Глава 19. Часть 1. Больше, чем хотелось бы.

ЕВА

Проснувшись от совершенно бесцеремонного звука, который не оставлял никаких шансов на продолжение сна, я лежала с закрытыми глазами ещё некоторое время и пыталась вспомнить, в какой именно момент моя жизнь превратилась в ситком. Не в тот, что с остроумными диалогами и добрым предсказуемым хэппи-эндом, а в тот, где у главной героини сперва появляется секрет, способный уничтожить её подобно мелкому слизняку, а потом ещё и бессовестная рыжая курица. Как мне выбраться из ловушки, в которую я сама себя загнала? Открыв глаза, я уставилась в потолок, но он настырно не предлагал никаких решений. Что, в общем-то, было вполне ожидаемо — потолки вообще крайне ненадёжные советчики в вопросах личной жизни. Нико рядом не было, и на его подушке даже не осталось признаков недавнего присутствия, что почему-то в это утро радовало как никогда прежде. В ванной я долго смотрела на своё отражение, держа зубную щётку во рту: женщина средних лет, самая что ни на есть обычная, и ничего в ней такого примечательного для остальных. Разве что волосы чуточку сошли с ума, а на щеках полоски от глубокого сна лицом в подушку. — О-быч-на-я, — сказала я неизвестно кому. Самая обычная Ева, внутри которой — так и не скажешь — вдруг сидит чудовище. Оно больше не сожалеет ни о длинном уик-энде где-то за городом, в котором я дважды лишилась трусов. Ни о ночевке с друзьями, где даже лежащая рядом подруга не смогла стать преградой к тому, чтобы я бессовестно мастурбировала под стоны другой женщины. Ни о свидании, где я умудрилась остаться почти совсем голой, но с которого «ушла» не почти — а удовлетворённой, несмотря на наличие рядом собственного мужа. О нет, это чудовище не сожалеет, и не станет сожалеть, даже если повторит подобный марафон ещё хоть раз сто. За будущий месяц. Чудовище, Иуда и бессовестная лживая дрянь — было начиркано на моём лбу невидимыми чернилами. К сожалению или счастью, их видела только я. Попытавшись усмирить волосяную стихию, я прижала локоны к голове, заводя их ладонями за уши. Умывшись водой, как самая обычная женщина Ева, я спустилась на первый этаж, где посреди кухни стоял самый обычный мужчина по имени Нико, воркующий с необычайно невежественной пернатой дамой. — Доброе утро, — сказала я, прерывая милый диалог. — Доброе! — муж обернулся с улыбкой, будто уже успел совершить что-то глобальное до завтрака. — Смотри! С видом победителя, Нико указал пальцем на небольшую бежевую лежанку, которая теперь занимала угол у холодильника. Мягкая вещица была украшена вышитыми морковками по краю и выглядела так, будто её дизайн разрабатывали специально для избалованного корги, а не для сомнительной курицы с не менее сомнительным характером. Черри стояла рядом и смотрела на неё с таким выражением, с каким смотрят на подозрительный подарок — она не спешила с ним как-либо взаимодействовать, но и не уходила. — Где ты это взял? — поинтересовалась я, зевая. — Съездил с утра в зоомагазин. Они открылись в восемь, и я был первым посетителем. За это они подарили Черри витаминку со вкусом капустных листьев. — Витаминка с капустой? — я сморщилась. — Она курица или коза? — Конечно, она курица, — сказал Нико и присел на корточки напротив своей питомицы. — Ты же курица? Да, ты моя хорошенькая миленькая курица! Нико влюблённо почесал птицу по грудке. Я закатила глаза и включила чайник. Открыв верхний шкафчик над мойкой и потянувшись за кружкой, я нащупала среди посуды что-то тяжёлое и угловатое. Достав предмет, я обнаружила, что это строительный уровень, который лежал прямо на стопке суповых тарелок и чашек с цветочным узором, как настоящий закамуфлированный диверсант. — Он тут что, теперь живёт? — спросила я, выкладывая находку на стол. — О, класс! — обрадовался Нико. — Я искал его. — Как он вообще туда попал? — Я хотел прибить туда дополнительную полку. — ткнул он указательным пальцем. — Помнишь, ты просила отдельную — для приправ? — Ага. Это было, кажется, в девяносто девятом. — Всего лишь в том году. — И что же случилось на этот раз? Неужели ураган? — Черри шлёпнулась с дивана, поэтому мы сразу же поехали в магазин. — беззаботно отозвался Нико, не отрывая взгляда от курицы. — Вместе? На такси? — Конечно! Ломая голову над тем, как этих двоих не высадили из машины, я молча достала кружку. — И сколько стоил этот венец творения для куриного удовольствия? — Это неважно. — Нико. Я же спрашиваю. Значит, это имеет для меня значение. — Она ортопедическая, — сказал он тоном человека, считавшего, что это многое объясняет. Черри наконец подошла ближе к лежанке и осторожно ткнула клювом в её край. Демонстративно отступив на несколько шагов, она уселась рядом, как кот, что предпочёл коробку многоэтажному комплексу с удобствами. — Хорошо, — я поставила на столешницу кружку с чайным пакетиком и налила в неё кипяток. — Сколько стоит ортопедическая лежанка для курицы? — Сорок два фунта. Но там была скидка десять процентов, потому что я взял сразу ещё миску. Две. И одеяло. И насест. И песочную ванну с наполнением. У меня из рук выпал кубик сахара. — Песочную… Ты шутишь? — уточнила я на всякий случай у Нико. У меня были сомнения насчёт того, в своём ли он уме. — Да, песочную ванну. Для кур это базовая необходимость, Ева. Они купаются в пыли, чтобы очистить себя от паразитов. — И сколько стоили все эти куриные… аксессуары? — снова спрашиваю я. — А сколько стоили цветы, которые ты подарила Вилланель? — спросил Нико, спокойно продолжая почёсывать курицу. Я замерла с кружкой в руке. — Это… Это несколько другое. — Конечно, — согласился он легко, без всякой иронии, что было куда обиднее иронии. — Вилланель — человек. У неё был день рождения, поэтому я купила ей цветы. — Цветы, продукты, платье… — Нико загибал пальцы. — Боюсь проверять, какая дыра образовалась в нашем бюджете из-за того, что кто-то решил повыделываться. Я села за стол и обхватила кружку ладонями, делая сразу несколько больших глотков. — Нет в нём никакой дыры. — Как же? — Нико поднял бровь. — А вот так. У меня были сбережения. — Тайные сбережения? — он сощурил глаза. — У нас ведь годовщина на носу. Я копила тебе на подарок, и после его покупки у меня осталось немного лишних денег. Взгляд мужа тут же смягчился: — Ты купила мне подарок? Как легко, оказалось, переводятся темы. — Конечно. Как и каждый год. — И что это? — Не скажу. Показав Нико язык, я полезла в холодильник за остатками вчерашнего десерта. — Ева. Вернувшись за стол, я поставила на него последнюю кружку, наполненную «Вельветовым персиком». — Это сюрприз. Ты же любишь сюрпризы, — сказала я игриво. — Это что-то практичное? — Нет. — Что-то из одежды? — Нет. — Что-то съедобное? Я посмотрела на него. — Нико. Ты правда думаешь, что я подарю тебе еду на годовщину? — Хорошую еду, — уточнил он. — Почему нет? — Не говори ерунды. Это то, о чём ты давно мечтал — это всё, что я скажу. На этот раз Нико посмотрел на меня с прищуром опытного следователя, а не любителя. — Это… Лазерный нивелир? — Боже мой! — рассмеялась я. — Я даже слов таких не знаю. Ты серьёзно мечтаешь об этом? Он смущённо почесал голову. — А что? Я давно хочу выровнять все полки. Штука с пузырьком меня, знаешь ли, больше не устраивает. Да, я деловой. — Это точно не нивелир, чем бы он ни был. Нико налил себе чай и сел напротив. Он долго наблюдал, как я поедаю сладость, а потом сказал: — Это похоже на эротическую игру. — Что? — я замерла с ложкой в руках. — Ты так вылизываешь эту ложку, что мне завидно. — Фу, господи! — я закатила глаза и зачерпнула ещё немного. — Помнишь, как мы ходили на пикник? Тогда у нас были взбитые сливки, и ты… — Нико! — я строго посмотрела на него. — Не надо опошлять моё наслаждение. — Тебе настолько вкусно? — Просто невозможно! Я отхлебнула ещё чая. — Это вкуснее моего чизкейка? — Твой чизкейк вкусный. И он мне нравится. Но этот десерт… он другой. Это что-то новое и необычное для меня. В общем… они просто разные. Ты меня понимаешь? Нико кивнул, а после указал на кружку: — И что в нём? — Крем. Персиковые дольки. Сироп. Солёная карамель. Шоколадная крошка. Кажется… всё. — Я запомнил. Сделаю тебе такой как-нибудь. Я улыбнулась и допила остатки чая. — Ева, ты уже думала про свой подарок? — Думала. — И? — И пока не придумала. — Может, что-то практичное? Или из одежды? Или… — муж задумчиво смотрел в стену. — Нико, перестань. Он замолчал. — Я не хочу подсказывать тебе, что мне подарить. За то количество лет, что мы провели вместе, ты должен знать меня лучше, чем кто-либо другой. Нико посмотрел на меня пристыженным и задетым взглядом. Ему не нравилось, когда я указывала ему на нечто очевидное. — Хорошо. — Хорошо, — повторила я и встала, чтобы сполоснуть кружку. — Ева. — М? — Я тебя люблю. Ты знаешь? — Знаю, — ответила я не оборачиваясь. — И? — спросил Нико с нажимом. — И я тебя люблю. Сняв полотенце с ручки духового шкафа, я вытерла руки. — Почему ты цеплялась ко мне весь вечер? — Что? — я выигрывала себе время для ответа. — Вчера, — Нико пожал плечами без обиды, просто констатируя факт. — По поводу рубашки, по поводу торта, по поводу того, что я позвал Джемму. По поводу курицы. — Курица появилась в нашем доме без предупреждения. — Как и я, — сказал он. — И на меня ты тоже смотрела так, будто я сделал что-то ужасное. — Ты не сделал ничего ужасного. Подойдя к мужу, я положила руки на его плечи. Он развернулся ко мне лицом и сказал: — Мне казалось, что тебя порадует мой приезд. — Я была рада, — ответила я. — Просто я не всегда умею это показывать с первых пяти минут. Муж посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. — Ладно, — сказал он. — Допустим, принято. Я улыбнулась. Обхватив мою руку своей, Нико поднёс мои пальцы к своему лицу и коснулся губами нескольких из них. Ощутив некоторый дискомфорт, я выдернула руку и спрятала её за спину. На кончиках этих пальцев ещё оставался вчерашний вечер, который нам с ним не принадлежал. Из нас двоих он был только моим. Но всё же, в этом мире есть человек, с которым я теперь делю это воспоминание. — Ева? — непонимающе спросил Нико. Чтобы не быть подозрительной, я как обычно потрепала его по волосам. — Тебе стоит помыть голову. — Что? — лицо напротив снова замерло в удивлении. — У тебя грязные волосы, — повторила я. — Их нужно помыть. — Я просто не успел принять душ, — сказал Нико и повернувшись к столу, звучно отхлебнул чай из кружки. — Ты ещё ни разу не был в душе после целой кучи поездов?! — Нет, — сказал он, осторожно ставя кружку на стол. — Марш в ванную, вонючка! Бросив в него полотенце для рук, я начала щипать его за бока. Черри в этот момент наконец собралась с силами и осторожно ступила на лежанку. Покрутившись на месте, она примяла её лапами и, совершив несколько торжественных кругов, улеглась в центре. Нико расцвёл. — Видишь? — он ткнул в её сторону пальцем. — Она довольна. Значит, сегодняшние траты — лишь крошечная инвестиция в благополучие члена семьи. — Она курица, Нико. — Она наша любименькая курица Черри, — поправил он меня и поставил кружку в раковину. — Нужно построить ей домик во дворе. Схожу прикину место. Он вышел через заднюю дверь, и в кухне стало тихо. — Не много ли у тебя недвижимости? — обратилась я к курице. Я смотрела на Черри. Черри смотрела на меня. В её маленьких круглых глазах читалось полное презрение к происходящему, что делало нас с ней духовно близкими априори. Вздохнув, я выдавила на губку моющее средство и принялась отмывать пустую кружку, на стенках которой осели уродливые чайные кольца. Я уверена, что по ним вполне можно было определить возраст этой посудины в столетиях.

***

Ближе к обеду, после того как вместе провели уборку на заднем дворе и перебрали старый сарай, в который никто не заглядывал лет триста, мы с Нико осели на диване. Он с ноутбуком на коленях и попкорном из микроволновки, воняющим носками, а я с пледом и телефоном, который честно пыталась не проверять каждые три минуты. Поэтому проверяла каждые пять. Вилланель молчала, и в моей голове просто не укладывалось, как можно было спать на протяжении стольких часов. По телевизору шёл детектив. Один из тех незамысловатых сериалов, где убийца очевиден с первой серии. Нико ещё ни о чём не догадался, хотя и смотрел крайне внимательно. Я смотрела вполглаза и думала о своём. — Миссис Хьюз думает, что это она, — сказал он, кивая на актрису на экране. — Но это точно не она. — Это она, — сказала я лениво, от скуки перемещая туда-сюда иконки приложений на главном экране смартфона. — Ева! — возмутился Нико и отправил несколько попкорнин в рот. — Тут у каждого второго есть мотив. Даже у этой старухи. — Это детектив, Нико. Здесь всё работает на то, чтобы ты досмотрел сериал до конца. — Ева, прекрати спорить! Ты посмотри на лицо её мужа, когда он узнал про измену с Виктором. Он же настоящий маньяк-убийца! — Все так смотрят, когда узнают про измену. Нико замолчал на секунду, потом повернулся ко мне: — А как бы ты на меня смотрела, если бы узнала про измену? — Что? — я оторвала взгляд от телефона и посмотрела на мужа. — Ты изменил мне в своей деревне? — Конечно, нет. Я никогда бы так с тобой не поступил, — взяв рукой горсть зёрен попкорна, Нико попытался запихать всё это в рот, роняя половину на пол и диван. — Теоретически. Я раздражённо вздохнула. — Теоретически, я бы смотрела точно так же. Значит, по-твоему, я тоже маньяк-убийца? Нико повернулся к экрану, устраивая голову на моих коленях. — Всё равно это не она, — сказал он убеждённо. — Мы смотрим вторую серию, — я закатила глаза. — У неё слишком милая мордашка. — Если ты будешь пытаться вычислить в людях подлость по степени милости мордашки, то как минимум разочаруешься. За самыми милыми мордашками прячутся самые страшные звери. — Ну уж нет. Я чувствую людей. — Ну да. Или милая мордашка не такая уж милая, раз трахнулась с Виктором? — Да, но… Это же не убийство. — Если не убийство — значит, это допустимо? — В сериале — да. В жизни — нет. — А ты? — осторожно спросила я, и мой голос некстати охрип. — Что? — Как бы ты на меня смотрел, если бы узнал про измену? — спросила я, и пальцы сами собой начали рисовать на текстуре пледа сердечки. — Мне же не стоит волноваться? — Нико перестал жевать. — Конечно, нет. О чём ты! — Ну тогда… Я бы не смотрел, — сказал он, возобновляя жевание. — Я бы просто убил этого ублюдка. А потом ушёл от тебя. Навсегда. Я перестала выводить сердечки. — Ты? Убил бы?! — я рассмеялась. — Ты за всю жизнь и мухи не обидел. — Ты просто отличная жена, потому и никогда не видела меня в гневе. Я способен на многое. Ради любви. Я снова рассмеялась, но Нико был серьёзен. — Погоди, ты серьёзно? — Ну… Теоретически, — сказал он и снова захрустел попкорном. Вчера ночью я решила, что рассказать Нико об измене прямо перед годовщиной будет слишком чудовищным поступком. Куда более чудовищным, чем моё о ней молчание. Но теперь мне и вовсе показалось, что это отвратительная идея. В принципе. Я не думаю, что Нико смог бы причинить вред мне, как это делал муж Анны, или «убить» Вилланель, как обещает, рассуждая над сериалом. Но уйти он точно смог бы. А я не уверена, что готова его отпустить. За эти годы мы стали не просто мужем и женой, не просто семьёй — мы стали друг другу родственниками. Одной кровью и экосистемой, в которую включены общие дела, обязательства, воспоминания и другие люди. Мы связаны жизнями… И ипотекой. Пусть между нами никогда не было той жгучей страсти и захватывающих чувств, что я испытываю, находясь с Вилланель, но менять привычную и понятную жизнь на красивый оазис — как минимум неразумно. Даже если порой так и хочется остаться в нём навсегда. Опустив глаза вниз, я вдруг осознала, в какую огромную — не ловушку — а кучу дерьма я провалилась. Живой я не выберусь из неё никогда. Я уже знаю, что не смогу жить так, как прежде. Но и как по-новому — ещё не представляю. Вспомнив о вчерашнем вечере, я почувствовала, как быстро заколотилось сердце и как мои уши мгновенно вспыхнули. — Смотри, это точно тот лохматый мужик! — выкрикнул Нико, подпрыгивая на месте и роняя часть попкорна на пол. Я промолчала, потому что хрен с ним. В конце концов, он имел право на все свои версии ещё серии три. Рука сама собой скользнула под край футболки и легла под левую грудь, туда, где кожу ещё жгло свежее напоминание. Жар добрался до моих ладоней, и уши начали гореть так, будто их только что закоптили на углях. От волнения сильно захотелось пить. Мне нужна была вода. Чёрт, мне нужно целое море! Встав, чтобы наполнить бокал чем-то освежающим, я услышала звонок в дверь. — Ева, откроеф? — пробубнил Нико с набитым ртом. Я промычала и подошла к двери. Покосившись на телефон, я подумала, что это вполне могла бы быть Вилланель. Теоретически. Она часто появляется неожиданно и способна… В общем-то, на что угодно. Легко поправив рукой волосы, я открыла дверь. Но вопреки всем моим фантазиям, на пороге стояли те, кого я хотела видеть меньше всего на свете. Агнешка Поластри вошла первой. Её лицо было таким высокомерным, будто она приехала не в гости, а с инспекцией, и уже успела составить мнение о состоянии дома, ещё даже не войдя внутрь. Слишком энергичная для женщины её возраста, с двумя огромными сумками, она уверенно перешагнула через порог. — Мама? — сказал Нико, возникший за моей спиной. — Нико! — Агнешка прижала сына к себе с силой, несоразмерной её габаритам. — Ты похудел. Ева тебя не кормит? — Похудел за два дня? — я скептически подняла бровь. Что за бред? — Ева! — она переключилась на меня с той же интенсивностью. — Ты неплохо выглядишь. Немного бледная и отёкшая, но тебе это даже идёт. — Здравствуй, Агнешка, — сказала я и улыбнулась в ответ на её комментарий, что бы он, чёрт возьми, ни значил. — Томаш, заходи, не стой в дверях, — скомандовала она мужу и направилась в сторону кухни. Высокий, молчаливый и с тростью, Томаш медленно вошёл в дом. Он смотрел в никуда, сообщая всем присутствующим, что уже давно перестал удивляться происходящему в этой семье. А может, и даже и в голове этой женщины. — Нико, — сказала я тихо, пока Агнешка гремела на кухне, — это ты оплатил им билеты? — Мама жутко расстроилась, что я так быстро уехал, — сказал он, виновато улыбаясь. — А ещё она очень хотела на праздник. — Ты мог мне сказать? — Это был сюрприз. Я посмотрела на него долгим взглядом, который буквально означал, что ещё немного — и в домике на заднем дворе будет нуждаться не только Черри. — Слишком много сюрпризов за последние дни. — Я щедрый человек, — пошутил Нико и улыбнулся, но вместо ответной улыбки получил от меня только тяжкий вздох. С кухни донёсся звук открывающейся дверцы холодильника. — Ева! — позвала Агнешка. — У тебя тут совсем ничего нет! — Неправда, там есть еда, — ответила я. — Это не еда, это декорации, — сказала мать Нико и, махнув на холодильник рукой, подошла к столу. — Это остатки вчерашнего ужина. Очень вкусного, между прочим. Я слишком раздражённо захлопнула дверцу холодильника, поэтому с неё свалилось несколько тяжёлых и уже неоднократно сколотых магнитов. — Ничего, — сказала Агнешка и начала выкладывать из своих сумок содержимое так, словно тысячу последних лет готовилась к осаде. — Я привезла с собой всё необходимое. — Поэтому мне пришлось покупать вам три билета! — возмутился Нико. На столе появились три стеклянные банки с мутноватой жидкостью внутри, пакет с подозрительной сушёной травой, небольшой газетный свёрток и ещё одна банка с чем-то, что жутким образом шевелилось при наклоне. — Что это? — спросила я осторожно, кивая на газетный свёрток, что оказался ко мне ближе всех, и из которого что-то сочилось на стол. — Брынза домашняя. В дороге немного потекла, но это нормально. — А кто живёт в той банке? Агнешка посмотрела на банку, откуда в этот самый момент донёсся громкий БУЛЬК. — Закваска, — сказала она. — Живая. Я везла её в свитере, чтобы она не замёрзла. Главное — не трясти. — Оно и правда живое? — я ждала продолжения. — Конечно. Это Стэтхем, — сказала она, любовно глядя на тестообразную жижу. Моя рука уже почти потянулась к телефону, чтобы набрать три заветные девятки. — Мама делает фермент из инжира, — пояснил Нико. — Его нужно регулярно «кормить» мукой и водой, буквально как питомца. Мама назвала его Стэтхемом в честь любимого актёра. — Он уже три года как живёт со мной, — с гордостью сказала Агнешка. Я посмотрела на банку. Банка, кажется, шептала мне проклятья в ответ. — Вы, наверное, хотите расположиться и отдохнуть с дороги? — я прикинулась вежливой, но на самом деле хотела как можно скорее прогнать старую дьяволицу прочь. — Я застелю гостевую. — Ах, нет-нет, — женщина махнула рукой. — Мы будем спать на диване. — На диване? Я посмотрела на мать Нико с надеждой на то, что мне послышалось. Но с самого начала это было гиблым делом, и я это предвидела. — Томашу сложно подниматься по лестнице. Спина ещё болит. Она кивнула в сторону мужа, который уже смотрел в телевизор, радуясь тому, что добрался наконец до места назначения. — Но диван не очень удобный для сна, — сказала я, прокручивая в голове, какими неудобствами для нас обернётся этот ночлег на первом этаже. — Ничего, — Агнешка уже открывала шкафчики в поисках чего-то своего. — В поезде мы спали на кроватях и похуже. Где у тебя хранится соль? Я открыла нужный шкафчик и указала ей на полку. — Вот эта не подойдёт, — женщина взяла пачку, осмотрела её и поставила обратно. — Она йодированная, а для Стэтхема нужна морская. — У меня нет морской. — Ничего, — она уже снова копалась в своей сумке. — Я привезла свою. Из сумки появилась ещё одна банка. Нико стоял рядом с лицом человека, который давно уже принял все причуды матери как данность. Чего за все эти годы никак не удавалось сделать мне. — Нико, за что ты так со мной? — я спросила это тихо, шепча ему на ухо. — Они должны были приехать завтра, — ответил он шёпотом. — Какая разница? Мне нужно было подготовиться заранее, — сказала я, зная, что на самом деле к такому невозможно подготовиться. — Ты бы испугалась. — Я и сейчас боюсь. — Перед смертью не надышишься, — сказал Нико философски. В кресле Томаш переключил канал, и на экране появился футбол. Радостно откинувшись на спинку дивана, он подбросил ноги в воздух, отчего тапочки разлетелись по комнате. Потрясающе! Среагировав на звук, Черри приоткрыла один глаз и, оценив обстановку, закрыла обратно, вновь настраиваясь на свою непостижимую людьми волну дзена. Глупое разумное существо. Я завидовала её ортопедической лежанке и железной выдержке. А может, и вовсе хотела стать ею. Во всяком случае до тех пор, пока родители Нико не исчезнут где-то далеко за горизонтом.

***

Остаток дня прошёл в режиме выживания. Методично и без предварительного объявления войны Агнешка захватила кухню примерно в течение первых пятнадцати минут после приезда. Стэтхем занял почётное место на подоконнике, морская соль нашла свой шкафчик, а разделочная доска, подаренная мне Биллом и Кейко пару лет назад, была признана «слишком хлипкой для серьёзной работы». Но несмотря на повсеместную критику и тысячу причин для совершения мною непреднамеренного убийства, Нико был счастлив и сиял ярче бриллиантов с диадемы принцессы Дианы. Телефон весь день прожигал мой карман своей тишиной — время близилось к ужину, но я так и не получила ни одного сообщения от человека, с которым так часто практиковалась во французском… поцелуе. Если днём у меня была возможность списать всё на то, что кто-то слишком долго спит, то к вечеру становилось понятно, что это намеренное молчание. Волнение сменилось ноющей досадой. Мне не хотелось давать этому каких-то особенных названий, но кажется, всё было донельзя просто: я тосковала по Вилланель, и это чувство съедало меня изнутри. Особенно сейчас, когда я стала единственным кроликом среди стаи волков в лице семейки Нико. Особенно теперь, когда мы с Вилланель были повязаны некоторыми… совместными делами. Пару раз у меня возникало желание написать ей сообщение, но Агнешка, которая умудрялась быть везде, сразу и одновременно, пару раз чуть не выронила свой глаз в чашу для салата, пока пыталась заглянуть в мой экран. Перед самым ужином, снабдив себя уважительной причиной, чтобы подняться наверх, я быстро взбежала по лестнице и, буквально вломившись в спальню для гостей, закрыла дверь изнутри. Сегодня одиночество казалось чем-то редким и оттого совсем волшебным. Включив свет в комнате, я села на край кровати и закусила губу. Повинуясь какому-то внутреннему зудящему импульсу и разблокировав телефон дрожащими руками, я начала искать номер Вилланель в списке контактов. В эту секунду я была полна решимости! Но уже в следующую её и след простыл. Найдя заветный номер, я набрала полную грудь воздуха и… палец трусливо завис над кнопкой вызова. Сердце застучало где-то глубоко внутри тела, и мне вдруг стало нечем дышать. Встав с кровати, я обхватила пылающие щёки ладонями и заходила по комнате, умоляя своё тело успокоиться. Для Евы Поластри это было бы настоящей авантюрой! Нарезая круги, я периодически поглядывала в окно, проверяя, на месте ли её машина. Стоя у дома напротив, она выглядела крайне одинокой. Казалось, хозяйка и вовсе не собиралась увозить её домой. Немного успокоившись, я решила, что всё же не стану звонить первой и сохраню в наличии свою гордость. Пятнадцатью минутами позже, когда я вошла на кухню со стопкой свежего постельного белья, Черри неспеша клевала петрушку с разделочной доски, пока Агнешка отвлеклась на суп. Кажется, своей новой целью после Джеммы любименькая курочка Нико избрала именно её. — Ты непослушная курица, сразу видно, что не я тебя воспитывала. А ну кыш! — вскрикнула Агнешка и, прогнав птицу со столешницы, принялась сервировать стол к ужину. Я отвернулась, чтобы никто не увидел мою улыбку. — Ева, ты вовремя. Ждём Нико и садимся за стол. — Я уже здесь! — Нико появился в дверях ванной, румяный, заметно посвежевший и побритый. Бросив ложки, женщина немедленно подошла к сыну, взяла его лицо в ладони и принялась придирчиво осматривать результат: — Здесь неровный усик, — сказала она и, не дожидаясь возражений, потянулась за ножницами в карман фартука, которые всегда носила с собой на всякий случай. — Дай-ка поровняю. — Мама, всё нормально, — Нико попытался выбраться из материнской хватки, но потерпел поражение. — Каждый усик на своём законном месте. — Нико. Дай поровняю! Он покорно замер, и Агнешка принялась за его усы с сосредоточенностью хирурга. Я смотрела на это и думала о том, что мне — как и всем здесь — просто повезло, что мой желудок пуст. Пока меня не стошнило, я подошла к Томашу. — Я принесла вам постельное бельё, — сказала я, кладя стопку на кресло рядом с диваном, пытаясь таким образом отвлечь его внимание от футбола. Не глядя на меня, мужчина молча кивнул, решив, что не стоит растрачивать себя на слова. Только за ужином, не отрываясь от тарелки, он вдруг сказал: — Хорошая курица. Все замолчали. — Спасибо, пап, — сказал Нико. — Это же вы нам её подарили. — Я про суп, — уточнил Томаш и снова замолчал на весь вечер. — Ева, — сказала Агнешка, не поднимая взгляда от тарелки и не обращая внимания на странности мужа. — Ты совсем не ешь. — Ем, — сказала я отрешённо, настроение вдруг опустилось ниже плинтуса и никак не хотело подниматься обратно. — Ты плохо ешь, — она покачала головой. — Нико, она всегда так мало ест? — Мама, — сказал Нико с улыбкой. — Что? Я просто спрашиваю. Женщина должна хорошо питаться, особенно в вашем возрасте. — В каком таком нашем возрасте? — уточнила я вежливо, но с потугой. — Когда уже пора думать о здоровье серьёзно, — сказала Агнешка и добавила себе ещё супа. — Мама! — сказал Нико строгим тоном. — Что — мама? Вы ещё детей не родили. Ева, позволь спросить — ты же… ещё в состоянии? Я едва не подавилась хлебным мякишем. — Мама! — голос Нико стал громче. Положив ложку рядом с тарелкой, он уставился на мать. — Не повышай голос на маму, сынок. Мы с отцом ещё хотим успеть понянчить внуков. Правда, Томаш? — Если родятся — хорошо, — сказал тот и кивнул, как будто это исчерпывало тему. — Мы не планировали заводить детей. — сказал Нико. — Пап, передай, пожалуйста, хлеба. — Сынок, но... — всё не унималась его мать. — Нам стоит сменить тему, мама! — голос Нико стал выше на несколько тонов. Спустя несколько секунд женщина зашмыгала носом. Ну конечно! — Мама, ну что ты? — послушный сынок тут же смягчился. — Всем спасибо за ужин, мне пора спать, — вытерев рот салфеткой, я сложила приборы на столе, давая всем понять, что моя трапеза окончена. — Ева? Но ведь ещё рано? — Нико обеспокился. — Слежу за своим здоровьем, — я вежливо улыбнулась и вышла из-за стола. Выглянув за окно, я заметила, что машины Вилланель там больше не было. Пустое место у дома напротив взволновало внутренности сильнее прежнего. Наспех помыв тарелку и пожелав всем спокойной ночи, я поднялась наверх. Оказавшись на своей территории, я выдохнула и села на кровать. Взяв телефон в руки, я с сожалением обнаружила, что сообщений от Вилланель по-прежнему не было. Это начинало раздражать — и значительно сильнее, чем должно было. Поверить не могу, что она просто взяла и замолчала! Как будто это нормально — сделать со мной всё, что только вздумается, и раствориться, даже не потрудившись постучать в дверь, за которой провела весь вчерашний вечер. Приняв душ, я стояла перед зеркалом в пижаме и наносила крем на лицо. Глядя на своё отражение, я подводила итоги дня, хотя и не была уверена, что они сходятся. — Нико, — сказала я, когда он вошёл в комнату. — Почему ты не сказал мне, что они приедут? — Я же сказал, это был сюрприз. — Ты уже использовал это слово сегодня. — Потому что это правда. Это первый сюрприз к годовщине, а я… — он загадочно улыбнулся и встал позади, сложив руки на моём животе. Я посмотрела на него в зеркало, и что-то внутри меня вдруг напряглось, будто я только что проглотила булыжник. — Планирую их несколько. — Нико. Когда люди говорят «сюрприз», они обычно имеют в виду что-то приятное, понимаешь? — Приятное было бы скучно. Он всегда говорил эту фразу, если знал, что облажался. — Скучно и предсказуемо, — согласилась я. — Именно поэтому я сплю спокойно. — Ты всегда спишь спокойно, разве нет? Пусть в этот раз будет что-то по-новому. — Кстати… — Я продолжила распределять остатки крема по лицу. — Мне нужно новое платье. — Ещё одно?! Ты только что обзавелась новым платьем. — Да, но я ведь в нём уже была. — Ты ведь была в нём не на красной дорожке! Тебя в нём видело всего несколько человек. — Нико! — я зло посмотрела на него. — Я сказала, что мне нужно новое платье. Это значит, что тебе нужно дать мне денег. — А те, что в шкафу, пришли в негодность? — Да. Им пора на пенсию. — Мы много потратились в последнее время, да? — Да, но это праздник. Я хочу выглядеть красиво! — Ладно, я подумаю, — пропел Нико и улыбнулся. Крупные пальцы забрались ко мне под майку и поползли вверх. — Подумай хорошо! — сказала я и мягко выпуталась из его объятий. — Нико! — послышался снизу крик его матери. — Срочно вернись и забери эту бешеную птицу! — Иду, мама! — крикнул он, прежде чем выйти из комнаты. Через несколько минут Нико вернулся с переноской и ортопедической лежанкой подмышкой. — Серьёзно? — спросила я, косясь на курицу. — У Черри стресс, мама постоянно ругается на неё. Ты-то хоть не ругайся! — посмотрев на меня жалобным взглядом, Нико открыл переноску и выпустил птицу. — Она будет вести себя тихо, правда, Черри? — В этом вся суть подарков твоей матери. Она даже сама не представляет, что с ними делать! — Всё ещё дуешься из-за набора для консервации? — Например! Кому вообще до шестидесяти лет может пригодиться набор для консервации?! Я укоризненно посмотрела на мужа. — Не будь занудой, малыш, — расправив края лежанки на полу, он усадил в неё питомицу. На всякий случай я посмотрела укоризненно ещё и на курицу, чтобы даже не думала фокусничать. Хотя, кажется, она и не собиралась. Не двигаясь с места, она стала вертеть головой, осматривая новое пространство. — Завтра же займись её жилищем! — Угу. — Нико! — Хорошо. Может, позовём и твоих родителей? — сказал он. — Время ещё есть. Поставив крем для лица на туалетный столик, я села на свою половину кровати. — Нет. — Почему? — Потому что это будет слишком. — Ева, но они же твои родители. Им будет приятно. — Им будет приятно ровно до того момента, пока наши отцы не уйдут в запой и не начнут выяснять, кто из них лучше разбирается в политике. И пока наши мамы из-за этого не передерутся. — Это было один раз. — Один — зато какой! У твоей мамы самый отвратительный в мире характер, и не отрицай, — я подняла вверх указательный палец. — А у моей — слабое сердце. Нико виновато молчал, хотя и не был виноват в том, что его мать такая хабалка, а потом вдруг выдал: — Она чудесная женщина, и дома у неё очень много друзей. Просто ты всегда её недооценивала. — Я?! — я чуть не выпрыгнула из штанов от возмущения. — Зато она уже провела оценку моего лица, холодильника и наших семейных решений. — Она просто заботится о нас. — Ага. Именно поэтому я приглашу своих родителей к нам чуть позже, — сказала я. — Ладно, — согласился он. — Тогда давай пройдёмся по списку гостей. Микки и Ронда? — Да. — Билл и Кейко? — Да. — Мама с папой — уже здесь. Елена? — Разумеется. И сказала, что будет с парнем. — У неё есть парень? — Кажется, появился. — Отлично. — Он сделал паузу. — Джемма? Я взяла с прикроватной тумбочки крем для рук и выдавила его на внешнюю поверхность ладони. — Ты вчера перебрал, — вспомнила я к слову. — Я? — искренне удивился Нико и забрался под одеяло. — Немного… Может быть. — Может быть? — я усмехнулась. — Ты был пьяный, как… Прямо как осёл. — Эй! Боковым зрением я видела, что он смотрит на меня, нахмурив брови. — Что? — распустив волосы, я принялась массировать их корни. — Зачем ты позвал Джемму на нашу годовщину? — Ева, ей не с кем провести остаток каникул. Она совсем одна, понимаешь? Мне её жалко. — Мне тоже её жалко, — сказала я честно. — Но это не повод звать её на наш праздник. — Она хороший человек. — Верю. — Значит, пусть придёт. Я посмотрела на него с выражением, которое, по моим ощущениям, всё говорило само за себя. Но по его выражению было понятно, что нет. И этот человек уверял меня, что разбирается в людях! — И Вилланель, — добавил он. — Нико. Я не смогла сдержать усталый вздох. — Что? Вы же подруги. И весьма близкие, судя по вчерашнему вечеру. — Мы коллеги. — Близкие коллеги. — Нико приподнялся на локте. — Ева, она провела с тобой свой день рождения. Это же трогательно! Трогательно — не самое подходящее слово, но что-то в его словах заставило меня по-глупому улыбнуться. — Почему? — Сама подумай, из всех людей она выбрала именно тебя. А ты… — Что я? — я подняла бровь. — Договаривай, что со мной не так? — Всё так. Просто… ты хоть и хорошая, но иногда бываешь… с перчинкой! — Ты тоже иногда фокусничаешь! — я бросила в Нико маленькую подушку, и он поймал её на лету. — Неужели? — Ты позвал на нашу годовщину двух почти незнакомых женщин, одна из которых смотрит на тебя так, что это смущает даже Черри. Чем тебе не фокус? Черри, услышав своё имя, издала тихий неопознанный звук. — Джемма просто дружелюбная. Она со всеми так. Махнув рукой, Нико достал из тумбочки книгу, которую точно не будет читать. — Как ты можешь быть таким слепым? — удивилась я. — У меня всё в порядке со зрением. — Но с наблюдательностью — точно вопросы, — я выключила свет со своей стороны кровати и повернулась лицом к мужу. — Отправишь своей подруге время и адрес? — спросил он, открывая книгу на странице, где в последний раз оставил закладку. — Ладно, — сказала я. — Ладно. Взяв телефон с тумбочки, я решила поставить его на зарядку. На нём всё ещё не было ни одного уведомления. Нико закрыл книгу, и теперь следил за мной с выражением, которое я знала хорошо — обычно оно появлялось перед определённым типом просьб. — Ева, — сказал он. — Нет. — Ты не знаешь, что я хотел сказать. — Знаю. — Откуда? — Твои родители внизу и они ещё не спят. Я слышу, как — почему-то — поёт твоя мама. Снизу действительно доносилось негромкое пение. — Вот видишь. Они веселятся и ничего не услышат, — сказал он и придвинулся ближе. — И вообще, когда тебя это останавливало? Когда мы жили в их доме, то трахались за стенкой по пять раз на дню. Прямо как кролики. — Мы больше не кролики. Мы старые толстые ленивые зайцы. Которые, кстати, не собираются плодиться, передай это своей маме. — Я уже ей это передал. Ты же слышала. — Да, но лишним не будет. У неё слишком короткая память. Я отодвинулась на самый край и с опаской глянула вниз — ещё сантиметр, и я свалюсь. — Может, хотя бы сделаешь мне минет? Я помылся, как ты просила, — гордо сказал муж. — Хотя бы? — я обернулась через плечо. — Это что, по-твоему, что-то типа взмаха волшебной палочкой? — Я не то имел в виду. Просто… когда мы вообще трахались в последний раз?! — Спокойной ночи, Нико, — сказала я и, повернувшись к нему спиной, натянула одеяло по самые уши. — Ты серьёзно будешь спать сейчас? — Вполне. — Я могу рассчитывать на секс хотя бы в годовщину? — Ладно, я подумаю! — пропела я, пародируя мужа. Откатившись на спину, он разочарованно вздохнул. — Не забудь отправить Вилланель адрес. — Угу, — сказала я, имитируя зверскую усталость. Сунув руку под подушку, я нащупала под ней нечто странное. — Это ещё... — достав из-под подушки это «нечто», я поняла, что это комок свёрнутых грязных носок. — Нико! Какого хрена?! — Прости, Ева. — Почему ЭТО под моей подушкой? — Сам не знаю, как так вышло! — муж ловко выдернул зловонное чудище из моих рук и бросил под кровать. — Не надо бросать их под кровать! Отнеси в корзину для грязного белья. — Хорошо, — Нико цокнул языком и встал. Вернувшись обратно, он перевернул для важности пару страниц и уснул. У меня никогда не получалось засыпать так быстро. Как и всегда, я лежала и смотрела в потолок. — Джемма… Не ешь мой носок... — пробормотал Нико вдруг, не просыпаясь. Я повернула голову. Нико захихикал как болван и перевернулся на другой бок. Похоже, эта эпидемия смогла поразить не только мою голову. — Вилланель… Балдёжный соус… Я сошью для тебя новое платье! Я закатила глаза. От её дурацкого молчания сводило зубы. Проверив телефон и убедившись, что сообщениями он так и не пополнился, я раздражённо выдернула его с зарядки. Это было уже совсем невыносимо! Убедившись, что дыхание рядом ровное и глубокое, я тихо встала. Выйдя в коридор, я легонько толкнула дверь гостевой и включила в ней свет. Я не знала точно, зачем снова пришла в это место, но моё сердце тянулось сюда с такой силой, будто в нём работал крошечный навигатор, несмотря ни на что ведущий меня к пункту назначения. Подойдя к зеркалу, которое вчера уже стало свидетелем настоящего безумия, я подняла футболку. Чуть ниже левой груди темнел небольшой, но отчётливый след, перетекающий из винно-бордового в лилово-фиолетовый оттенок. Бродя по отражению комнаты, глаза сразу же зацепились за кольца, оставленные Вилланель на комоде, которые я не заметила ранее. Я верну их вместе с рубашкой, но только после того, как… Надев пару безделушек на пальцы, я вытянула руку вперёд. — Каково это, быть тобой? — прошептала я. Сердце в груди отчего-то заволновалось, и я прикрыла глаза, позволяя себе в полной силе прожить все свои ощущения. Осмотрев пространство на наличие ещё каких-либо предметов, которые могли бы указывать на происходящий здесь разврат или как-либо компрометировать меня, я обнаружила на полу у кровати ещё и галстук. Такими темпами очень скоро у меня соберётся целая коллекция вещей этой безумицы. И мне не останется ничего больше, кроме как возложить из них алтарь. Подойдя к кровати так медленно, будто пространство вокруг неё являлось священным, я осторожно подняла с пола галстук. Притянув вещицу к носу, я ощутила, как во рту выделилась слюна. Теперь этот аромат всегда будет напоминать мне о том, что я совершила в этой комнате. При живом и бодрствующем муже, готовящем в этот самый момент свой несчастный соус. Я забралась верхом на кровать. Потолок был белый и молчаливый, но я смотрела на него так настойчиво, будто он был виноват во всех тяготах моей жизни и вот-вот наконец начнёт просить у меня прощения. Кто-то же должен быть виноват! Пролежав минуту в абсолютной тишине, я нацепила на шею галстук и прикрыла глаза. Лишившись зрения, я вдруг ощутила ещё один запах, который лип к постельному белью сладкой и едва уловимой дымкой. Медленно, будто собираюсь сделать что-то, за что потом придётся отвечать перед самим Богом, я стянула плед с края подушки и уткнулась в неё носом. Аромат не был концентрированной парфюмерией, но всё равно ударил в лицо точно пощёчина. Это был тёплый и почти неприличный в своей конкретности запах — запах чужого тела. Чужой кожи и чужих волос. Её волос. Почти исчезнувший, но всё же не желающий прощаться, он смешался с ароматом парфюма, и их смесь застряла у меня в груди. И кажется, одного лишь этого достаточно, чтобы обезуметь. Вилланель. Это имя просто возникло в голове автоматически, как появляется фантомная боль в месте, которое слишком долго болело. Я вдыхала глубоко. И снова, и снова, и снова. Боже мой, это просто потрясающе! И как же этого мало. Отвратительно мало! Резко вскочив с кровати, я сбросила плед на пол и замерла на секунду. — Это слишком! — сказала я строго самой себе. Да, всё это настолько слишком, что мне стыдно даже самой перед собой. Слишком безумно и слишком неправильно, но именно потому мне этого слишком хочется… Я не могла обозвать ни одним из существующих слов своё желание, я просто делала то, чего просило моё с ума сошедшее тело. Поддавшись прихоти внутреннего маньяка, я стащила с себя ещё и пижаму. Оставшись в одном белье, я отбросила одеяло и забралась под него. Теперь мне казалось, что меня погрузили в капсулу, где обязательным условием был запах Вилланель, и мне от этого было несказанно хорошо. Проведя пальцами по одинокой простыне, по месту, которое ещё не так давно соприкасалось с её светлой кожей, я смяла ткань в ладони. — Каково это, быть с тобой? — прошептала я снова. Каково это — быть с ней настолько, чтобы из всех запахов в мире суметь отличить именно её? Каково это — быть с ней так близко, чтобы без зазрения совести касаться её там, где только могло бы вздуматься? Каково это — снимать с неё одежду и дотрагиваться губами до самых запретных мест? Я думала о ней больше, чем хотелось бы. Я хотела её больше, чем хотелось бы. Но это не было желанием или голодом, какой случается у обычных людей. Это желание и голод, которыми руководит огромная чёрная дыра, которой сколько ни дай — всё равно будет мало. Представляя, как она отбрасывала волосы на эти наволочки, как скользила обнажённым телом по простыням и как переворачивалась в руках сладкого сна или нашего с ней удовольствия, разделённого телефонной трубкой… Я всё сильнее и сильнее путалась в одеяле, вторя всем её возможным маршрутам. Томные и частые выдохи рвались наружу из-под влажных губ и дрожащей груди. Ощущая безжалостный холод, я представляла тепло прекрасного молодого тела и пыталась выискать среди шороха ткани отголоски её недавнего сердцебиения. Я чувствовала себя сумасшедшей, но не могла остановиться. Перед глазами то и дело всплывали фрагменты прошлых вечеров, от которых в животе всё кружилось волчком. Я не могла решить, которое из воспоминаний мне всего дороже: взгляд из-под полуопущенных ресниц Вилланель, стоящей на коленях, или мой самый развратный на свете вид, что запечатлели почти все зеркала в этом доме? Её едва прикрытая тканью и совершенно бесстыжая грудь или оставленный под моей грудью саднящий, но живой след? Её горячий влажный рот вокруг моих пальцев или её собственный вкус на моём языке? Мой оргазм или её оргазм? — Что ты делаешь? — прошептала я в тишину то ли своей светловолосой болезни, то ли самой себе. — Что же ты делаешь? У тишины не было ответов на мои вопросы, они были только у одной на свете женщины, которая отчего-то не хотела говорить. Телефон лежал рядом на прикроватной тумбе, и меня злил его бессовестный и тёмный экран. Я проверяла его уже восемь раз, девять, а может… я просто потеряла счёт. Я нуждалась в ней, как утопающий нуждается в случайном прохожем. Чёртова Вилланель! Она словно дуновение свежего ветра в моей пропитанной серостью жизни, словно клочок свежего воздуха. Рядом с ней мне кажется, будто я всю свою жизнь не умела дышать, а теперь вдруг научилась. Снова прижавшись носом к подушке, я прикрыла глаза. Я не могла надышаться и вдыхала так жадно, как будто пытаясь вобрать в себя всё, что здесь осталось. Возможно, её дурацкий план состоял в том, чтобы я задохнулась в её отсутствие последними крошками её присутствия? Перевернувшись на спину, я снова уставилась в потолок. В горле что-то сжалось и начало душить, но это были не слёзы — это что-то куда больше, злее и солёнее слёз. Схватив телефон в руки, я начала быстро писать ей сообщение: «Ты думаешь обо мне хоть секунду? Ты — бессовестная, невозможная, невыносимая…» Сердце застучало в груди безумным ритмом, словно птица, которой не хватает крыльев, чтобы вырваться из её клетки. — Вилланель. Вил-ла-нель — три слога, что были одновременно моим проклятием и молитвой, и я никак не могла решить, что именно шепчут мои губы. Решив всё же не поддаваться истерике и не делать того, о чём впоследствии буду сожалеть, я бросила телефон под кровать. Зажмурившись на мгновение, я просунула прохладную руку под край одеяла и приложила к палящей коже, чтобы почувствовать хоть что-нибудь реальное и удержать себя внутри собственного тела. Но это не помогало. Наоборот, мне становилось только хуже. Руки, словно чужие, повторяли маршруты других ловких ласкающих рук и только сильнее жгли кожу, как прутья, только что оставившие болезненные следы. След, оставленный Вилланель, ныл так, будто кто-то распорол мою грудь ножом и вытащил из-под левой что-то важное, забыв потом её зашить. Перекатываясь по кровати почти в агонии, я будто пыталась стереть расстояние между нами. Мне казалось, что ещё немного — и она окажется рядом. Но рядом никого не было. Только я и этот запах. А ещё тихое, страшное безумие, которое по всей видимости множится во мне каждый раз, когда она уходит. Подушка всё ещё прижата к моему лицу. Я снова вдыхаю её запах, и внутри что-то болезненно сжимается. Ещё один вдох. Ещё один. Ещё один, боже мой! Внутри было тесно от чего-то слишком похожего на влюблённость и на гнев за то, что это чувство со мной делало. Ни одного сообщения. Ни единого слова. Ничего! Я ненавижу за это чёртову Вилланель. Чёртову, невозможную, бессердечную Вилланель, которая позволяла себе приходить и исчезать, когда ей вздумается. Которая почему-то решила, что ей позволено раздеть меня догола, довести до самого уязвимого за всю жизнь состояния и просто замолчать так, будто хренов телефон застрял у неё в заднице. Я мысленно уверяла её в том, что даже если это не так, то при встрече я сама лично его туда отправлю, чтобы она никогда больше не смела так долго молчать. Могла ли я сделать что-то не так? Могла сказать что-то не то или слишком далеко оттолкнуть? Могла ли я быть не такой красивой или умелой, как она того ожидала? Злость, желание и отчаяние перепутались так, что я уже не могла отличить одно от другого. Мне хотелось то ли разорвать эту простыню в клочья, то ли зарыться в неё с головой и не выныривать никогда. Совсем не соображая, что делаю, я направила свою руку вниз, под бельё. Дыхание сбилось. Я слышала собственное сердце — громкое, нетерпеливое, отбивающее какой-то совершенно неприличный ритм, будто пыталось выплеснуть наружу всё, что в нём скопилось, раньше меня самой. Двигая рукой, я думала о её неуёмном желании, от которого я теряла голову, и о том безумном взгляде снизу вверх. Думала о её власти и о том, каково это — быть женщиной под этим самым взглядом. Думала о том, каково это — оставаться вкусом на её пальцах и в конце концов пробовать саму её на вкус. Думала о том, какова она на ощупь, и пыталась представить, как она могла бы выглядеть там, под этими потрясающими брюками и наверняка не менее прозрачными, чем лифчик, крошечными трусиками. Если бы во мне было чуть больше смелости и решительности, а может, если бы было чуть больше времени, то сейчас я могла бы не просто фантазировать об этом, а вспоминать. Мне как никогда хотелось — боже, как же мне сейчас хотелось бы — стащить с её тела то дорогущее бельё и доставить ей удовольствие. Так как только сумею. В своих фантазиях я была смелой, дерзкой и ненасытной, ведь я могла не бояться того, что кто-то узнает о моих желаниях. Простыня под моим животом стала мокрой от жара и пота, а кровать казалась мне слишком маленькой для того, сколько всего происходило во мне сейчас одновременно. Прижимаясь щекой к наволочке и наполняя лёгкие тем, что им так нравилось, я кружила пальцами вокруг возбуждённого клитора одной рукой и тянула себя за галстук другой. Не боясь быть застанной врасплох вдруг проснувшимся Нико, я двигала бёдрами так, словно подо мной была не пустота, а женское тело из моих фантазий. Спустя не слишком далёкий момент, меня накрыло странное болезненное удовольствие, и тело в момент ослабело. Я просто одурела. Сошла с ума. Возможно, меня приворожили? Иного объяснения всему происходящему у меня не было. Лежа неподвижно лицом в подушку, я просто дышала, не зная, сколько времени вот так прошло — минута, час или целая жизнь. Когда моё тело затекло, я перевернулась на спину, медленно вынула руку из-под одеяла и, стянув с шеи галстук, сунула его под подушку. По сценарию, я должна была за что-то себя ненавидеть или жалеть, но под подушкой что-то смялось, и это меня отвлекло. Это была фотография, которую она стащила из моего альбома. Усмехнувшись и положив её рядом с телефоном, я легла на бок и заключила подушку в объятия. Что же теперь будет? А будет ли что-то ещё? Что будет со мной, с Нико, с Вилланель? Что будет со всеми нами? Я не заметила, как заснула. Нико разбудил меня через пару часов, когда встал попить воды и не обнаружил меня рядом. — Ева? — муж стоял в дверях и смотрел на меня с выражением лёгкого недоумения. Несколько первых секунд я не понимала, где нахожусь, но вскоре память начала ко мне возвращаться. — Почему ты здесь? Сонно моргая, я придумывала оправдание. — Черри, — сказала я хриплым, но убедительным голосом. — Она кряхтела, из-за этого я не могла уснуть. Нико нахмурился: — Я ничего не слышал. — Ты крепко спишь, — сказала я ровно и спокойно, будто бы мне абсолютно нечего скрывать. — Почему ты… сняла пижаму? — он посмотрел на кучу одежды у кровати. — Жарко. Можно мне доспать? Нико постоял ещё секунду, затем немного неуверенно кивнул и ушёл. На всякий случай я вновь проверила телефон и, не найдя в нём ничего нового, повернулась на другой бок, ругая себя за то, что как последняя дура не смогла продержаться без Вилланель и дня. Тогда я ещё не знала, что это гнетущее молчание растянется почти на два десятка таких же ужасных серых дней.

***

Агнешка Поластри всегда была человеком с очень чёткими представлениями о том, как должен выглядеть правильный дом, правильная жена и правильная жизнь её сына. Каждая из этих категорий, по её мнению, требовала серьёзной доработки, и оттого каждый раз, когда она ступала на порог нашего дома, она принималась за любые возможные реформы. Поэтому две следующие недели прошли как пытка, в самом буквальном смысле слова — с жертвами и разрушениями. В первые три дня Агнешка перебрала все кухонные шкафы, решив, что ей так будет удобнее. На четвёртый — она решила пройтись таким же ураганом по комнатам на втором этаже, чего я категорически не позволила. Поэтому она совершила то, что сделала бы любая вредная женщина, которую ограничили в доступе к потенциально пыльному пространству с неизвестным количеством ненужных вещей, — нашла себе занятие похуже. Забравшись на чердак, она демонстративно скидывала оттуда то, что считала хламом, сопровождая это театральным чиханием от избытка пыли. На пятый день выяснилось, что я неправильно глажу рубашки Нико. К счастью, эту трагедию удалось предотвратить благодаря подробному мастер-классу, после которого я узнала много нового о правильном направлении движения утюга, хотя и совершенно не представляла, что мне делать с этой информацией дальше. К концу недели настала очередь кладовки — Агнешка провела в ней уборку, сетуя на то, что там невозможно что-либо найти. Теперь в ней невозможно найти вообще ничего. Каждое утро я просыпалась с ощущением, что пока спала, кто-то тайно проводил реконструкцию моего дома, и каждое утро приносило мне очередное маленькое открытие: вещи менялись местами, появлялись новые системы хранения, со своих мест исчезали привычные мелочи, банки со специями кочевали из одного шкафчика в другой, полотенца, коробки, инструменты, книги — всё это перемещалось по дому со скоростью света. И исключительно из лучших побуждений. Поначалу я убеждала себя, что это ненадолго. Потом старалась не обращать внимания. Затем начала молча возвращать некоторые вещи на прежние места, но всё происходило снова и снова и снова. Мой дом незаметно переставал быть похожим на тот, в котором я привыкла жить, ведь кто-то другой ежедневно принимал за меня десятки маленьких решений. Каждое из них по отдельности не стоило даже раздражения, но вместе они складывались в странное ощущение, будто мой собственный дом и вовсе скоро перестанет принадлежать мне. В один из дней, когда, спустившись утром на завтрак, я заметила, что занавески висят по-другому, это стало для меня последней каплей. Я разозлилась и впервые за много лет решилась поднять на мать Нико голос. Агнешка опешила, но всё же продолжала настаивать на том, что хотела лишь помочь, делая вид, что и понятия не имеет, что помощь и вторжение разделяет всего одна маленькая деталь — чужое разрешение. Именно поэтому мы с Нико почти никогда не приглашали родителей к себе, предпочитая встречи на их территории. В тот момент я поняла, что мы обе считаем себя совершенно разумными людьми — а значит, договориться нам будет крайне сложно и каждая останется при своём. Мы обе замолчали, но это был не мир. Скорее временное перемирие, существующее только потому, что обе стороны решили не начинать войну за считанные дни до праздника. И всё же настоящая ссора не заставила себя ждать. До нашей с Нико годовщины оставалось три дня, и я ещё не знала, что обычная утренняя болтовня закончится моим срывом. Сидя за завтраком, я пыталась выглядеть человеком, который полностью присутствует в разговоре. Получалось плохо. Агнешка рассказывала мне про свою соседку Димитру, которая в сорок два года научилась делать домашний сыр и теперь, спустя двадцать лет, была абсолютно счастлива исключительно благодаря этому. — Это совсем не сложно, — говорила она, попивая кофе. — Нужно только терпение и правильное молоко. Я ничего не ответила, только смотрела в окно на задний двор и задумчиво размешивала сахар в своей кружке. Мне нужно было выбрать из электронного меню блюда для праздника и заказать напитки, но я отлынивала и думала о Вилланель. За время разлуки я думала о ней примерно семьдесят процентов всего времени. Остальные тридцать уходили на то, чтобы убедить себя, что я не думаю о ней вообще. Периодически я порывалась написать ей что-нибудь совершенно нейтральное. Я заходила в наш диалог, смотрела на последнее сообщение и закрывала его обратно, так и не решаясь. Почему-то именно этот жест казалось совершить сложнее, чем признание в преступлении. Я всё ещё злилась на неё, но несмотря на всё это, мучительно скучала. В одну из ночей, на нервной почве мне приснился сон, в котором я снова застала Вилланель с другой женщиной. Это было глупо. Мы не были парой. Мы ничего друг другу не обещали и у нас не было права требовать друг от друга верности или объяснений. Но мысль о том, что всё, что она делала со мной, она могла делать с кем-то ещё, медленно выгрызала дыру где-то внутри. Прямо как маленький поганый червь. — Ева. — Да? — я подняла взгляд. — Ты меня слушаешь? — Конечно. Терпение и правильное молоко. Агнешка слегка улыбнулась. — Я могу и тебя научить. — Звучит интересно, — соврала я. — Начнём, когда будешь готова. — Отлично. Тогда в следующем году. Периферийным зрением я заметила, как она задержала на мне внимательный взгляд. Но к счастью, она не стала развивать тему и вернулась к истории про Димитру. За окном Нико и Томаш выгружали из машины строительные материалы — несколько деревянных досок разной степени сохранности, что-то похожее на старую дверцу от шкафа и ведро, из которого торчал молоток вместе с прочими инструментами. Когда Нико вошёл в дом за водой, я сразу указала взглядом на кучу деревяшек за окном. — Что это? — Материалы для домика Черри, — сказал он так гордо, будто готовился представить архитектурный проект перед комиссией. — Так скоро? С момента моей просьбы ещё даже не прошло полгода. — Прости. — Нико виновато улыбнулся. — Это… дверца от шкафа? — спросила я, откусывая кусочек печенья. — Да. — Ладно. От чьего шкафа? — От шкафа Дино, одноклассника Микки. — Я думала, ты специально отправился на поиски древнего шкафа, чтобы спасти его последнюю дверь. — Нико улыбнулся. — Ты встретился с одноклассником Микки ради старой дверцы от шкафа? — На что только не пойдут мужчины, ради обмена ненужным хламом, — удивилась Агнешка так искренне, будто бы все эти годы рядом с ней не жил точно такой же. — Старая — не значит плохая. Она крепкая. — фыркнул Нико. — И всё же? — я нахмурила лоб. — Ева, Дино живёт в доме напротив. — О, правда? — Да, уже лет пять как. Тебе не помешало бы познакомиться с соседями. Мало ли что... Муж чмокнул меня в лоб и дёрнул за кудряшку. — Хочешь сплетню? — Конечно хочу, — я обрадовалась и отложила очередное печенье в сторону. Нико сразу же наклонился ближе, как будто собирался сообщить государственную тайну. — Кажется, Джемма и Вилланель стали подругами. Я рассмеялась автоматически. Но потом поняла, что он не шутит, и улыбка медленно исчезла с моего лица. — Сынок, кто они? — спросила Агнешка. Нико, кажется, только сейчас вспомнил, что за столом сидит ещё кто-то. — Мам, ты увидишь их на годовщине. Я вас познакомлю. — С чего ты взял? — спросила я. — Дино сказал, что в день рождения Вилланель они уехали вместе. На машине Джеммы. А потом попросил познакомить его с «очаровательной блондиночкой». Я усмехнулась, подумав о том, что эта очаровательная блондиночка с лёгкостью откусила бы Дино палец. Или руку. Или голову. — И что ты ответил? — Пообещал познакомить. Я подняла бровь. Нико взял стакан воды и вышел обратно во двор, где Томаш сразу же принялся раздавать ему команды, словно кто-то официально назначил его главным по строительству куриного жилья. — Скоро они переругаются вдрызг, — сказала я задумчиво. — Наверняка, — согласилась Агнешка. — Но Нико будет доволен. Пусть мальчик занимается своими делами. Не сидеть же ему целыми днями у твоей юбки. Я хмыкнула, в глубине души подозревая, что Агнешка была бы совсем не против, если бы целыми днями он сидел именно у её юбки. Но пожалуй, это был первый раз за всё время её пребывания у нас, когда я была с ней полностью согласна. Нико путешествовал не так долго, но за время его отсутствия я почему-то совершенно отвыкла от его общества, отчего теперь быстро утомлялась. Агнешка между тем переключилась на свою соседку с другой улицы, которая недавно развелась и теперь, по слухам, вела себя «совершенно неприлично для женщины её возраста». Подробности сыпались одна за другой — имя, возраст, количество детей, предполагаемые причины развода. Я кивала в нужных местах, только теперь думала сразу о двух женщинах. Одна из них уже несколько лет сохнет по моему мужу, а вторая — по мне. А ещё она умеет располагать к себе кого угодно за пять минут и влюблять в себя даже тех, кто никогда и не думал сомневаться в своей ориентации. И прекрасно это знает. К тому же я всё ещё слишком отчётливо помнила, чем закончилась их дружба с Кристиной. Какого чёрта они уехали вместе? Как это вообще могло быть возможно? Теперь я разозлилась ещё и на себя. У меня не было ни единого права на ревность, но сердце почему-то не интересовалось моими юридическими аргументами и оттого нарывало в груди. — Ева, как ты думаешь? — Думаю, это её личное дело, — сказала я. Агнешка промолчала. Видимо, мой холодный ответ разрушил все причины, по которым эти сплетни имели смысл. Убрав со стола крошки, я решила подняться наверх с кружкой недопитого чая. Возможно, какая-нибудь лёгкая книга сможет отвлечь меня от неприятных размышлений хотя бы на пару часов. — Ева. В голосе Агнешки появилась та самая интонация, которая обычно предупреждала, что сейчас будет либо совет, либо мнение, которое никто не просил. И чаще всего — это были оба варианта одновременно. Я остановилась. — Я хотела поговорить с тобой, пока мы одни. — Конечно, — сказала я осторожно. Она опустила взгляд на стол и начала складывать что-то вроде оригами из кухонного полотенца. — Ева, я понимаю, что ты уже не молода… — Плохое начало. — Но твоя менопауза ведь ещё не наступила? — Прости? — Я не хочу тебя обидеть, Ева, — быстро сказала она. Я напряглась ещё больше, ведь после этого обычно следовало что-то, чем очень легко обидеть. — Я просто говорю как женщина, которая прожила больше тебя. — Очень полезное уточнение. Она вздохнула. — Ты стала какой-то раздражительной. Усталая всё время. Напряжённая. Тебя всё выводит из себя. Я подумала… может быть, дело в возрасте. Я медленно вернула кружку на стол. — Ты две недели переставляешь мои вещи, стираешь мои занавески, объясняешь мне, как правильно готовить еду в моём собственном доме, а теперь решила, что проблема во мне и моих гормонах? — Ева. — Нет, правда. Мне интересно, как ты всё это видишь. — Я посмотрела на неё. — В какой момент женщина перестаёт быть человеком и превращается в набор симптомов? Мать Нико нахмурилась: — Ты всё воспринимаешь слишком остро. — Конечно. Потому что у меня, видимо, гормоны! — Я не это имела в виду. — А что именно ты имела в виду? Помешкав какое-то время, она продолжила: — Нико хороший мужчина. — Я знаю. — Он заботится о тебе. — Я знаю. — Он всегда был таким. Мягким… Терпеливым. — К чему ты клонишь? — Просто иногда мне кажется, что ты воспринимаешь это как что-то само собой разумеющееся. — Ему не приходится быть терпеливым, потому что он счастлив со мной. — я сложила руки на груди. — Я думаю, Нико из тех людей, которые редко жалуются. — Если у тебя есть что сказать, говори прямо. — Я это и пытаюсь сделать, Ева. — Нет. Ты ходишь вокруг да около! Агнешка вздохнула. — Ты не хочешь иметь детей… или не можешь? — Боже мой, опять ты за своё! — Я просто не понимаю, почему вы столько лет это откладываете. — Потому что мы так решили! Чувствуя, что моё тело начинает трясти от возмущения, я села на стул, чтобы попытаться это скрыть. — Или это ты так решила? — тихо сказала женщина. — Мне сорок пять, — выдохнула я сквозь зубы. — Ты понимаешь? Сорок пять. Я уже считаюсь старородящей. Это рискованно, безрассудно, опасно, бессмысленно — и это вообще не твоё дело! — Возьмите ребёнка из детдома. Там полно малышей, которым нужен дом, — Агнешка откинулась на спинку стула. — Мой знакомый взял мальчика в пятьдесят два, и ничего, прекрасный ребёнок вырос. — Хватит! — Я резко отодвинула свой стул и он с противным скрежетом прокатился по плитке. На кухне стало тихо и даже шум стройки за окном перестал существовать. — Теперь ты решила рассказать мне, какой должна быть моя семья?! — Ева… — Нет! Ты приходишь сюда и день за днём пытаешься убедить меня, что со мной что-то не так! Сначала мой дом! Потом мой возраст! Теперь чёртовы нерождённые дети! Что дальше? — Голос сорвался. — Может, ты составишь мне расписание, когда мне спать с твоим сыном?! Или список поз, которые, по твоему мнению, быстрее приведут к беременности?! Я ненавидела плакать на людях, но не смогла сдержать слёз обиды и отчаяния. Сердито смахнув слезу, я развернулась и взбежала по лестнице. Поднявшись наверх, я захлопнула дверь спальни чуть сильнее, чем собиралась. Сев на край кровати, я закрыла лицо ладонями и зарыдала. Спустя несколько минут дверь приоткрылась и в комнату осторожно заглянул Нико. — Можно? Я быстро провела ладонями под глазами. — Конечно. Он вошёл, посмотрел на меня и нахмурился. — Что случилось? — Ничего. — Ева. Это мама? Я отвела взгляд и невесело усмехнулась. — Мы просто… немного поспорили. Он тяжело вздохнул и сел рядом, мягко проводя ладонью по моей спине: — Насколько всё плохо? По шкале от одного до пяти. — На десять, — сказала я и шмыгнула носом. Встав с кровати, Нико достал из кошелька кредитку и положил её на край комода. Я вопросительно посмотрела на него. — Сходи куда-нибудь с Еленой, купи себе платье, туфли… Ну или вообще что захочешь. — Правда? — Конечно. Я думаю, тебе необходимо развеяться. — Но мне нужно заниматься подготовкой к празднику… — я начала чиркать ногтем на колене непонятные загогулины. — Мы с мамой всё сделаем. — Вот этого как раз я и не хочу. — Чего? — Всего. Меня смущает вся эта фраза. — Ева, я обещаю, что всё будет по высшему разряду. Мама уже звонила в ресторан. — Она уже звонила в ресторан?! — Да. — До того, как спросила меня?! Нико сделал виноватое лицо. — Она просто хотела помочь. — Ну конечно! Я вздохнула и всплеснула руками. — Нико, я не хочу, чтобы на столах стоял домашний козий сыр и церковный буфет с яйцами, маринованным луком и сэндвичами, которые пережили три поколения. — Этого не будет. — Я знаю, на что способна твоя мать. — Хорошо. Я сделаю всё сам. Он вложил карту мне в руку. — Иди и отдохни. Ты две недели не выходила из дома. — Я должна позвонить… — Я уже ей позвонил. Она как раз лежит дома и нихрена не делает. Растрогавшись, я встала и крепко обняла мужа. По щеке скатилась последняя горячая слеза и впиталась в рукав его футболки. — Спасибо, ты лучший! — я чмокнула его в щёку. — Потому что рядом со мной лучшая женщина — как я могу быть другим? Нико улыбнулся мне ласково, и я улыбнулась в ответ. Отстранившись, я посмотрела вслед его уходящей фигуре. Выглядел он так, как будто ему нужна небольшая пауза от физического труда. И, возможно, новая спина. — Передохните немного, Агнешка накормит вас! — крикнула я вдогонку. — Чуть позже! — крикнул Нико, сбегая вниз по лестнице. — Хочу, чтобы к твоему возвращению Черри переехала в свой новый дом!

***

На улице стало легче дышать. Буквально. Стоило мне выйти за порог — и я почувствовала, как плечи опускаются на положенное им место. Оказывается, для счастья иногда достаточно просто оказаться на улице без женщины, которая знает двадцать способов испортить твою самооценку и сорок способов приготовить фермент. Лондон, всегда казавшийся мне почти живым существом, встретил меня привычным шумом — гулом автобусов, звоном велосипедных звонков, запахом кофе и ароматом свежей выпечки из ближайшей пекарни. Елена ждала меня у небольшого кафе на углу Брутон-лейн и Нью-Бонд-стрит — достаточно далеко от витрин с ценниками, заставляющими задуматься о смысле жизни, но достаточно близко к тому месту, где люди покупали вещи за суммы, которые могли бы прокормить маленькую деревню. Вокруг сновали люди с пакетами и взволнованные туристы, фотографирующие каждый второй дом. Стоило только увидеть подругу, как я тут же пожаловалась ей на все ужасные пытки, которым подверглась благодаря семье Нико. Я вывалила всё как на духу: и про занавески, и про курицу, и про Стэтхема и даже нашу ссору. Елена выслушала меня с таким выражением лица, будто собиралась записывать всё для моих будущих мемуаров. Когда мы вошли в первый попавшийся магазин одежды, подруга тяжело вздохнула и поделилась, что рассталась со своим парнем. — С новым парнем? Уже? — Не такой уж он новый. — Елена неловко опустила глаза. — Это Марк. — Кто такой... — я задумалась. — Подожди... Марк, это который в прошлом году пригласил тебя на свидание и не пришёл, потому что его черепаха никак не могла покакать? — Да! — мы рассмеялись. — Я знаю, что дура, что в одну реку не входят дважды и всю прочую херню, которую ты наверняка хочешь мне сказать. Я кивнула и провела пальцами по ткани одного из платьев. Тут же сняв его с вешалки, подруга оценила его и вернула обратно. — Выглядит не очень. Я молча зашагала к следующему стеллажу. — Когда вы расстались? Елена закатила глаза. — Вчера. — Значит, он не придёт на нашу годовщину? Подруга фыркнула, будто я спросила про человека, однажды укравшего у неё любимый свитер и потом пришедшего в нём на семейное торжество. — Ни за что. — Что случилось? — Он сказал, что не любит «Сумерки». Я моргнула несколько раз, пытаясь понять, шутит ли она. — И что? Елена окинула меня таким взглядом, будто я только что призналась, что это я не люблю. И не «Сумерки», а кислород. — Ева. Какой нормальный человек не любит «Сумерки»? — Я не люблю, — просто ответила я. — Врёшь! Я видела, что тебе нравилось. — Я смотрела, потому что Билл влюбился в того смазливого актёра. — А кто в него не влюблялся? — Я. — Ты странная, потому и не в счёт. Билл лучше разбирается в мужчинах. — И потому чуть не плакал из-за того, что я отказывалась смотреть фильм для подростков. — Это фильм для тех, кто сечёт в настоящей любви. «Кожа убийцы» и всё такое! Изобразив руками в воздухе некое волшебство, подруга сняла с вешалки ещё одно платье и приложила к своему телу, показывая мне: — Красивое? — Оно выглядит так, будто я собираюсь на свадьбу человека, которого терпеть не могу. — То есть идеально подходит для твоей годовщины? Я треснула подругу по плечу. — Ай! Шутка же. Мы прошли дальше. — Кстати, — сказала она, перебирая вешалки, — ты знала, что несколько лет назад она сделала каминг-аут? — Кто? — Ну эта, которая Белла. — И что? — Попробуй пересмотреть «Сумерки» с этой обновлённой информацией. Может, тебе понравится. — Ты что, уже записала меня в ряды «этих самых»? Из-за того, что я провела одну ночь с красивой девушкой? Женщина, стоявшая рядом с нами, медленно повернула голову на меня. Я придвинулась к Елене и прошептала: — Я не… такая. — Одну ночь? — Елена захохотала прямо посреди магазина. — Ну или… пару ночей. — Ну да, я так и поняла. Она сняла с вешалки очередное платье и на этот раз приложила его ко мне. — Вот это неплохое. Классика. Всегда актуально. Я посмотрела на себя в зеркало. — Не знаю. Я подумаю. Елена наклонила голову и сказала: — Давай отложим для примерочной. Я согласилась и перешла в другой зал. — Я ведь не люблю женщин, — рассуждала я. Елена выглянула из-за вешалки с ужасным платьем с баской и заинтересованно уставилась на меня. — Что за лицо? — не выдержала я. — Ты понимаешь, что это звучит так, будто ты пытаешься убедить меня, что ты стояла рядом с бассейном и поэтому мокрая? К тому же, мы уже обсуждали, что… — Ты не понимаешь! Я хочу сказать, что я люблю… — я запнулась, осознав, как звучит это слово. Оно показалось мне неуместным и слишком громким. — Я хочу сказать, что мне нравится проводить время с одной женщиной. Одной на всём свете, понимаешь? Елена перестала улыбаться. — Но если у вас с ней не сложится, то ты типа просто продолжишь быть с Нико как ни в чём не бывало? Я отвела взгляд к зеркалу. — Не знаю. — я вздохнула. — Я правда не знаю. Мы ещё какое-то время ходили между рядами одежды, но, не найдя ничего стоящего, решили сделать то, что женщины делают лучше всего после эмоционального переживания — пойти есть. Устроившись в уличном кафе, возле которого мы с подругой встретились, я открыла меню и с интересом принялась его изучать. После двух недель в доме с Агнешкой мне хотелось хотя бы пять минут попринимать решения самостоятельно. Даже если это был выбор между двумя любимыми десертами. — Ты сейчас выбираешь между пирожным и экзистенциальным кризисом? — спросила Елена. — Между пирожным и побегом из страны. — Тогда бери пирожное. Пока что. Побег дорогой. Я улыбнулась и осмотрелась вокруг. Летний день был в самом разгаре — солнце отражалось в витринах, официанты из кафе напротив выносили кофе и бокалы воды на маленькую террасу, а прохожие двигались по улице в своём привычном ритме. Кто-то нёс пакеты из дорогих магазинов, кто-то разговаривал по телефону, кто-то просто наслаждался редким лондонским теплом. Женщина с огромным букетом белых цветов осторожно обходила людей, прижимая его к себе, чтобы не испортить лепестки колкими плечами случайных прохожих. Цветы всегда напоминали мне о Вилланель. Сделав заказ и дождавшись, когда официант отойдёт, я тихо сказала: — Может быть, мне не стоит заглядывать так далеко. Я ещё не знаю, как сложится всё между мной и Нико. — Решила пока не говорить ему? Я провела пальцем по краю стакана с водой. — Точно не перед годовщиной. И точно не тогда, когда здесь его мать. К тому же… может быть, это вообще хреновая идея? Елена удивилась. — Я думала, романы на стороне для тебя что-то вроде билета в ад. — Да, — согласилась я. — Но Нико ведь… Господи, мне кажется, он вообще не знает о том, что существуют отношения между людьми одного пола. Я жалобно посмотрела на подругу. — А Билл? — Ну, может быть, кроме Билла. И то, он думает, что у него это прошло как насморк — после встречи с Кейко. Официант принёс кофе и пирожные. Елена попробовала своё первой и закрыла глаза от удовольствия. — Боже, какая малина! Отщипнув кусочек от своего, я сказала: — Я уже завралась по уши. — Почему в твоей голове до сих пор нет варианта — просто быть с Вилланель? С Нико ты уже знаешь как. Вот именно, уже знаю — как с ним. Я горестно вздохнула. — Потому что отношения с этой женщиной похожи на сделку с дьяволом. А это точно билет в ад. — Тебе с ней плохо? Я посмотрела на Елену. Вопрос был настолько простой, что от него почему-то стало сложно. — Мне очень хорошо. С ней я чувствую себя особенной. Елена наклонилась ближе, поставив локоть на стол. — И, нахрен? Я нахмурилась и сделала глоток кофе. Он уже успел немного остыть. — И, нахрен, это всё слишком. Слишком сладко, слишком красиво, слишком страстно. Одним словом — прямо как из моей мечты. Елена несколько секунд смотрела на меня, а после, медленно отложив вилку в сторону, поставила диагноз: — Ты больная, Ева. Я в ответ лишь вздохнула. — Нет, серьёзно. Что тебе нужно? — Ты не понимаешь. Всё это заманчиво до одурения, но я чувствую здесь подвох. — В чём? — Она непредсказуемая, странная, непостоянная. Я не могу доверять ей. Я не понимаю, когда она говорит мне правду. Я не могу на неё положиться, потому что не знаю, что будет у неё в голове завтра. Это то же самое, что сидеть задницей на пороховой бочке, — слова начали вырываться быстрее, чем я успевала подумать. — Но самое идиотское, что после того, что между нами случилось, она не звонит мне уже две грёбанных недели! От собственной эмоциональной речи мне стало жарко. Я вдруг схватила свою чашку со стола и выпила уже совсем холодный кофе почти залпом. Елена подняла брови. — Я снова о чём-то не знаю? Услышав знакомый смех, я застыла на месте — отчего и последний глоток кофе решил встать камнем где-то на пути к желудку. Я начала судорожно искать глазами светловолосую макушку. — О боже! — увидев за соседним столом силуэт Вилланель, я едва не перевернула наш столик вверх тормашками. — Я расскажу тебе в следующий раз! — Почему у тебя всегда есть «следующий раз», когда речь идёт о самых интересных частях? Я не ответила и быстро нырнула в рядом стоящий куст, подозрительно похожий на причёску подруги. — Ева? Какого… — Тшш! — шикнула я, пытаясь раздвинуть листья растения так, чтобы всё происходящее оттуда отлично просматривалось. — Кажется, там сидит Вилланель, только не смотри назад. — Ладно, — сказала подруга и обернулась через плечо. — Какая же ты задница! — громким шёпотом выругалась я. — Оплати счёт и залезай ко мне. — Кажется, вы обе тронутые. Чем не идеальная пара? — сказала она и, покрутив пальцем у виска, окликнула официанта. — Чёрт, он меня не видит. Подойду сама. Не вздумай прыгать в другой куст! — Ага, — сказала я, не отвлекаясь от наблюдения. Мне хотелось рассмотреть девушку получше, но так как она сидела спиной, сделать это было сложно. — Это не она, — спустя несколько минут Елена возникла рядом и вытащила меня за руку из кустов. Выдохнув с облегчением, я снова посмотрела на девушку. Стало очевидно, что подруга права. — Как ты могла вообще подумать что это она? — Её смех.. А ещё эти волосы и... Сумасшедшие брюки. В общем, это не важно! Я махнула рукой. Кажется, солнце напекло мне голову. Отряхнувшись от веток и листьев, я как ни в чём не бывало зашагала вперёд.

***

Платье, которое я выбрала, словно нашло меня само. Нежный цвет прохладной мяты, ряд маленьких перламутровых пуговиц, что тянулся книзу, объёмные почти воздушные рукава, мягко спадающие с плеч, — всё это покорило моё сердце. Задержав пальцы на тонкой прохладной ткани, я ещё раз посмотрела на своё отражение в зеркале примерочной. Я выглядела нежной, красивой и немного загадочной. Несмотря на то, что я никогда не умела создавать образы так искусно, как это всегда делала Вилланель, сейчас мне нравилось то, что я видела в зеркале. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы купить это платье. Когда мы вышли из магазина с пакетами в руках, то удивились тому, как быстро пролетел целый день. Город постепенно готовился к приближающемуся вечеру — люди становились быстрее, а улицы снова превращались в огромный поток чужих историй. У Елены зазвонил телефон. Она ответила, закатив глаза, — значит, это был Марк. Следующие пятнадцать минут я молча шла рядом, пока бедняга пытался то ли объясниться со своей женщиной, то ли попросить прощения. Но что-то пошло не так и между ними завязался очередной спор. Зря он это затеял. Подруга ни за что не проиграла бы спор, даже если бы мир вокруг начал гореть. Из обрывков разговора я поняла только одно — там были замешаны не только «Сумерки», но и грязные носки. — И что там с носками? — спросила я, когда она убрала телефон. — Это нечто! — возмутилась Елена. — Он их везде оставляет. Везде, Ева! Под кроватью, за диваном, между подушками в кресле… А перед расставанием я нашла один в горшке с цветком. У меня кактус завял! — Представляю, как никто другой. — я рассмеялась. — Но как он попал в горшок? — Спроси у него! Для меня это загадка, достойная специального расследования. — А «Сумерки»? — «Сумерки» — это отдельный приговор, — сказала она мрачно. — Он считает, что фильм — отборное дерьмо, а вся эта ссора — ерунда. Но дело ведь не в том, что он считает фильм дерьмовым. А в том, что это фильм, который люблю я. Мы не смогли найти компромисс в такой мелочи, что с нами было бы дальше? Я молча кивнула в знак того, что её мысль была мне ясна. — В последние дни Нико тоже меня раздражает. Елена посмотрела на меня. — Ого. Быстро. — Нет. Просто… Раньше я не замечала, что он такой грязнуля и растяпа. Меня умиляли его старые грязные кружки, смешили инструменты посреди кухни и я даже не замечала его разбросанные носки. А теперь вдруг обращаю внимание на каждую мелочь. На лице Елены появилась улыбка. — Ну, конечно! Не то что Вилланель. Вся такая душистая и всегда с иголочки. Да? — Она вкусно пахнет, — согласилась я. — И правила гигиены точно соблюдает. Вспомнив щётку в волосах, я хихикнула. А после вспомнила её голую задницу и грудь, которая за последние дни так часто всплывала в моей памяти. Память оказалась на удивление избирательной. Я задумалась и засмотрелась вдаль. В этот момент мне даже показалось, что я чувствую аромат её духов — и именно поэтому не могу ничего сделать со своим лицом, которое прямо сейчас расплывается в самой идиотской на свете улыбке. Подруга заметила это и рассмеялась. — Выглядишь как мартовская кошка. Я нахмурилась и пнула камень под ногой. — Что такое, подружка? — всё подначивала Елена. — Ничего! — Кроме того, что ты её хочешь. — Нет. — Ева. — Елена многозначительно улыбнулась. — Было горячо. — Боже… — я смутилась и закрыла лицо руками. — Ты слышала… — Да ладно тебе. У меня у самой трусы намокли. — Господи, какое позорище! Я почувствовала, как уши становятся красными и готовятся к взрыву. Подруга сладко вздохнула: — Я даже капельку завидую. Не помню, когда между мной и хоть кем-то была такая страсть. Я тихо сказала: — Если честно, я и сама такого не помню. Взяв по мороженому, мы ещё немного прошли молча. Потом Елена спросила: — А что о тебе думает семья Вилланель? — У неё нет семьи. — Как нет? — она нахмурилась. — Совсем нет? — Её родители погибли. Давно. На лице Елены появилось то самое выражение, когда человек понимает, что сейчас скажет что-то ужасное, но всё равно собирается это сказать. — Это сейчас прозвучит ужасно… — Я приготовилась. — Но для тебя это даже лучше. Я остановилась как вкопанная. — Что? Елена пожала плечами. — У тебя больше возможностей быть для неё идеалом. — Это и правда звучит ужасно. Не могу поверить, что именно ты моя подруга. — Зато никто не станет унижать тебя перед ней и не будет критиковать выборы, принятые твоей маткой. Я пихнула подругу в бок, но внутренне согласилась, что свои плюсы в этом всём определённо есть. И, что хуже всего, часть меня действительно успела об этом подумать. Рассеянно осмотревшись, я снова остановилась. Сперва я решила, что мне опять мерещится мой личный кошмар, но после присмотрелась получше: светлые волосы, спадающие с плеч, расслабленная поза, безупречное платье, рука, лежащая на краю стола и нежно обхватывающая длинными пальцами чашку кофе. Это была настоящая Вилланель. Она сидела за угловым столиком под навесом, в окружении зелени и тёплого света маленьких лампочек, которые уже начали зажигаться, хотя солнце ещё не успело уйти за дома. Рядом с ней на соседнем месте стояло несколько пакетов из бутиков, а напротив… молодая, красивая и темноволосая девушка, которую я никогда раньше не видела. Она что-то рассказывала, активно жестикулируя, а Вилланель ей улыбалась. Не той своей вежливой улыбкой, которую иногда дарила незнакомцам, а той, которой улыбалась, к примеру, мне. Моя остановка была такой резкой, что Елена врезалась мне в спину. — Ева? Я не ответила, ведь я смотрела. Как прекрасно Вилланель проводит время. Как, явно флиртуя, поправляет волосы. Как наклоняется ближе к собеседнице и как её губы расплываются в этом невозможном изгибе, который я уже успела возненавидеть за то, что он мне так нравился. — Ева, — осторожно повторила Елена. — Не смотри туда, но в кафе, где мы сегодня пили кофе, сидит Вилланель. Елена немедленно посмотрела туда. — Ева, ты опять за своё? Я не собираюсь сидеть в ку… — подруга остановилась. — Чёрт подери, это же Вилланель! Единственным укрытием в радиусе немедленной досягаемости оказалась стойка у входа в соседнее заведение — узкая, неудобная и совершенно недостаточная для двух взрослых женщин. Но выбирать не приходилось. — Ева, — прошептала Елена, втиснувшись рядом. — Мы прячемся за стойкой размером с тетрадь. Я осторожно выглянула из-за края. Вилланель смеялась чему-то, что говорила её собеседница. — А это что ещё за девка?! — спросила у меня подруга. — Не знаю! — раздражённо сказала я. Достав телефон, я начала набирать сообщение. — Что ты делаешь? — Заткнись и не мешай мне делать глупости! Написав первое, что пришло мне в голову, я отправила: «Что делаешь?» Вилланель тут же опустила глаза на телефон, лежащий на столике, но не поспешила взять его в руки, чтобы ответить. Только когда темноволосая девушка вдруг поднялась и вошла внутрь кафе, Вилланель сразу же взяла телефон и вдруг подняла голову, чтобы осмотреть улицу вокруг, словно почувствовала, что я где-то здесь. В какой-то момент мне показалось, что она воткнулась взглядом ровно в мои глаза. Я нервно сглотнула и вжалась в стойку, почти сложившись в три погибели. Телефон завибрировал: «Гуляю. А ты?» Я уставилась в экран. — Что там? — шёпотом спросила Елена. — Говорит, что гуляет, — процедила я. — Спроси с кем! — всё ещё шептала подруга, как будто Вилланель и правда могла бы нас услышать. Я отправила ещё одно сообщение и тут же почувствовала себя ужасно, словно превратилась в человека, которым никогда не хотела быть. Ревнивая жена, проверяющая мужа. Только вместо мужа — женщина, которая даже не принадлежит мне. Ответ пришёл так же быстро. — Что пишет? — Говорит, что одна. Елена посмотрела в сторону столика и сказала: — В общем-то она не соврала, девки с ней пока что нет. Может, ушла? Стоило об этом сказать — и незнакомка вернулась и снова села напротив Вилланель. Допив кофе, они встали, прихватив с собой пакеты. Я проводила их взглядом до угла улицы. В этот момент рядом возник официант — молодой, с профессиональной улыбкой человека, который навидался всякого, но явно ещё не навидался такого. — Добрый вечер, — сказал он. — Могу я вам помочь? — Нет, спасибо, — сказала я не оборачиваясь. — Вы стоите у нашей входной стойки уже двенадцать минут. — Изучаю меню. — Меню висит на стене, — заметил он. — А вы стоите спиной к стене. — У меня хорошая зрительная память. — Понимаю, — сказал он с тем особым британским тактом, который означает полное его отсутствие. — И всё же, не могли бы вы продолжить запоминать чуть в стороне? Вы немного загораживаете вход. Елена издала звук, который она потом определила как кашель. Я с достоинством выпрямилась и отошла от стойки. — Превосходное меню, — сказала я официанту. — Передайте шеф-повару. — Непременно, — сказал он. Мы двинулись вперёд. — «Превосходное меню», — повторила Елена, давясь смехом. — Ты даже не знаешь, что у них готовят. — Зато теперь знаю, что этому официанту никогда не стоит оставлять чаевых. Домой я вернулась с платьем в пакете, с остатками кофе в желудке и с бардаком в голове. Нико встретил меня в коридоре с видом заговорщика. — Всё хорошо? — спросил он вполголоса. — Замечательно, — сказала я тем же тоном. Он кивнул в сторону кухни, откуда доносился запах чего-то тушёного: — Мама весь день молчала. Папа говорит, это плохой знак. Я молча сняла обувь и повесила сумку в прихожей. Нико посмотрел на пакеты у меня в руках, потом на телефон в своей. — Мне пришла смс от банка, — сказал он осторожно. — Это было платье или автомобиль? — Ты сам сказал — что захочу. — Хорошо, — сказал он так, как будто только что принял нелёгкое финансовое решение. — Надеюсь, ты хотя бы повеселилась. — Не очень, — призналась я. — Растратив целое состояние? Почему это? — Елена рассталась с Марком. Так что на праздник она придёт одна. Я вложила в это всю свою горечь, надеясь, что Нико примет это как пояснение к моему странному настроению. — Жаль, — сказал он искренне. — А что у них случилось? — Носки разбрасывал как чёрт! — Что? — Ничего, неважно. Нико мягко сжал моё плечо. — Ты устала. Иди отдохни, я помогу маме с ужином. Я не стала спорить. Проходя мимо кухни, я заметила открытую бутылку вина. — Надеюсь, отмечаете новоселье нашей курицы? — Это для Стэтхема, — сказала Агнешка, нарезая овощи. — Ему полезно. Дабы сохранить свои же нервные клетки, я решила не вникать.

***

Поздним вечером, после душа, я сидела на краю кровати в халате и смотрела в телефон. Снизу доносились голоса — обычный вечерний шум, который за две недели стал фоном. Я разблокировала телефон и он тут же послушно предложил открыть нашу переписку с Вилланель. Кто эта женщина из кафе? И какого чёрта вообще происходит?! Я с раздражением отбросила телефон на кровать экраном вниз, будто если положить его таким образом, думать станет легче. Не стало. Шумно выдохнув, я со злостью открыла список контактов. Палец уже привычно завис над её именем. Совсем отчаявшись из-за ожидания и из-за того, что так и не смогла выбросить из головы улыбку Вилланель за чашкой кофе с другой женщиной, я решительно нажала на вызов. С меня хватит! Она ответила после второго гудка. — Ева, — назвала она моё имя так уверенно, будто даже не глянула на экран телефона, прежде чем принять вызов. Думаю, она ожидала от меня подобного подвига, зная, что рано или поздно я всё равно наберу. Какая же я дура! — Привет, — сказала я неловко. — Привет. Я помолчала несколько секунд и тем самым истратила весь адекватный лимит молчания. Пора было хоть что-то вымолвить, поэтому: — Я… не отвлекаю? — Вообще-то отвлекаешь, — послышался шорох и шаги босых ног по полу, что могло означать в общем-то что угодно, начиная с того, что до моего звонка она спала, и заканчивая тем, что спала она не одна. Сердце неприятно кольнуло. — Но я рада, что ты позвонила. Я снова не знала, что сказать, и от ощущения, что разговор не клеится, мне стало ещё куда более неловко. — Ева? — игривый насмешливый голос пустил мурашки по моей спине. — Да. Я… Мне хотелось бы сказать, что я скучала. А может, выложить ей все свои драмы, тяготящие сердце. Спросить, почему она мне, чёрт возьми, так до сих пор и не позвонила? Или кому, в конце концов, она так красиво улыбалась?! Но от обиды и большого желания ужалить в ответ на всё сразу я сказала другое: — Не приходи на праздник. В трубке кто-то умер. Тишина, заправленная её дыханием, продлилась так долго, что я успела несколько раз пересчитать узоры на стене напротив. — Говоришь это тогда, когда я уже продумала свой образ? — сказала она наконец. — Прости. — Что же, Ева? Я недостаточно хороша для твоего праздника? Голос ровный и почти скучающий, но я уже умела слышать то, что под ним. Она задета. — Не в этом дело. — Тогда почему? — Потому что это не просто какой-то там день, это наша с мужем годовщина, и я не хочу… отвлекаться от праздника, знаешь? А ещё весь вечер искать тебя глазами. А ещё переживать о том, куда смотрят твои. Её тихая усмешка вернула меня в реальность. — Вообще-то, Ева… Звучит, как проблема твоей выдержки, а не моего присутствия. — Ладно. Просто я не хочу совершить что-то, о чём снова пожалею. Выпалила я и пожалела уже об этом. — Снова? — Вилланель произнесла это тихо, без насмешки — и именно поэтому мне стало вдруг страшно. Пауза вновь затянулась. Я слушала её дыхание и где-то на фоне — тихую музыку. — Это не то, что ты подумала. — Что же это тогда? Молчание. — Отвечай, Ева. О чём именно ты жалеешь? Я не ответила, потому что не хотела что-то испортить, но и как выйти из затруднительного положения не знала. — Не можешь? — сказала она наконец с горечью. — Давай помогу. Это связано с нашей последней встречей? — Нет! — сказала я резко. — Нет… точнее. Я не жалею о том, что было. Но мне жаль, что я так поступаю с Нико. Я обернулась на дверь и убедилась, что она плотно закрыта. — Я боюсь сотворить нечто чудовищное на своей же годовщине, — сказала я и выдохнула так, словно только что лично разгрузила вагон. — К тому же, здесь родители Нико. Его мать и так меня ненавидит… И… В общем… — Ладно. Коротко и без украшений. — Вот так просто? Серьёзно? — Вполне. Ты не хочешь видеть меня — значит, я не приду. — Голос стал чуть тише. — Но пожалеешь ты именно об этом. — Что? — сказала я. — Что слышала. — Ты что-то задумала? — напряглась я. — Да, здорово провести время. Без тебя. — С Джеммой? — вырвалось почему-то у меня. Это было совершенно глупо. Как минимум хотя бы потому, что я знала: Джемма пускает слюни на Нико. Несколько секунд в трубке была полная тишина. Настолько тихая, что я решила, будто связь оборвалась. — Джеммой? — Сосед напротив видел, как вы вместе уехали. — Ах, Джеммой, — голос Вилланель заметно оживился и повеселел. — Да, мы с Джеммой катались всю ночь на её крошечной красной машинке. Вуху! — Правда? — я сильнее сжала телефон в руке. — Конечно. А ещё купили домик в Шотландии, завели ослов и назвали одного из них Нико. Она откровенно глумилась надо мной, и я почувствовала себя ещё более глупой, чем уже была. Я сходила с ума и не знала, что мне делать и что говорить. Но разговор завершать не хотелось — я даже не понимала, как сильно всё это время нуждалась в её голосе. Вероятно, поэтому я несла всякую чушь. — Вы обсуждали… меня? — Вот ещё. Не бери на себя слишком много, Ева. Джемма собирается на вашу тусовку, или её ты тоже попросила не приходить? — Нет. Хотя она меня и раздражает. — Значит, вход воспрещён только мне? — Только тебе. Очередная ухмылка. — Знаешь, что забавно? — Что? — Ты думаешь, будто защищаешь свою годовщину от меня. — Вилланель сделала короткую паузу. — Но на самом деле меня там уже больше, чем тебе хотелось бы. Я шумно сглотнула. — Я обещаю тебе, что ты будешь думать обо мне весь вечер, Ева. Даже если я не приду на твой дурацкий праздник. — Я… — в этот момент я была как никогда благодарна Богу за то, что Вилланель завершила звонок и не услышала, что я... — …и так о тебе думаю. Бросив телефон рядом, я медленно выдохнула. Чёрт! Она снова оказалась права — я буду думать о ней весь вечер. Больше, чем хотелось бы. Больше, чем о ком-либо ещё. И это совершенно очевидно уже сейчас.