Часть 1

Чхон Мён узнаёт его первым; раньше, чем кучка одержимых прихлебателей, чьей кровью он окрасил белоснежный снег. Эта ци, это давление, это присутствие. Чхон Мён не думает, что может забыть об этом; он почти ожидает посмотреть в небо, чтобы увидеть его, когда тот стоит на земле. Тёмные волосы, нечеловеческие глаза, и голос, не столь бездушный, как он помнит, но всё тот же: — Давно не виделись, Меч Хуашань, — говорит Чхонма, и люди падают; все, от его детей до ублюдков демонического культа; аура Небесного Демона слишком тяжела для любого, кто никогда не встречал монстра. Чхон Мён не дрогнул: ни тогда, ни сейчас. — Чхонма, — и ненависть клокочет в нём, будто не было лет между тем, как он отрубил голову демона и как он воскрес, вернувшись в Хуашань. Они снова одни, вместо красного здесь белое, и холод такой сильный, что крадёт дыхание любого живого (кроме них; они оба мертвецы). И Чхон Мён чувствует страх. Не за себя, нет; за детей, что позади него, что раскиданы в сражениях, которые прекратились, что он встретил в Северном Море, более молодых, более невинных. Чхон Мён знает, что Чхонме незнакомо милосердие. — Вижу, тебе понравился мой подарок, — продолжает Чхонма, шагая вперёд, медленно и с шумом хруста снега под его голыми ступнями, продвигаясь к нему так, будто они старые знакомые.

Ненавижу.

— О чём ты? — рычит Чхон Мён, потому что не может иначе; его кровь кипит настолько сильно, что он забыл о вездесущем морозном ветре; ему жарко, он в ярости, он слаб; это тело слишком слабое, чтобы победить Небесного Демона, пускай и только что воскрешённого.

Он снова потратил слишком много времени на безделье, верно?

Чхонма рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии удара мечом, но Чхон Мён не обманывается (дети позади него; он не может вести себя опрометчиво; не может, не может, не может; он не может видеть, как они умирают сегодня, он не готов, он никогда не будет готов к этому); снег не тает на чужой коже, и Чхонма похож на демона ещё больше, чем в прошлый раз. Кроме того, что здесь и сейчас, Чхон Мён может видеть эмоции; может видеть, и его тошнит, радость и нежность. Он ненавидит, ненавидит, ненавидит. И Чхонма тянет к нему руку, за этим не стоит намерение убийства, и Чхон Мёну требуется вся его сила воли, чтобы не сорваться, не оскалиться, не сражаться до последнего вздоха снова. — Об этом, — и холодная рука касается его лица, его щеки; и Чхон Мён хочет отрезать кожу от своей щеки. — Твоё лицо не совсем то же самое, но достаточно близкое… — размышляет этот голос, и как же он ненавидит, ненавидит, ненавидит; Чхон Мён может растопить весь снег Северного Моря одной этой эмоцией, но он не двигается, сжимая челюсти до боли, до хруста костей. Чхонма, эта тварь, этот ублюдок, смеет улыбнуться ему, едва-едва по меркам людей, но Чхон Мён может видеть разницу. — Это только сделало тебя красивее, Меч Хуашань.

Чхон Мён ненавидит.

Ненавидит с силой, что могла бы погасить солнце, с силой, что поглотила бы звёзды, с силой, что могла бы иссушить весь мир. И всё это посвящёно существу, которое находит это привлекательным. Чхонма, с тем больным обожанием, которое может быть только у бесчувственного демона, предлагает ему сделку: он — в обмен на жизни его детей. Чхон Мён ненавидит Чхонму больше, чем сами жизнь и смерть. Но ещё больше: Чхон Мён любит Хуашань и детей в ней. Святой Меч Цветущей Сливы, Божественный Дракон, Чхон Мён соглашается.

(Чхонма поднимает его на руки, как клятый трофей, и тянется к его рту, и он ненавидит.)