и сможет. Обволакивает тягостью не хуже собственного охладевшего дыхания.       Пока, наконец, спиной не врезается в деревянный люк, открывающий долгожданный проход на свежий воздух и дневной свет.       Превозмогая боль, ладони и локти скребут по снегу, подтягивая за собой всё тело. Дилюк выдыхает через зубы стон в последний раз, прежде чем без сил завалиться набок, полностью утопая телом в снегу. Холодный, приятно остужающий перенапряженное тело, но сразу же приминаясь и окрашиваясь чёрной грязью и багровой кровью. От одного этого могло бы стать неприятно, если бы Рагнвиндр так сильно не устал.       Грудь тяжело вздымается от каждого вздоха, вбивает вместе с воздухом стрелы меж рёбер, не даёт успокоиться. Дилюк давится кашлем, глушит его в себе, чтобы хоть немного успокоится, и смотрит перед собой: на выгоревший от морозов лес, кренящиеся к земле стволы и кучу маленький веточек, уходящих высоко в небо. Тишину нарушает лишь завывание зимнего ветра, что пускает мурашки. И возвращает к реальности, и заставляет медленно прикрыть веки, чтобы хотя бы немного, совсем чуть-чуть отдохнуть.       Дилюку отдыхать не время: не там, где за спиной его вход во вражескую обитель, а тело, истерзанное и пахнущее кровью, станет отличной приманкой голодным лесным хищникам. Теперь, вырвавшись, умереть он не может, а потому, пересиливая самого себя, всё же упирается локтями в землю и поднимается.       Фатуйский сюртук, до этого хоть как-то согревающий промёрзшее от бессилия тело, без жалости откидывается куда-то к самому люку, вместе с абсолютно бесполезным ружьём заваливаясь снегом. Дилюк вздрагивает от нового порыва ветра, но понимает, что теперь любая его привязка к этой форме может стоить как репутации, так и жизни. Не все, он помнит, жалуют солдат Архонта. И в этом Рагнвиндр людей не осуждал — понимал и принимал.       Со скрипящим сердцем, нехотя притаптывая ткань и присыпая белым. Дилюк одной ногой сдвигает люк обратно, закидывает и его для пущей надёжности, и наконец покидает это место — по не вытоптанной тропе и дальше, меж чёрный деревьев и мёртвой тишины.       Он не знает, где должна была быть так называемая деревня. Не знает, когда найдёт хотя бы одну живую душу, но всё же упорно идёт: с синими губами, продрогшим телом и окончательно онемевшими пальцами на прожжённых руках. Зубы стучат друг о друга, глаза слезятся — не видно ничего.       Возможно, так и завершилась бы эта бесконечная дорога. И возможно, Дилюк не жалел бы об этом — разве что о том, что не успел извиниться. Не выполнил обещания, не дождался, даже не попытался помочь. Не исправил хоть малую долю того, что успел натворить за такой короткий срок.       Аякс, думает Дилюк, очень сильно разозлился бы каждой мысль, пророненной им сегодня. Дилюк не знает, но отчего-то уверен, с улыбкой в мыслях представляя злое лицо внезапного друга. И всё же закрывая глаза, видя впереди встревоженные появлением незнакомца силуэты незнакомцев.                     Уже позже, сидя в отопленной избе, Дилюк отвлекается от окна и непроглядного леса. Смотрит на перемотанные бинтами руки, на пробу двигает пальцами, понимая, что затянувшиеся раны более не вызывают дискомфорта. И думает лишь о том, что путь его окончен. Пора возвращаться.