Глава 3 Принцесса Грёз

Шёл третий месяц её новой божественной жизни. Она слышит всплеск аплодисментов и присоединяется к ликующей толпе рьяно, с напором гидранта. Улыбнись, выровняй спину и покажи остальным пример. Платки летят в воздух и даже судья сдержанно прикрывает глаза, больше не меряя всех грозным взглядом — а зачем? Заседание окончено, его полномочия на этом всё — сложили лапки. Руки хлопают машинально, а вот в голове её пугающе пусто, словно там тоже сложили лапки и больше вмешиваться в происходящее не хотят. Вокруг люди, весёлые и счастливые. Они смеются, встают со своих шёлковых кресел, аплодируют — каждому из них что, за чужой арест лично вручают счастливый билет на миллион моры? Ей, наверное, тоже надо? Жизнь — это закольцованный порядок действий с минимальными ответвлениями и иллюзией неопределённости. Встаёшь, чтобы лечь потом, ешь для того же, работаешь, а потом ложишься, чтобы встать завтра. Как в программном коде, цепочка действий захлопывается, ставится какая-то точка. Алгоритм повторяется. Людям остаётся самая малость — выбрать, что между этими «встал, поел, лёг» делать. Если подумать, такую жизнь можно разбить на календарик — большой, конечно, но на самом деле не совсем. Его можно легко уместить даже в клетчатом блокноте. Или паре страничек, если считать неделями. На одной — 1353 квадратиков, а уже на двадцати целых 27060. Семьдесят лет человеческой жизни — это 25567 дней, то есть, меньше двадцати страничек клетчатого блокнотика. Для некоторых звучит страшно, но если пораскинуть мозгами, не так уж и плохо. Её папочка всегда говорил, что именно осознание конечности жизни дарует ей ценность. Заставляет дорожить каждым днем. А мамочка в ответ всегда фыркала, вертела между пальцами дорогие бусы и цыкала, мол, девочкам все эти философские бредни не нужны — «Нечего забивать ребёнку лишним голову, милый! А то глазом моргнуть не успеем, а она уже вместо вышивки в твоих бумажках копается!» Папа, конечно, с этим был не согласен, но и конфликты не любил. А потому запирался в своём кабинете частенько — с бумажками наедине и, возможно, только возможно, с ней на креслице рядом. Так или иначе, вся жизнь — сплошное повторение между точками-сбросами. Вот те же зрители, к примеру. Эти люди приходят на заседание, садятся, смотрят, аплодируют и уходят, чтобы вернуться на следующий день. Точка. А если нет? А если тебе не нужно спать, еда простое развлечение, а время, когда пора отдыхать определяется лишь собственной прихотью? Если нет физического сигнала — захода солнца — пиликающего об окончании цикла? Кто-то свистит. Звук похож на последний аккорд заседания-представления, ведь этот занавес уже опущен, а новый пока не поднимали. Гвалт стихает, перемещаясь дальше, по коридорам и на выход — постепенно все расходятся. Некоторые совсем недалеко, ведь билеты на следующее шоу у них уже в кармане. Так и хочется крикнуть, спросить — «Неужели вам настолько в жизни делать нечего?! Почему вы тратите её на это?!» Но она по привычке молчит, улыбается Нёвилетту, не сдвинувшемуся с места судьи и перебирает в голове документы, что неплохо бы закончить сегодня. Шёл третий месяц её новой божественной жизни и она начинает привыкать. Иди в офис, перебирай документы пока не надоест. Когда надоест — плачь, плачь и жалей себя в перерывах, а потом снова садись и пиши. Три раза в неделю приходи на суд — нужно показывать подданным своё лицо — устраивай им шоу, заставляй верить в светлое будущее и забывать о мирских проблемах. Иногда могут приходить письма поклонников или просьбы перерезать ленточку в честь открытия новенького бутика. Первое стараемся игнорировать, а вот на второе можно и прийти. И вроде то же самое, рутина повторяется день за днём. Как и полагается. Третий месяц. Она не может уснуть третий месяц. Путы-цепи-слова вьются вокруг запястья напоминанием, тоже привычным и до отвращения знакомым. У неё пропало такое понятие, как «дни», отсчёт ведётся от стопки документов до стопки, иногда длиннее, иногда короче — в перерывах она не только плачет, ещё ест сладкое, думает о будущем… Бодрствует бесконечно, без остановки, ведь физической усталости больше не существует. А как же моральная? А моральная — то выдумки лентяев и бездельников, что пытаются оправдать своё желание поваляться в лучиках солнышка чем-то научным. Да и если бы всё-таки существовала… Она ведь не человек теперь, здоровье своё угробить не может. И вроде бы даже обладает сроком жизни больше любого клетчатого блокнотика. Нёвиллет стучит тростью резко, привлекая внимание. Оглашает начало нового заседания. Уже? Стоит прикрыть рот ладошкой и охнуть. Дел у неё просто невпроворот. Времени тоже. Кровать маячит в поле зрения скорее как грозная тень, а не что-то соблазнительное. Интересно, ей вообще пользовались-то? Или это была просто декорация, попытка прошлой хозяйки тела имитировать человеческий быт? Прочувствовать его и проникнуться, чтобы стать как бы ближе со своим народом. Хотя точно сказать, действительно ли архонт просто лежала восемь часов солдатиком на матраце сложно — вдруг и вправду спала? Она сама не знает. Может ли вообще? Ведь за три месяца совершила лишь одну попытку. И сразу после неё же активно занялась документами, пронося их даже в свои покои. Та попытка… Память её — точно хлыст — бьёт черепушку резко и неожиданно, с характерным звуком. Вот она погасила керосиновую лампу и задёрнула тяжёлые парчовые шторы, по-актерски плавно, будто бы нехотя. Глядь на улицу — дороги пусты, лишь мехи скрепят механизмами при ходьбе, патрулируя так тихо, как только могут. Значит, на шум спихнуть не получится. Глядь на кровать — королевских размеров балдахин приглашающе раскрыт, простыни выстираны и пахнут лавандой, подушки мягкие-мягкие, точно пухом набиты. А под ней кафельная плитка с бороздами, как будто бешеный тигр когтями провёл и ещё руны каких-то фанатиков-сатанистов накаляканы. Достойная божества постель, не иначе. Глядь на свои же руки — а те трясутся неконтролируемо, словно одержимые. Сжимают стакан с водой так, что тот вот-вот и лопнет, брызнув осколками в сторону. Тогда и вода бы разлилась, и ноги бы намокли, совсем как в прошлый раз. Вдох, выдох. Плечи поднимались в протяжном вздохе и падали рывками. Вдох, выдох, ещё. Приятный аромат дорогих духов с успокаивающими травами (подарок от нового магазинчика, чтобы умаслить архонта), что-то солоноватое на языке, совсем блеклые нотки подгнивающих водорослей с побережья и морского бриза… Плечи поднимались и падали. Она расслабила хватку на стакане и таки донесла его до тумбочки, прежде чем успела свалиться в истерику. Да, сначала дело, а потом рефлексия. Но пальцы словно немного влажные… Что-то не получилось? Не страшно. Кровать теперь ближе, нужно просто лечь, закрыть глаза и успокоится. Она не ела больше часа, проветрила комнату и убрала любые источники света. Прожевала ромашковый корень, выпила парного молока с мёдом. За дверью стоят преданные мехи — никакие злоумышленники мимо них не пройдут. Просто. Ложись. На. Эту. Кровать! Она легла. Закрыла глаза и успокоилась. Перина была такой же воздушной на ощупь, как и на вид — захочешь, можно и утонуть в ней. Итак, раз, два… Ничего не произошло. Она стиснула зубы так, что на щеках заиграли желваки — то ли от облегчения, то ли напряжения. Но следующие десять минут тоже ничего не происходило. Выровняй дыхание и расслабься. Всё в порядке, не думай ни о чем, спи спокойно. Она выровняла дыхание и расслабила челюсть. Мысли текли вяло, но полностью уйти не могли — ведь их полное отсутствие всё равно что смерть. Счастливая ли? Постепенно, медленно, кажется, словно бы ей наконец удалось уснуть… — Леди Фурина, — в суде у Нёвиллета тон совсем другой — ниже, строже, властней. Будто одного его взгляда недостаточно, чтобы заставить преступников поджимать хвосты. Таким тоном должны раздавать приказы полководцы, а такое лицо нужно вывешивать на плакатах в тюрьмах… — Леди Фурина! А? Это её имя? Те же подлокотники, то же место, тот же судья, но уже другой суд. Похоже, воспоминания выдернули её из реальности на время. Она рассеяно поднимает голову и оглядывается. Люди, много людей. Глаз вдвое больше. И все разные: синие, карие, зелёные… Отвлекись от своей жизни, ну же, посмотри на неё — и они смотрят. И судья тоже смотрит. Кажется, с любопытством или, скорее, ожиданием чего-то, возможно нетерпением. Но самый горящий пронзительный взгляд у балкончика напротив. Это чувство так знакомо. Словно одними глазами человек готов разорвать тебя на части и одновременно с этим броситься на колени, сложить руки в знаке милостыни, а потом плюнуть в лицо, приговаривая, как же вас ненавидит, снова помолиться, снова переключиться на животную ярость. И всё одними только глазами. Од-ни-ми. Увидеть в зале суда подобное не редкость, хотя зачастую такие взгляды предназначаются всё же Нёвиллету. Но подсудимый определённо смотрит на неё — бычья шея повёрнута прямо, а вены на ней вздуты, на красной как помада залысине блестит пара капелек пота — такие обычно промакивают платочком. Зрение у неё отменное — мир точен во всех деталях. — Леди Фурина!!! — судья повышает голос и выглядит раздраженным. Будь он человеком, скольких клеточек блокнота уже лишился бы из-за нервов? Увидев, что она слушает, Нёвиллет расслабляется и говорит уже в привычной для себя манере: — Слово предоставляется стороне обвинения Гидро Архонту Фокалорс. Весь зал затихает, зелёные, синие, карие глаза впиваются в неё как голодные гиены. Выражение лиц ошеломлённо-глуповатое, их рты разинуты, словно готовы глотать каждое слово. Это так интересно? — Клянётесь ли вы говорить только правду? В голове всё ещё пусто, но губы отчего-то изгибаются в уверенной улыбке. Именно этого от неё ждут, не так ли? Улыбнись, всели во всех веру в свою справедливость и закон. — Да, ваша честь. Теперь она смотрит на подсудимого в новом свете. Пытается вспомнить. Щёлк, щёлк. Если суд проходит сейчас, то и встретились они относительно недавно. Но разграничивать дни сложно и перед глазами мелькают одни документы — ни лиц, ни событий. Позор, сторона обвинения даже не помнит за что обвиняет! Щёлк, щёлк. А вот слова льются из неё складно, рекой. Как заранее выученный и отрепетированный текст. Что за человек перед ней, она без понятия, но что говорить знает. Удивительно, правда? Как можно надрессировать себя же. Не зря работала прошлую ночь. Или день? И то и то? Свет немного мигает и безумно-истеричное лицо подсудимого от этого смотрится только гротескней. Он дрыгается, как шмат сала в масле, пока жандарм слева не срывается и не хватает его за пухлые руки. Грозит дубинкой. Три месяца ничего не меняется. Нёвиллет, будто и не замечая происходящего, продолжает говорить фразы, должно быть, уже ставшие для него определённым ритуалом. Начать, закончить, повторить. — Суд предоставляет последнее слово подсудимому. Подсудимый, признаете ли вы свою вину? Уже? Она снова отключилась на время? Мужчина в ответ на слова судьи уже даже не угрожает и не кричит — воет на одной низкой ноте, в хватке жандарма рыпается без огонька. Его рот открывается, он проводит языком по ряду зубов и что-то бормочет. Что именно, слышно только жандарму, но судя по резко ожесточившемуся лицу и болезненному вскрику, там было далеко не признание вины. Зрительских зал это тоже замечает. Сыпет оскорблениями, советуют сдохнуть и твердит о справедливости. Оратрис светится ярче, отражая мнения и желания толпы. Чаша склоняется. Дальше здесь сидеть нет смысла. Приговор уже вынесен. Итак, судья объявляет приговор… Всё происходит, как обычно. Ничего странного. Дело закрыто. *** Через несколько дней приходит сообщение из тюрьмы Меропид, что заключённый 3476 пропал. Это становится первым исчезновением из длинной вереницы, хотя на самом деле не совсем. Уже скоро тот самый жандарм откапывает следы подобных случаев до этого, за последние три месяца, и пытается углубиться в расследование. Он тоже пропадает. Она чувствует, как растёт объем документов на её столе и рассеяно пьёт чай, даже не остудив. Губы ошпаривает. Это неважно, ведь сейчас нет ничего важнее разложенных перед ней фотографий. На первой мужчина с лицом заплывшим и взглядом, словно раскурил не одну пачку сигар. На второй — примерно такой же, только шеей подлиннее, жилистый. Следующий ничем особым не выделяется. С четвертой на неё грозно смотрит бугай, упитанный, крепкий, здоровый как бык. С пятой — он же, но только само фото более новое, месячной давности всего. Что бы там за это время не произошло, а лицо его теперь от первых трёх не отличишь — плечи сдулись, мышцы обвисли. Три месяца… Все эти мужчины пропали в течении последних трёх месяцев. Имели судимость и за некоторое время до исчезновения теряли бо́льшую часть мышечной массы. А, и ещё они ей снились. Её бессонница… Письмена на запястье жгут.