Глава 19. Часть 2. Так или иначе.

ЕВА

В день нашей годовщины за окном было тихо и солнечно, но внутри моего дома с самого утра царили другие законы природы. Нико, будто клюнутый в зад, носился между этажами, улыбаясь без всякой причины и постоянно напевая себе что-то под нос. Кажется, он пребывал в состоянии абсолютного счастья, когда радует буквально всё — тёплая погода, удачно найденный скотч и даже тот факт, что рыжая курица наконец заехала в собственный дом. По обыкновению, Черри сперва была настроена скептически — обойдя свою новоявленную недвижимость по периметру, она заглянула внутрь и сразу же вышла обратно, решив подождать с окончательным вердиктом. Но к обеду, вдоволь насладившись песочной ванной, всё же сочла постройку достойной проживания. После обеда мы с Нико ещё раз прошлись по списку гостей и дважды успели поспорить о том, не начнётся ли к вечеру дождь. Пока я гладила наверху новое платье, периодически нависая над ним с утюгом как хирург над пациентом, он внизу начищал свои туфли с таким остервенением, будто от степени их блеска зависело, останется ли он любимым сыном своей матери. Ближе к пяти Агнешка начала наводить марафет. Из недр своего необъятного чемодана она извлекла костюм цвета варёной свеклы, который, судя по всему, ждал своего часа не один год. Следом появились брошь размером с небольшую тарелку и раритетный флакон духов. Их запах так и наталкивал на мысли о скоротечности жизни и, к своему сожалению, я ощутила его раньше, чем с него слетела крышка. Томаш, с обеда замотанный в светлую рубашку и брюки — точно мумия — дремал в кресле. Он считал, что выглядеть хорошо и бодрствовать одновременно — это излишество, поэтому просто дожидался своего звёздного часа. Он всегда мне нравился. Пока я заперлась в своей ванной, чтобы провести там значительно больше времени, чем того требовала гигиена, Нико намывался в душе на первом этаже, распевая что-то польское, бодрое и совершенно неуместное. Он постучал в мою дверь, когда я уже уложила волосы и теперь тщательно наносила макияж: — Ева, ты там не утонула? — Почти, — сказала я, оттирая отпечатавшуюся под глазом ресницу. — Нам скоро выезжать. — Знаю! Надев своё новое платье, и предварительно обернув ноги в тонну прогрессивного невидимого пластыря, я обула недавно подаренные мне туфли на шпильке. Отступив на шаг от зеркала, я чуть склонила голову, оценивая образ. Пыхтя уже десять минут над тем, чтобы красиво уложить выбивающуюся из укладки прядь, я вдруг поймала себя на мысли, что пытаюсь представить каким было бы лицо Вилланель, если бы она увидела меня в этом платье. Ей бы понравилось? Я поправила рукава, разгладила ладонями юбку и скользнула рукой вдоль ряда перламутровых пуговиц, представляя, как она провела бы по ним пальцами... А после, наверняка, сказала бы на ухо что-нибудь такое, после чего я ещё долго не смогла бы дышать. Ей точно понравилось бы. Конечно, только в том случае, если бы я не была идиоткой до такой степени, чтобы попросить её не приходить. — Ты сама сделала всё, чтобы она его никогда не увидела, — сказала я себе, смотря на отражение. Вилланель не место на этом празднике. Хотя бы даже потому, что наша с ней связь — отныне и навсегда — будет символом моей измены. Стоит нам только оказаться рядом, как мне начинает казаться, что я — безграничный и никем неисследованный космос и тогда нет во мне предела тому, на что я могла бы быть способна. Меньше всего мне хотелось, чтобы годовщина моей свадьбы закончилась тем, что мне пришлось бы прилюдно и самостоятельно себя распять. Это было взрослое решение. Взрослое, разумное и правильное. Только я всё равно теперь себя за него ненавидела. Долго перебирая украшения на туалетном столике, я размышляла, стоит ли мне надеть ещё и подаренные Вилланель серьги. Ей было бы приятно видеть их на мне, не так ли? Разозлившись, я раздражённо двинула ладонью по столу и скинула расчёску на пол. — Господи, возьми себя в руки! — выругалась я. Нико заглянул в спальню как раз в тот момент, когда я в последний раз смотрела на своё отражение, пытаясь понять, достаточно ли хорошо выгляжу для вечера, на котором не будет особенного человека. На муже была новая рубашка в полоску, не новые, но красивые брюки и туфли, наверняка способные ослепить стаю птиц. Он выглядел нарядным, причёсанным и совершенно довольным собой. — Теперь я понял, почему ты сохранила от меня свою покупку в секрете. Ты выглядишь просто… Ну… очень необычно. — Спасибо, — сказала я и, открыв верхний ящик комода, достала оттуда подарок, который протянула Нико. — С годовщиной! Приняв его, он улыбнулся и сразу же принялся открывать запечатанный конверт. — Это что, деньги? — Очень смешно, — я цокнула языком. — Эй, осторожнее с ним! Едва не разорвав конверт в клочья, Нико наконец-то выудил оттуда самое важное. — Ева! Это абонемент в клуб, куда ходит Микки? — спустя секунду глаза мужа стали походить на глаза взволнованного зверька. — На целый год?! — Поздравляю ещё раз, — я скромно улыбнулась. — Ты мечтал об этом слишком долго. — Это правда. Чмокнув его в щёку, я сразу же стёрла с неё отпечаток помады. Нико посмотрел на конверт снова, а после приподнял меня и несколько раз покружил в воздухе, крича мне в ухо: — Чёрт, Ева! Это... Это лучший подарок. А ты — моя самая лучшая жена! — Нико, — смеялась я. — Поставь меня на место! Опустив меня на землю, а руки — на мою талию, он с томным придыханием прижал моё тело к своему поближе. — Люблю тебя, — прошептал муж и оставил влажный чмок где-то за моим ухом. Я снова рассмеялась, потому что стало щекотно. — Слушай… — Нико неловко опустил глаза в пол и почесал затылок. — Честно сказать, я всё ещё ломаю голову над подарком для тебя. Ты... согласна немного подождать? Я с подозрением сощурила глаза. На нашу третью годовщину он уже проворачивал подобное: утром наболтал, что не успел подготовить подарок, а в конце вечера преподнёс мне два билета в романтическое путешествие на круизном лайнере. — Конечно. Ещё раз обняв Нико, я ласково погладила его по затылку под волосами. — Нико! — позвала Агнешка снизу. — Идите сюда, мы хотим вас поздравить! Как только мы спустились в гостиную, женщина сразу же окинула меня взглядом с головы до ног. — Платье красивое, — сказала она. — Но не слишком ли откровенное декольте? Я повернулась к зеркалу и ещё раз посмотрела на себя. — У меня не настолько внушительная грудь, чтобы декольте выглядело вызывающе. Нико посмотрел на меня и сказал: — Мама, Ева наряжалась не для вас, а для меня. Мне всё… — он задержал взгляд на моей груди и пару раз заигрывающе двинул бровями. — Более чем нравится. Женщина хмыкнула и посмотрела на мои туфли, относительно которых у неё наверняка был заготовлен ещё один гадкий комментарий, но решила переключиться на Нико, который в этот момент очень внимательно изучал своё отражение в зеркале. — Сынок, — сказала она. — Ты великолепно выглядишь! Я говорила тебе, что тебе невероятно идут рубашки? — Говорила, мама. — И галстук правильно выбрал. Какой же ты у меня молодец! — она заботливо поправила на нём ворот рубашки. — Пиджак наденешь? — Всё ещё думаю, стоит ли. Пап, что думаешь? — Нико повернулся к отцу. — Красивая, — сказал Томаш, глядя на меня и снова замолчал, исчерпав, судя по всему, весь запас слов на вечер. Поднявшись с кресла и оперевшись на трость, он медленно подошёл к нам. Агнешка тут же засияла так, будто не спала ночь в ожидании этого момента. — С годовщиной, дети, — она крепко обняла сначала меня, а потом Нико. Вовсю рыдая в его плечо, она сказала: — Мой мальчик. Ты такой красивый сегодня, надо же! Нико посмотрел на меня с неловкой улыбкой, которая означала примерно: «ну, сама понимаешь» — и легко пожал плечами. — А вот ваш подарок, — Агнешка вручила нам что-то квадратное, большое и тщательно упакованное. — Мы очень старались. Нико сразу же принялся его разворачивать. Под слоями бумаги обнаружилась большая деревянная рамка с золотым напылением, надписью: «Семья — это всё» и коллажем внутри. На нём было около сотни фотографий Нико — от первых дней его жизни до настоящего времени — и всего три наших общих снимка со свадьбы. — Мама делала сама, — сказал он с интонацией, в которой я расслышала лёгкое предупреждение. — Я вижу, — сказала я. — Нравится? — с надеждой спросила Агнешка. — Очень трогательно, — я улыбнулась так, как обычно улыбаются коллегам, хвастающимся фотками своих беззубых какающих малышей. Достав из сумочки духи, Агнешка сделала два предупредительных выстрела этим оружием массового поражения и нанесла зловонную жидкость за мочки ушей. — Думаю, его нужно повесить вон там, — свекровь ткнула пальцем в сторону. — Возле телевизора, чтобы видели все. Что скажете? — Мама, я думаю это потрясающая идея! — сказал Нико, взглядом прося меня не подавать виду, что это не правда. Как и Томаш, я решила не тратить свои ресурсы впустую и направила их на нужное: на то, чтобы моё лицо не выглядело так, будто меня сейчас стошнит. — Ева, ты в порядке? Выглядишь так, как будто тебя укачало, — обеспокоилась женщина. Кажется, не вышло. — Да, я... Нет. Всё хорошо, — я махнула рукой. — Стол в ресторане мы с папой проверили вчера по телефону. Всё будет хорошо, не стоит переживать. — Хорошо, что вы здесь, а то кто знает, как бы всё без вас организовалось, — выдавила из себя я. В срочном порядке решив проветрить помещение, я подошла к окну. Опустив взгляд на горшок с цветком, я тут же вспомнила о запонке, которую собиралась передать Микки при первой же встрече. И которой у этого горшка, конечно же, не оказалось. — Здесь лежала запонка. Где она? — я обернулась, глядя на мать Нико. — Я её не видела. — Она лежала здесь чёрт знает сколько времени, но исчезла сразу же, как только ты переступила порог этого дома! — чтобы остудить голову, я высунула её в окно. — О чём речь, Ева? — Нико подошёл ко мне и уставился на цветочный горшок. — О запонке. В прошлую встречу Микки обронил её у нашего холодильника. Я положила её сюда, чтобы при встрече вернуть, — я указала пальцем на место у цветка. — Но теперь, чтобы её найти, мне потребуется археолог. А может, и не один! — Странно, — Нико задумчиво почесал подбородок. — Он ничего мне об этом не говорил. — Думаю, он просто не заметил. Она маленькая, но наверняка стоила целое состояние! Я расстроилась, ведь всё и правда указывало на то, что вещь была дорогой. — Ева, я не видела здесь никакой запонки. — мать Нико уже стояла рядом и осматривала подоконник. — Это значит, что её здесь не было! Я посмотрела на Агнешку так, чтобы она понимала, что от её удушья меня отделяет одна лишь нервная клетка. Последняя. В этот момент в дверь позвонили. Это была Джемма, которая приехала раньше по просьбе Нико, чтобы доставить его родителей в ресторан. Вероятно, он всё ещё отлично помнил, как сильно его мать любит затевать ссоры в маленьких замкнутых пространствах. — Джемма, ты настоящий друг, — сказал Нико. — Папа, мама, Джемма вас отвезёт, договорились? — Договорились, — сказал вдруг Томаш. Не ожидав от завзятого молчуна такой активности, все удивлённо посмотрели в его сторону. Джемма очаровательно ему улыбнулась: — Я уже знаю, где парковаться! Она стояла в бордовом платье с потрясающим декольте и большим праздничным пакетом в руках. Подарок оказался практичным и хорошим — комплект льняного постельного белья, явно выбранный с умом и вниманием. Я мысленно поставила ей за это один балл. — Поздравляю, — сказала Джемма, глядя на Нико с улыбкой, что была чуть теплее, чем требовал формат. — И тебя тоже, Ева. — Спасибо, — сказала я. Агнешка осмотрела Джемму с тем же профессиональным прищуром, с каким ранее осмотрела меня. — Сынок, может быть, познакомишь нас? — Точно! — Нико ударил себя по лбу. — Конечно, мам. Это Джемма, моя коллега. — Джемма, здравствуй. — женщина обняла её как родную и поцеловала в обе щёки по очереди. — Шикарное платье. И декольте. — О, — Джемма смутилась. — Спасибо. Я переживала, что это может быть слишком откровенно. Облизав губы, она посмотрела на Нико. Но Нико в этот момент любовался Черри из окна. — Нисколько! — пролепетала Агнешка. — Если тебе есть что показать, значит, нужно это показывать! Я улыбнулась ровно и спокойно, прилагая то количество усилий, которое было невидимо снаружи, но изнутри ощущалось примерно как жевание стекла. — Мы поедем на такси — объявил Нико, и они сразу же сцепились с Агнешкой из-за актуальных тарифов. — Ева, — Джемма отвела меня в сторону и, опустив голос почти до шёпота, протянула ко мне руку, держащую ещё один, но небольшой пакет, перевязанный лентой. — Ещё один подарок. — Мне? — не поняла я. — Не от меня. Девушка улыбнулась тепло и немного застенчиво, а я перестала дышать. Глядя ей в глаза, я пыталась найти там намёк, понимание, сочувствие, осуждение, что угодно. Что-то, что заставило бы меня облегчённо выдохнуть или же провалиться сквозь землю прямо здесь. Но её выражение было непроницаемо-неизменным. — О! — рассмеялась вдруг она. — Это... просто стояло у двери, когда я подошла. Я наконец сделала вдох и медленно приняла пакет из чужих рук. От напряжения мои пальцы на нём сразу сжались до белых пятен. — Нико! — голос свекрови из прихожей разрезал тишину. — Твоё такси уже стоит, мы опаздываем! — Иду! — Нико схватил с кресла пиджак и загремел ключами. Уронив их на пол, он выругался вполголоса. — Ева, ты готова? — Секунду! — я обернулась к нему с улыбкой. — Я только макияж поправлю. Идите, я догоню. Нико кивнул не глядя, уже отвлечённый на мать. Джемма тихо исчезла за дверью. Войдя в уборную, я закрыла дверь. Раскрыв пакет быстро и нетерпеливо, я обнаружила в нём коробку. Но ни на первом, ни на втором не было ни названия магазина, ни логотипа, ни маленькой записки, ни вообще хоть чего-нибудь, что пролило бы свет на происхождение подарка. Раскрыв коробку, я обнаружила в ней флакон духов — тяжёлый и словно высеченный из светлого мрамора, он приятно холодил ладонь. Только на нём, сбоку, мелкими буквами было выгравировано одно-единственное слово: «Artemis». Это было очень в духе Вилланель. Но отсутствие опознавательных признаков сбивало меня с толку — смысла сохранять передо мной анонимность у неё уже давным-давно не было. Открыв крышку, я поднесла духи к лицу. Запах напоминал мне что-то холодное и лесное — свежие листья, мокрое дерево, землю после дождя. Поднеся флакон к запястью, я нанесла немного на кожу. Холодные капли легли почти невесомо, оставив после себя влажный блеск. Я машинально потёрла запястье другой рукой и поднесла его к носу. За первичной прохладой показалось что-то мягкое и тёплое, почти человеческое. Что-то, что сливалось с родным запахом кожи, но делало его более манящим. От удовольствия я прикрыла глаза. Я распылила ещё немного на шею, за ушами и на сгибы локтей, а затем бросила флакон в сумочку. Такси ждало меня у дома. Нико открыл мне дверь, как настоящий кавалер, и новый аромат тут же заполнил весь салон. — Ты пахнешь как… что-то очень дорогое. Не знаю что, но точно не из обычного магазина, — сжав мою руку на сиденье, сказал он. — Спасибо. — Ты помнишь нашу первую годовщину? — Помню, — я рассмеялась. — Официант пролил на тебя целую чашу соуса. — Ага! И я потом весь вечер пах карри. — Весь вечер, — подтвердила я. Нико сжал мою руку чуть крепче и повернулся ко мне. — Я рад, что спустя столько лет мы всё ещё вместе, — сказал он просто и улыбнулся, отчего кожа в уголках его глаз сложилась в добрые гармошки. Я посмотрела на него. На это лицо, которое знала наизусть, на эту руку, которая держала мою уже столько лет, и на глаза, не ожидающие подвоха. А потом сказала: — Я тоже. Глаза невовремя заслезились, и я уставилась в окно, за которым проплывал вечереющий Лондон.

***

Как только мы вошли в ресторан, навстречу нам сразу же вышла девушка-администратор в строгом чёрном костюме. Улыбнувшись, она быстро окинула нас профессиональным взглядом и сразу обратилась к Нико: — Добрый вечер. Господин и госпожа...? — Поластри, — подсказал Нико. — По-лас-три, — она заглянула в планшет и быстро сделала в нём пометку. — О, вот и вы! С годовщиной вас! — Спасибо, — ответила я сдержанно. — Ваши гости уже начали прибывать. Я провожу вас в зал, — девушка жестом пригласила нас следовать за ней. — Мы подготовили всё согласно вашим пожеланиям, но если вам что-нибудь понадобится, просто сообщите официанту. — В зал? — шепнула я Нико, на что он лишь загадочно пожал плечами. — А как же наш столик? У самых дверей администратор вдруг остановилась и повернулась ко мне. Словно фокусник, она выудила откуда-то букет цветов. — Это для вас. От вашего любящего мужа. Посмотрев на нас, она искренне улыбнулась и протянула мне цветы. Букет оказался небольшим — несколько белых роз, перевязанных простой светлой лентой. Никакой огромной охапки, никаких кричащих украшений или блестящей упаковки. Просто цветы, которые можно было легко держать одной рукой. Я провела пальцами по прохладным лепесткам. — Они красивые. — Я подумал, что тебе понравятся именно такие. Нико улыбнулся и поцеловал меня в щёку, я ответила ему той же улыбкой. — Прошу, — администратор открыла перед нами дверь и мы вошли в зал. Отдельное, хоть и небольшое, пространство оказалось неожиданностью, ведь обычно мы праздновали в общем зале, сидя за столиком у центрального окна. Внутри стоял длинный сервированный стол, накрытый белой скатертью. На нём уже мерцали свечи в невысоких стеклянных подсвечниках, а между тарелками стояли маленькие вазы с живыми цветами. Не обнаружив на нём церковного буфета, я облегчённо выдохнула. От основного зала нас отделяла лишь стена с прозрачной панорамной вставкой, открывающая вид на весь ресторан — огни, движение, людской поток — но не пропускающая лишних звуков. Казалось, будто мы находились внутри тихого аквариума, наблюдая за внешним миром через стекло. Родители Нико и Джемма уже ждали нашего появления. — Нико, — сказала я, подходя ближе к столу. — Целый зал для нас? — Да. Это ещё один сюрприз! — Это просто шикарно! — я расправила руки в стороны и покружилась. — Почему ты решил именно так? — Нас сегодня довольно много, да и в нём как раз недавно доделали ремонт. Мы первые, кто проведёт здесь свой праздник. — Нико легко коснулся моей спины ладонью, на мгновение задержав её у талии. — К тому же, сегодня в основном зале вечер караоке. Я подумал, что это может нам помешать. Я кивнула, соглашаясь со всеми аргументами, и поставила букет в небольшую вазу, которую мне заботливо преподнёс официант. Когда он приоткрыл неприметную дверь в служебный коридор, из кухни потянуло тёплым, насыщенным ароматом. Нико тут же загадочно улыбнулся и спросил: — Чувствуешь, чем пахнет? — подталкивая волну аромата ближе к своему носу, он прикрыл глаза. — Чувствую. Но не понимаю, — призналась я и достав из вазочки красный цветок, вставила его в нагрудный карман пиджака Нико. — Это запах чёрного трюфеля и топлёного сливочного масла. Тот самый запах, который я воображала себе тысячу раз, читая о парижских бистро или залипая в кулинарные шоу с Нико по ночам. — Я знаю, что это не Монмартр.— он чуть пожал плечами. — Но шеф здесь из Лиона. Когда я нашёл его блог, то понял, что мужик точно знает, что делает. Сегодня в меню французская кухня и… В общем, я подумал, что это хотя бы немного приблизит тебя к тому, о чём ты мечтаешь. Три года назад, после поездки с классом в Париж, откуда привёз магнит с Эйфелевой башней и плохое настроение от перелёта, он взахлёб рассказывал мне о прогулках в Монмартре. Обо всех этих узких улочках с лестницами, уличных портретистах на площади и маленьких ресторанчиках с романтической атмосферой. Тогда я и сказала ему, что побывать там вместе — моя мечта. — Ты помнишь? — удивилась я. — Я помню всё, что связано с тобой. — Нико сжал мою руку. — Это ведь важно. В ожидании гостей я чувствовала некоторое волнение и трепет. — Ева, — Агнешка подошла ко мне сзади и положила руку мне на плечо. — Ну как ты? — Хорошо, — сказала я. — Не волнуешься? — Совсем немного, — я вздохнула и начала теребить обручальное кольцо на пальце. Она кивнула, а потом деловито развернулась к залу. — Я буду встречать гостей у входа, а ты принимай их здесь. Спорить с этим человеком было бесполезно, поэтому кивнув головой, я дала своё согласие. Билл и Кейко вошли в ресторан через десять минут — шумно и с большим пакетом, который Билл нёс с такой осторожностью, будто внутри было что-то живое. Надеюсь, это не ещё одна курица. И не закваска. Но вопреки моим опасениям, этим «чем-то» оказался дорогой набор для ужина — огромная доска из ореха, красивые блюда, салатники и прочие сервировочные приборы. — Это чтобы вы наконец перестали подавать сыр на разделочной доске, — сказала Кейко. — Я один раз так сделал, — возмутился Нико. — Шесть, — спокойно поправил его Билл и протянул руку для рукопожатия. — Поздравляю! — Я считал, что это стиль рустик. Все засмеялись. Пожав Биллу руку, Нико притянул его для дружеского объятия. — С годовщиной! — Кейко обняла меня крепко и искренне. Следующие минут десять они увлечённо рассказывали, как пытались оставить дочь с бабушкой. Та жутко капризничала и согласилась перестать поливать слезами газон только после обещания привезти ей японские сладости, поиски которых в итоге их и задержали. Основной зал постепенно обретал наполненность — в нём уже ужинали люди, официанты плавно двигались между столиков, а у входа образовалась небольшая очередь из желающих насладиться французскими блюдами. Каждый раз, когда открывалась дверь, я невольно смотрела именно туда. Следом за парой друзей пришла Елена. Не успев подойти, она сразу же всучила мне огромную коробку с бантом. — Больше никогда не стану заворачивать подарки! Тем более такие огромные. Поздравляю! Подруга поцеловала нас с Нико в щёки, и стёрла со лба невидимый пот. В коробке лежал огромный плед, набор ароматических свечей и красивый поднос для завтраков в постель. А также открытка с подписью: «для романтических ленивых старческих воскресений». — Романтические у нас тоже бывают. Правда, Ева? — сказал Нико и улыбнулся. — Не обращайте внимания! — подруга махнула рукой. — Я рассталась с Марком, поэтому решила что и вы обойдётесь без романтики. Посмотрев на меня она состряпала неловкую улыбку. Я поблагодарила Елену и рассмеялась тому, как ловко ей всегда удавалось выкрутиться. Встав со мной рядом, она шепнула мне на ухо: — А где Вилланель? — Я попросила её не приходить, — так же шёпотом ответила я. — Ты попросила её… ЧТО?! — Тщщ! — я ткнула её локтем. Подруга сразу же замолчала, но её глаза так и остались размером с баскетбольный мяч. — Ну и дура, — сказала она обиженно спустя несколько минут. — Дура, каких ещё поискать! Я слышала, что Елена набрала в лёгкие побольше воздуха. Она делала так всегда, когда собиралась вылить на меня кучу всего, что обо мне думает. Но вместо этого... — Господи Иисусе, — тихо сказала она. — Кто эта женщина, которую я уже хочу? Микки и Ронда вошли в ресторан так эффектно, словно были не нашими друзьями, а настоящими знаменитостями. Ронда была в длинном облегающем золотистом платье с разрезом и, как всегда, двигалась с особенной уверенностью. Весь её внешний вид кричал о том, что открытые рты окружающих для неё — сущая обыденность. Микки рядом с ней сиял так, будто каждый день не верил своей удаче и благодарил за неё Бога. — Это Ронда, — сказала я с улыбкой. — Ронда, — сладко повторила подруга. — Та самая Ронда? — Тебе ничего не светит. Она хочет только Микки, и это взаимно. Уже лет так сто. Елена посмотрела на Микки, который в этот момент что-то говорил жене на ухо, и вздохнула с таким искренним сожалением, что я едва удержалась от смеха. — Ева! — Ронда обняла меня так, что у меня щёлкнуло в спине. — С годовщиной, дорогая. Шестнадцать лет с одним человеком — это признак очень большой любви! — Поздравляю, — сказал Микки, появляясь рядом и обнимая Нико. — Держи, парень. Микки вложил в руки Нико длинный свёрток и сказал: — Не благодари, — и сверкнул белоснежной улыбкой. — Хотя, благодари, я готов. Это была клюшка для гольфа, о которой Нико мечтал. Я знала об этом настолько хорошо, что если бы сегодня он не получил её в подарок от Микки, то получил бы её чуть позже от меня — на день рождения. — Откуда ты узнал? — удивился Нико. — Ты упоминал пару-тройку раз в разных контекстах. Нико посмотрел на клюшку, потом на меня и снова на клюшку. — Теперь у меня есть абонемент и клюшка! — сказал он, радуясь как ребёнок. — Красивое совпадение, — заметила Ронда и повернулась ко мне. — А это тебе, Ева. Мы решили, что персональные подарки порадуют вас больше. Она протянула мне пакет — фирменный, с тиснёным логотипом и ручками из толстой тёмной верёвки. Я заглянула внутрь и на секунду потеряла дар речи. Это была сумка. И именно такая, о которой не говорят вслух, если не хотят, чтобы собеседник решил, что ты либо хвастаешься ею, либо тем, что недавно разбогател и ещё не научился это скрывать. — Ронда, — сказала я. — Не начинай, — она махнула рукой. — Я видела, как ты смотрела на неё в прошлом году. К тому же она идеально подходит к этим туфлям. Откуда они у тебя? Я на секунду замешкалась. — Это… подарок, — шепнула я, пока Нико не слышал. На лице Ронды проскользнула беглая тень удивления, но она тактично сменила её на улыбку. Елена, всё это время будто находившаяся под её гипнозом, снова вытаращила глаза, по всей видимости сообразив, чьим именно был подарок. — Получается, мы ждём только Вилланель, — сказал Нико. — Ева, может быть, позвонишь ей? От этого имени у меня внутри всё сжалось, и я машинально уставилась на дверь. Проводив глазами несколько чужих силуэтов, я сказала: — Её... не будет. — О, правда? — заметно расстроился Нико. — К сожалению, она всё же уехала в Лутон. — сказала я с грустью, конечно же, умалчивая о том, что сама не отправила ей адрес, и тем самым лишила её даже малейшей возможности прийти. Елена хохотнула и потащила меня к столу. Как только все расселись по местам, заиграла тихая приятная музыка. Официанты тут же принялись разносить тарталетки с трюфелем и разливать шампанское по бокалам на длинной ножке, сигнализируя, что настоящий праздник начался. Гости переговаривались друг с другом и радостно звенели приборами, а муж счастливо всем улыбался, втайне сжимая моё колено под столом. Всё было именно так, как и должно быть на идеальном празднике. Только внутри отчего-то было пусто и горько.

***

Вечеринка набрала обороты примерно к восьми. Потягивая шампанское, я молча наблюдала за гостями, чьи разговоры перекрещивались и накладывались друг на друга, сливаясь для меня в бесконечный гул. Нико смеялся над чем-то, что говорил ему Микки. Джемма рассказывала Кейко про бабушкину собаку. Елена с любопытством заглядывала в рот Ронде, а Томаш, как и я, молча сидел с бокалом в руке, давно осознав, что лучшее участие в празднике — это просто быть на нём. К тому моменту, как подали устрицы на льду, на столе уже скопилось несколько пустых бутылок. — Это ещё что? — Агнешка ткнула вилкой в раковину. — Похоже на сырых садовых слизняков, пахнущих болотом. — Это устрицы, мама, — вздохнул Нико. — Они… ну, их едят такими. С лимоном. Гордон Рамзи говорит, что если устрица пахнет океаном — она идеальна. — Кто такой Гордон? — Агнешка нахмурилась. — Это твой коллега? — Рамзи? — Томаш задумчиво почесал подбородок. — Это не тот, что за «Челси» играл? — Рамзи не играл за «Челси», — встрял Микки. — Он... — Он не коллега и не футболист. — перебил Нико всех разом. — Он известный шеф-повар и ведёт шоу «Адская кухня». Мам, пап, я же вам показывал… — Адская? — Агнешка вытаращила глаза. — Значит, он сам признаёт, что подобная пища — это ад? — Мама, это метафора… — Нико запнулся, его голос приобрёл лёгкие нотки раздражения. — Там просто кричат много. И плачут над блюдами. — Я бы тоже плакала, — буркнула женщина, — если бы мне суп из слизняков подали. — Ева очень любит устрицы. Правда, малыш? Нико повернулся ко мне. — Мы ели их один раз. — Но тебе ведь понравилось? — Очень, — я вяло улыбнулась. — Нет. Я не стану есть эту жижу, — отрезала Агнешка и демонстративно отодвинула тарелку подальше. — Тогда пей шампанское, — улыбнулся Нико, старясь не потерять самообладание, и наполнил бокал матери доверху. — Чуть позже подадут салат и горячее. Женщина быстро сделала фото устриц на телефон со словами: — Димитре покажу. Она не поверит, что люди готовы платить деньги за то, чтобы набить животы слизняками. Билл хохотнул в кулак и быстро перевёл тему, завлекая всех в дискуссию о том, кто из них дольше всех продержался бы в «Адской кухне», не зарыдав. За стеклянной стеной всё продолжали прибывать люди — двери ресторана то и дело открывались, пропуская новых гостей вместе с городским вечерним воздухом. Вскоре я поймала себя на том, что перестала слушать разговоры и внимательно рассматривала каждого, кто переступал порог. Сперва вошли двое мужчин в костюмах. Потом женщина с короткими тёмными волосами. За ними — молодая пара. А после — пожилой мужчина с букетом белых лилий придержал дверь молодой девушке в очках. Заметив молодую светловолосую женщину в изящном костюме, я чуть не подавилась пузырьками шампанского. Сердце болезненно дрогнуло, а после мгновенно сорвалось куда-то ввысь — на одно короткое мгновение я поверила, что это Она. Когда женщина обернулась, чтобы поправить сумочку, я увидела чужое лицо и внутри что-то тихо осело на дно. Я медленно выдохнула и опустила взгляд в бокал. Тост Агнешки случился между второй партией закусок и горячим, и свалился на наши с Нико головы, как неожиданный снег в конце лета. — Я хочу сказать несколько слов, — начала она чуть пьяно, встав с бокалом в руке, отчего муж рядом со мной чуть напрягся. — Шестнадцать лет назад мой сын сделал выбор... Все голоса стихли, и взгляды устремились в её сторону. Свекровь посмотрела на Нико с той материнской нежностью, которая в переводе с Агнешского означает что-то вроде «я до сих пор не вполне уверена в этом выборе, но почти смирилась», и продолжила: — Нико всегда знал, чего хочет. С детства. Я помню, как в четыре года он вдруг решил, что будет есть только жёлтую еду три недели. А если он решил... То этого уже не изменить, хоть ты тресни. И что мне оставалось? — посмотрев на сына со всей любовью, мать стёрла с уголка слезу и сказала: — Я варила ему кукурузу каждый день! За столом засмеялись. Кто-то от неловкости, я — от ужаса, а Джемма — от умиления. — Но потом мой сынок вырос, — продолжала Агнешка, — и его вкусы стали распространяться на женщин. Улыбка с моего лица сразу же исчезла и я замерла с бокалом в руке. Нико закрыл лицо ладонью. Агнешка подняла бокал вверх и сказала: — Нико, ты замечательный сын. Добрый, трудолюбивый, ты всегда звонишь маме. — небольшая пауза. — Иногда реже, чем следовало бы, но всегда звонишь. — Мама, — не выдержал он. — Это ведь не мой юбилей! — Ты прав, сыночек. — женщина отпила из бокала. — В общем, я желаю вам с твоей женой счастья, любви и детей. Я уверена, что Ева одумается, пока ещё не стало слишком поздно, и осчастливит нас всех хотя бы одним румяненьким карапузиком, как ты того и хотел! Ура! Агнешка села на место и допила бокал залпом. За столом все вежливо захлопали. Елена смотрела на меня с застывшим ужасом, а Билл разнервничался так, что схватился за сигареты в нагрудном кармане и сразу же сунув одну в рот, выбежал на улицу. Я спокойно взяла бокал и сделала глоток. Потом ещё один. — Шампанское просто великолепно! — сказала я, повернувшись к мужу в пол-оборота. Нико сжал под столом мою руку, а затем прошептал: — Извини, мама немного перебрала. Зря я ей столько налил. Я повернулась к нему всем корпусом и посмотрела в глаза. — Что? — спросил он. — Почему ты так... смотришь. — Как ты того и хотел?! Глаза напротив виновато забегали по моему лицу. — Ева... Я... — У нас есть ещё один сюрприз, — сказала Агнешка и подтолкнула к нам большую коробку. Нико вопросительно посмотрел на неё. — Мам… — Открывайте! — через минуту из коробки показался чёрный робот-пылесос. — Мы с папой скопили денег и решили подарить вам это чудесное приспособление для ре-гу-ляр-ной уборки, чтобы за просмотрами сериалов на диване ВЫ не забывали, что есть жизнь и под ним. — Спасибо! — сказал Нико и поцеловал мать в щёку. Та довольно улыбнулась и сказала: — Он теперь полноценный член семьи. — я вздохнула и закатила глаза. Слишком много новых членов семьи за последние пару недель. — Назовите его как-нибудь красиво. — Только не Стэтхем, — сказала я, и услышала громкий хохот подруги. Нико приобнял меня за плечи и прижал к себе. Я сразу же выпуталась из его захвата и села на своё место. Официанты начали подавать горячее. В противоположной стороне стола снова зазвенели приборы, запах свежей зелени и сливочного соуса смешался с праздничным ароматом шампанского, а разговоры продолжились как ни в чём не бывало. — Пойду подышу, — сказала я тихо и Нико взволнованно проводил меня взглядом. Когда я вышла на улицу, Билл уже успел скурить половину сигареты. — Наихудшайший тост, что я слышал, — сказал он, не оборачиваясь. — Ещё какой, — подтвердила я. Друг протянул мне пачку. Я отрицательно покачала головой, но осталась стоять рядом. — Как ты вообще? — спросил Билл. — Отвратительно. Мой муж, он... Хотя нет, знаешь, я даже не хочу это обсуждать. — Значит, не станем, — он улыбнулся и сделал ещё затяжку. Я молча наслаждалась звуками вечера — вокруг кружили машины такси и стучали чьи-то каблуки по брусчатке. — Где женщина твоей мечты? — спросил Билл с улыбкой. — Я думал, она будет. Я немного помолчала. — Моих кошмаров, ты хотел сказать? — я обернулась лицом к ресторану и безучастным взглядом уставилась в окно. — Я попросила её не приходить. — Ты попросила её не приходить, — повторил друг медленно, словно хотел убедиться, что всё правильно понял. — Я решила, что так правильнее. Мать Нико и без того в ударе. Он кивнул и выпустил дым. — Но теперь ты ищешь её глазами? — Да, — сказала я. — Ну то есть... Наверное. — Ты дура, Ева, — сказал он с той нежностью, с которой можно говорить такое только очень старым друзьям. — Такая дура, каких ещё поискать. — Да знаю я! — сказала я, и слегка пнула носком туфли стойку с надписью «вечер караоке». Но заметив грозный взгляд одного из официантов через стеклянное окно, тут же вернула её обратно. — Елена меня уже оповестила. Билл выбросил окурок и повернулся ко мне, выдувая последнее кольцо дыма. — Нет, я серьёзно. Ты специально создала себе ситуацию, в которой её нет, и теперь думаешь только о том, что её нет. — Спасибо, Билл. Очень помогает. — Я уже пару часов смотрю на твоё кислое лицо. — На самом деле, у меня слишком много причин для того, чтобы сидеть с таким лицом. Дело не только в ней. Моя жизнь... Она словно вся вдруг провалилась в большую, тёмную... и беспросветную задницу. Затонула в ней, как Атлантида, понимаешь? — Нет, не понимаю. — сказал друг и я обречённо вздохнула. — Твоё сердце на кой-то чёрт сдалось — даже не одному — двум людям одновременно. Это не похоже на Атлантиду в тёмной заднице. — До этого у меня был один вариант. Всегда и всего один вариант. Друг кивнул, подтверждая что меня понял, и я продолжила: — Я думала, что настолько счастлива, что ни на кого не смотрю. Что будучи замужней, увлечена исключительно своими чувствами. А теперь... я понимаю, что второго варианта у меня просто никогда не было. Мне не на кого было смотреть, потому что никто не смотрел на меня. Не смотрел на меня вот так. — А теперь я нихрена не понял, — признался Билл. — Догадываюсь, это из-за того, что тебе достался мужской мозг. — Но признай, что тебе важно её присутствие. — продолжал друг, открывая передо мной дверь. — Чёрт, даже твой муж её ждал! Мы вошли внутрь, где уже начался вечер караоке, и вокруг снова стало шумно. Где-то у барной стойки разбился бокал, и толпа взревела одобрительно, как будто это была часть шоу. На небольшой сцене кто-то горланил «My Heart Will Go On», фальшивя так отчаянно, что было слышно, как в толпе кто-то кричит: «Стью! Уступи микрофон!» — Хватит, Билл. — сказала я другу, когда мы попали из общего зала в наш. — Ты прав — я слишком сконцентрирована на ожидании Вилланель, но она уже точно сюда не придёт. И потому мне пора перестать искать её среди незнакомых лиц. Он грустно улыбнулся мне и сел рядом со своей женой. Я села на своё место, где меня уже ожидал тартар из говядины и салат с перепелиными яйцами, оливками и стручковой фасолью. — Что это? — Агнешка с подозрением посмотрела в тарелку перед собой. — Это мясо забыли пожарить? — Это… французский рецепт, — Нико швырнул взгляд на меню, будто там должно было быть пособие для выживания. — Сейчас подадут ещё небольшой акцент к горячему. — Горячему? Но оно холодное, — удивилась женщина. — А картошка будет? Нормальная, жареная. — Будет, — кивнул Нико. — Традиционно холодный тартар как раз подают с горячим жареным картофелем. Должны поднести с минуты на минуту. Когда официант подал Томашу фуа-гра, тот уже успел прикончить свой тартар, так и не дождавшись картофеля. Агнешка, с опаской посмотрела на своего сметающего всё что бы ни дали мужа, но к еде так и не притронулась. — Папа, как тебе? — Нико обрадовался, заметив отцовский аппетит. — Неплохо, — ответил тот. — По вкусу как печень из «Бедронки», только мягче. — Это печень, но особенная. Рамзи бы сказал — баланс текстур. Здесь я снова потеряла нить разговора. Я пыталась распробовать тартар, желая вдоволь насладиться его вкусом, но вместо ожидаемой насыщенности почувствовала только мягкую текстуру мяса и холод на языке. Я попробовала снова, надеясь уловить хотя бы соль или специи, — но всё казалось мне пресным и безвкусным. Картофель ситуации тоже не исправил. Услышав странные возгласы гостей, я не сразу поняла, что происходит. Кто-то в дальнем конце зала охнул, кто-то хлопнул в ладоши и присвистнул, а после все начали оборачиваться и вставать со своих мест. Официанты медленно и торжественно везли к нашему столу огромный торт, что доходил примерно до моего роста. Из-под розового, обильно стекающего с каждого яруса крема, виднелись белые прослойки и тёмные шоколадные коржи, а с вершины на меня смотрели мерцающие, словно драгоценные камни, почти чёрные вишни. — Боже, какой красивый! — воскликнула свекровь где-то рядом. — Нико, это ты заказал? — Нет, — сказал он удивлённо и посмотрел на меня. Все гости уставились на меня следом. — Я... — я сглотнула, ощущая как что-то холодное прокатывается от горла вниз. Я хотела сказать, что не заказывала никакого торта, но не смогла выдавить и слова. — Ева, это просто потрясающе! — Нико чмокнул меня в щёку и прижал к себе. — Ты умеешь удивлять! Вот так сюрприз! Все начали аплодировать. Неловко осматриваясь по сторонам, я искала хоть на чьём-нибудь лице следы потенциального заказчика, пожелавшего сделать нам такой сюрприз, но никто его в себе не выдавал. Все только улюлюкали, принимая меня за организатора шоу. — Как называется это чудо? — спросила Кейко у стоящего рядом сотрудника ресторана. — Мы не печём такие большие торты, мадам. — ответил официант. — Этот торт был сделан на заказ и доставлен к нам сторонней компанией. Насколько мы можем судить по упаковке, то он сделан по классическому рецепту «Вишня в Шоколаде». Но называется он «Кровавое Сердце», в честь одноимённого сорта вишен, задействованных при изготовлении. От этих слов и моё сердце стало кровавым. Обливаясь кровью, оно пропускало удары. Вот один. И вот ещё один. — Как романтично, Ева! Настоящий праздник любви! — обрадовалась Ронда и оставила на губах Микки чувственный поцелуй. Я кое-как выдавила из себя улыбку. Официанты отошли в сторону. Спрятав руки за спиной, они озаряли зал белоснежными рубашками и улыбками, словно оловянные солдатики, ожидая команды к подаче на стол. Чем ближе я подступала к торту, тем меньше мне хотелось к нему подступать. Что-то в этой композиции с самого начала казалось мне неправильным. Хотя я никак не могла понять почему. Самый центр верхушки торта украшали две фигурки, подобные тем, что обычно размещают на свадебных. Платье «невесты» было точь-в-точь таким, какое сейчас было на мне, а её голову украшала шоколадная «кудрявая шевелюра». Кончики пальцев онемели. — Какая прелесть, — свекровь наклонилась ближе. — Смотри, даже платье похожее. Нико, ты видишь? — Ага, — Нико смотрел на телефон, который ему протягивала Джемма, показывая только что сделанную фотографию торта. — Здорово. Рядом с моей фигуркой лежало что-то чёрное. Сперва я решила, что это кусок шоколада, но при более детальном рассмотрении, становилось понятно, что это человек. Маленький человечек выглядел так, будто его буквально разгромили и бросили умирать на торте: одна рука отсутствовала, половина головы была откушена, а туловище представляло собой неровный кусок, расплющенный прямо по глазури. Наклонившись ближе, я рассмотрела на человечке чёрный фрак с маленьким красным цветком на лацкане, а на остатках его головы виднелся кусочек «усов». — Это... Нико? — спросил Билл и указал на странную инсталляцию. Всё верно. Это был Нико. Сломанный и не имеющий половины лица, но всё ещё он. И мне совершенно не хотелось, чтобы он это увидел. Но это было неизбежным. — Почему Нико выглядит так, будто его немного... убили? — спросила Елена. Нико снова посмотрел на торт, а потом озадаченно на меня: — Я тоже хотел это спросить. Я подозвала официанта. — Простите, а почему это... не убрали? Официант бросил взгляд на фигурку и совершенно спокойно ответил: — Человечек был частью композиции, мадам. Когда мы заметили, что он повреждён, мы решили, что так задумано. — Мы можем... убрать его с торта? — Конечно. Один момент. — Не надо! — Нико махнул рукой. — Ничего страшного, я сам его съем. У него из головы вытекает вишня! Я покосилась на официанта, и немного погодя, отошла с ним в сторону. — Простите, кто оплатил этот торт? — У меня нет такой информации, мадам. Но получателем отмечена Ева Поласси. Полагаю, это вы? — Поластри. — Прошу прощения, мэм. Когда прикажете подать торт? Я снова окинула взглядом громадину и взмахнув рукой, дала распоряжение к подаче. Когда я вернулась к столу, Нико изъявил желание сказать тост. — Шестнадцать лет — это долго, — пьяно протянул он и развернулся ко мне. — Без тебя они шли так долго, а с тобой летели так быстро одновременно. Ронда смахнула с ресниц трогательную слезу, как делала абсолютно на каждом празднике, на котором бывала. Нико улыбнулся этому и продолжил: — Я помню первую годовщину, как будто она была вчера, и честно говоря, не знаю, как мы дошли до шестнадцатой. Но я точно знаю, что я рад. — Нико пронзительно посмотрел мне в глаза. — Ева, ты самый упрямый человек из всех, кого я знаю. Ты споришь со мной по поводу того, как вешать полотенца, и ещё примерно по ста другим вещам, в которых я, между прочим, тоже иногда прав. Но ты также самый честный человек, которого я знаю. И самый, — он сделал паузу, — настоящий. Я рад, что ты есть у меня, и надеюсь, что мы проведём вместе ещё много таких же прекрасных лет. Женская часть гостей массово и с умилением вздохнула. Я улыбнулась. Нико поднял свой бокал: — За нас! Все потянулись друг к другу через стол, чтобы чокнуться бокалами, со смехом и звоном. — За нас, — я также подняла свой бокал и протянула руку, чтобы удариться им с друзьями. В этот момент за спиной раздался глухой стук и тихая ругань — юный официант, несший поднос с картофелем для матери Нико, споткнулся о сумку Елены, которую та беззаботно кинула на спинку стула. К счастью, ничего не упало, но тарелка опасно качнулась над головой Агнешки, выпустив в воздух парное облачко, с ароматом чеснока и розмарина. Агнешка, не представляющая, в какой только что опасности была, хмуро посмотрела на Елену. Елена ничего не заметила, ведь как заворожённая смотрела на Ронду, а официант, восстановив равновесие и выставив тарелку на стол, быстро скрылся за стеклянной дверью в основной зал, где его тут же поглотил людской поток и гул голосов. Испугавшись так и не случившегося прецендента, Джемма подпрыгнула, успешно выливая гранатовый сок в своём бокале прямиком на рубашку Нико. — Вот чёрт, — рассмеявшись, он быстро попытался стереть пятно салфеткой, что, конечно же, не возымело практически никакого эффекта. — Бог наказал меня за вино на рубашке Вилланель. — Карри в первый раз, сок сейчас... — сказала задумчиво Агнешка. — С вашими годовщинами что-то нечистое. Пора бы вам в церковь сходить, да причаститься. — Мама, перестань. За нас! — повторил Нико и вновь потянулся к многочисленным рукам с бокалами. Краем глаза я заметила, что телефон в сумке подсветился. И это не могло позволить моему сердцу перестать бешено колотиться, а мне самой — думать в этот момент хоть о чём-нибудь другом. Я чувствовала, что это была Вилланель. Или надеялась на то. Взяв телефон, я увидела сообщение, отправленное мне всего три минуты назад. Судорожно сунув руки под стол, я открыла его и... покраснела, кажется, до пупка. Внутри была фотография. Вилланель стояла перед зеркалом в приглушённом вечернем свете. Распущенные волосы спадали на голые плечи, рука едва прикрывала не менее голую грудь, а взгляд в отражении был спокойным и оттого почти насмешливым, словно она прекрасно знала, какое впечатление произведёт. Под фото была подпись: «Собираюсь на прогулку. Надеюсь, твоя вечеринка — полный отстой». Я машинально увеличила фотографию. И только приблизив её, поняла, насколько условным было это «прикрытие». Между тонкими пальцами очень хорошо просматривались возбуждённые очевидным касанием соски. Господи, за что мне всё это?! Я поспешно уменьшила изображение обратно и сделала глоток шампанского, который оказался слишком большим. Когда я закашлялась, Кейко похлопала меня по спине. — Всё хорошо? — спросила она обеспокоенно. — Отлично, — прохрипела я, ощущая буквально, как краснеет и дуется от кашля моё лицо. — Шампанское не туда пошло. Подруга кивнула и отвернулась к Биллу. Нико посмотрел на меня с лёгким удивлением. — Ева? — Всё хорошо, — сказала я, выкашливая последнее шампанское, нарушившее во мне весь жизненный процесс. — Но ты красная, — сказал муж. — Такое пузырькастое! Ужас! Нико посмотрел на меня серьёзно: — Ты весь вечер сама не своя, — сказал он тихо. — Где ты? — Я здесь. — Ева. — Нико, я здесь. Просто немного устала. — От чего? — От двух недель с твоей мамой, например, — сказала я, и это было правдой, именно потому и сработало. Нико чуть смягчился и кивнул, осознавая, что не может с этим спорить. — После праздника она уедет, — сказал он мне на ухо. — Жду не дождусь. — Что там под столом? — Что? — я повернулась к мужу, и быстро сунула телефон в сумку. — Ты что-то увидела в телефоне. Я видел, как он светился. — Сегодня всё-таки будет дождь, — соврала я. — Пришла смс с предупреждением о погоде. Нико посмотрел на меня ещё некоторое время, почти не моргая. А потом улыбнулся, и накрыв мою руку своей, повернулся обратно к столу.

***

Возя по тарелке вишню и размазывая по фарфору её тёмно-красный сок, я думала о том, что тот, кто оплатил этого вишнёвого монстра, очень позаботился о деталях. За один день я получила два загадочных подарка. И оба — без подписи. И хотя загадку их названия мне только предстояло разгадать, я почти не сомневалась, что духи прислала Вилланель. Никто не смог бы зациклиться на том, как пахнет моя кожа, настолько, чтобы найти аромат, идеально ложащийся в её собственные ноты. Это было продумано, тонко и слишком красиво. Так умела только она. Но с тортом всё было иначе. Я всё ещё хорошо помнила тот день на фестивале и то, что случилось потом. Никто посторонний не мог знать, что угощались мы именно этой вишней, а не какой-то другой. Что её форма похожа на форму сердечка. Что она крупная и сочная, больше похожая на черешню, но это вишня. И что одно лишь её название звучит как послание, написанное поверх всего остального крупными буквами. Послание, адресованное лично мне и больше никому за этим столом. Я снова посмотрела на торт. Символичный. Дорогой. Огромный. И, наверное, чертовски вкусный. Красивый, но ужасный. Розовый и белый крем. Шоколадные коржи и целая куча кроваво-чёрных ягод. Чем дольше я на него смотрела, тем труднее становилось верить в случайность — слишком много совпадений. Слишком много деталей. А детали всегда имели для Вилланель огромное значение. Такое умозаключение заставило меня ощутить, как внутри шевельнулось то странное, но знакомое чувство — смесь тревоги и почти детского любопытства. — Во сколько тебе это обошлось? — спросила Елена, плюхнувшись на временно пустующее место рядом со мной. — Это не мой торт, — призналась я и отпила шампанское. — Чёрт тебя дери! Твой кавалер на торте выглядит ужасно. Это могла быть Вилланель? — Если это Вилланель, то зачем ей дарить нам с моим мужем торт? Она терпеть не может Нико. Я машинально отрезала вилкой кусочек и положила в рот. Вопреки кровавой инсталляции на верхушке, на вкус он был прекрасным. И совсем не ужасным. — Вот именно. Терпеть его не может, и поэтому так жестоко расправилась с его маленькой копией? Всё вроде как сходится. Подруга взяла со стола чистую десертную вилку и зачерпнула ею кусочек торта с моей тарелки, а потом продолжила: — Может, это — искреннее поздравление с годовщиной через этот огромный и страшно красивый жест? А фигурки, в конце-концов бьются, крошатся и тают от перепада температуры — такое случается сплошь и рядом. К тому же, никто специально не откусывает головы сахарным человечкам. Это мог сделать только больной на всю голову человек! Но подруга даже не подозревала, что Вилланель и была именно таким человеком. Вот именно тем самым, который мог бы придумать подобное с абсолютно серьёзным лицом, приспокойно обернуть это в розовый крем и чёртовы вишни, и как ни в чём не бывало отправить мне в догонку обнажённое фото, зная, что я буду сходить с ума от злости. И... ещё большей злости. Насытившись, я отложила вилку в сторону и сказала: — Если это и была она, то это было намеренное послание. В её собственной извращённой манере, где красота и ужас живут через запятую. — Но... Почему именно так? Откушенная голова, оторванная рука и тело, вдавленное в глазурь… Что это вообще могло бы означать? — продолжала подруга, продолжая параллельно набивать тортом рот. Я пожала плечами, ведь ответа у меня не было. Я могла только гадать. Возможно, она злится, что я попросила её не приходить, и решила во что бы то ни стало, оставить свой след посреди нашего праздника. Может быть, она ненавидит факт того, что я замужем — или усы моего мужа — настолько сильно, что его сахарная фигурка теперь истекает вишнёвой кровью. А может она хочет, чтобы я только и думала, что о ней — сидя рядом с мужем, его родственниками и друзьями, весь вечер оборачиваясь на дверь?! Если это так, то ей это определённо удалось. Что ж, хоть кто-то сегодня получил то, чего хотел. Безусловно, торт мог бы быть просто тортом. Красивым и дорогим, заказанным кем-то добрым и внимательным. Или вообще доставленным Поластри вместо Поласси по какой-то странной ошибке. Тогда повреждённая фигурка — и правда всего лишь несчастный случай при доставке, хренова вишня — просто вишня, а я просто дура, которая, ищет символы там, где их никогда не существовало, потому что схожу с ума, думая об одном человеке уже слишком долго? Конечно, это могло бы быть правдой — если бы не фигурки, одетые точно как мы. И если наряд фигурки жениха ещё можно было бы списать на совпадение, то о платье невесты — которое до этого вечера не видел никто, кроме зеркала и меня — заказчик был очень хорошо и заранее осведомлён. Ведь чтобы изготовить такую махину, наверняка нужен не один час. Да что уж там — даже не один день! Отодвинув от себя тарелку, я откинулась на спинку стула. Голова слегка гудела — то ли от шампанского, то ли от собственных мыслей, которые крутились по одному и тому же кругу.

***

Спустя полчаса, когда лёд в ведёрках превратился в никчёмные лужи, а шампанское почти перестало помещаться в желудке, я поймала себя на откровенной скуке. Несколько раз зевнув, я даже начала прикидывать, во сколько мы сможем наконец уехать домой и даже зачем-то нацепила на плечо сумку. Спустя час я окончательно потеряла интерес к происходящему и мысленно уже была дома, в постели, когда в зале вдруг приглушили свет. Я подняла голову, и только тогда заметила музыкантов. Мужчины с инструментами и женщина в длинном чёрном платье, с папкой в руках — они негромко переговаривались между собой, устраиваясь на небольшой свободной площадке у дальней стены. Я посмотрела на Нико, который как раз направлялся ко мне. — Что происходит? — спросила я, когда он подошёл и протянул мне руку. — Живая музыка. Для нас. Я нахмурила брови, вновь переводя взгляд на музыкантов: — Это ты их заказал? — Нет. Это подарок. — От кого? — уставшая от странных подарков, я сощурила глаза. — Комплимент от заведения. Я ещё раз оглядела музыкантов и солистку. Скрипка, виолончель, и ещё несколько инструментов выглядели профессионально и довольно дорого. — Неужели откажешь мужу в танце? Я помотала головой и робко вложила ладонь в его руку, позволяя увести себя на середину зала. Смотря на нас, охмелевший Билл вышел из-за стола и пригласил Кейко. Томаш с тростью поднялся медленно и также протянул руку матери Нико. Она взяла её немедленно, и они вышли на небольшое пространство у края зала. Микки поймал взгляд Ронды через стол и улыбнулся ей уголком губ. Извинившись перед Еленой, она поднялась из-за стола, навстречу мужу. Но Елена не расстроилась и пригласила танцевать Джемму. Я положила ладонь мужу на плечо, а он осторожно притянул меня ближе. Музыканты подняли инструменты и тогда зазвучала медленная музыка. — Не хватает только личного дворецкого и вертолёта на крыше, — сказала я, смотря на то как оживает музыка под умелыми пальцами. — На тебе сумка? — Да, а что? — В ней что-то важное? — Нет, просто она удобно перекидывается через плечо. Мы медленно покачивались под музыку, пока вокруг нас кружились остальные пары. Когда женский голос начал петь, я нахмурилась. Первые ноты показались мне знакомыми, но от них у меня вдруг появилось странное ощущение, будто я делаю что-то ужасно неправильное. — Это... — начала я. — Что? — Нико напрягся. — Тебе не кажется, что музыка немного... странная? — Всё в порядке, это же медленный танец. Я успела сделать ещё несколько шагов, прежде чем заметила лицо солистки, которая смотрела на танцующих так, словно знала, что через секунду весь этот зал взлетит на воздух и все погибнут. Но тем не менее продолжала петь. — Подожди, — сказала я Нико и перестала двигаться. Музыка продолжалась, как и танец, но некоторые из гостей уже начали переглядываться между собой, не понимая, точно ли им всё ещё можно танцевать. — Почему вы все так смотрите? — спросил Нико, явно не понимающий в чём тут дело. — Музыка какая-то... — сказала Джемма. — Это же реквием Моцарта, — охнула Ронда и закрыла рот двумя руками. Я резко повернулась к музыкантам. — Простите! Солистка вздрогнула, но продолжила петь ещё пару секунд, словно надеялась, что всё исправится как-нибудь само. Я подняла руку. — Простите, остановитесь! Музыка оборвалась и в зале повисла тишина. Женщина опустила микрофон и захлопала ресницами. — Почему вы играете траурную музыку? Она на мгновение застыла, а потом перевела взгляд на мужчин с инструментами. Те посмотрели друг на друга и один из них сказал: — Нам сообщили, что здесь будет мемориальное мероприятие. Агнешка громко охнула. Хватаясь за сердце, она посмотрев на Томаша так, будто прощалась с ним навеки, и реквием звучал как раз по этому случаю. — Я же говорила! — воскликнула она. — Говорила, что с этими вашими годовщинами что-то нечистое! — Мемориальное?! — я чуть не упала в обморок, едва удерживаясь на шпильках. — Но кто умер? — подала вновь голос мать Нико. — Нам не сказали, — ответила солистка дрожащим голосом. Медленно повернув голову, я посмотрела на торт. На его вершине всё ещё красовалась маленькая кривая фигурка Нико, нелепо замершая в своей вишнёвой кончине и потихоньку всё начинало вставать на места. Я перевела взгляд на самого Нико, что выглядел совершенно сбитым с толку. Но слава богу, живым. — Должно быть, это ошибка? У нас сегодня годовщина свадьбы. — сказал он и повернулся ко мне: — Ева, оставайся здесь, я схожу и разберусь. Гости разбрелись по местам. Я подошла к одному из музыкантов и осмотревшись по сторонам, спросила: — Простите, кто оплатил ваши услуги? — Не могу знать, мэм. О! — мужчина замешкался и бегло зашарил по карманам пиджака. — Миссис Полестри? — Поластри. — Прошу прощения. Это для вас, — мужчина протянул мне небольшой листок бумаги, сложенный вчетверо. Я сразу же накрыла его ладонью, стараясь не привлекать внимания, а после, незаметно сжала в кулаке. И только вновь спрятав руки под столом, я развернула листок, который смеялся мне в лицо, заигрывая неряшливым и размашистым почерком: «Sorry Baby X». Я сложила записку обратно, точно по тем же линиям. И сделала глоток шампанского. Нико вернулся через несколько минут и развёл руками: — Как именно вышла эта путаница — так и не удалось выяснить. Но раз уж они здесь и уже оплачены... Я попросил сыграть кое-что другое. Я лишь молча кивнула. — Ева, — Нико тронул меня за локоть. — Потанцуем? Хочу исправить плохой танец хорошим. — Конечно, — сказала я и вновь вложила в его руку свою — механически, как вкладывала уже тысячу раз. Уже через минуту заиграла знакомая композиция, и я легонько улыбнулась. Мы вновь начали двигаться в такт музыке. — Я заказал нашу песню. — И это просто потрясающе, — сказала я, прижимаясь виском к мужу. Рядом Ронда смеялась над чем-то, что шептал ей Микки. Билл лениво вёл Кейко, иногда специально наступая ей на ногу. Елена почему-то нахваливала сиськи Джеммы, а Томаш и Агнешка тихонько танцевали в уголке. Нико смотрел только на меня и что-то всё время мне говорил. Кажется, вспоминал нашу первую поездку к морю или то, как мы познакомились. Я видела, как двигаются его губы и как словно в замедленной съёмке, шевелятся над ними усы. Я честно пыталась слушать, но слова проходили мимо, не задерживаясь. Где-то на границе сознания они складывались в бессмысленный шум, пока пение Нико вдруг не пробилось сквозь него и не вернуло меня обратно: Oh, since the day i saw you I have been waiting for you You know i will adore you 'til eternity So won't you, please! Мы танцевали под эту песню на каждую годовщину, и со временем она стала нашей доброй традицией. Но сегодня, впервые за все эти годы, вместо радости она принесла мне лишь тоску — странную, щемящую тоску по чему-то далёкому, давно ушедшему и безвозвратно потерянному. — Подпевай, Ева, ну же! — всё радовался Нико. — Be my little baby... — без энтузиазма подпела я. Наверное, со стороны мы выглядели именно так, как все и ожидали — счастливая пара на своей шестнадцатой годовщине. Но никому и в голову не могло прийти, что пока я улыбалась мужу, в голове у меня в этот момент происходило примерно следующее: я стою посреди собственной годовщины, вокруг танцуют люди, на столе красуется торт с моим полуживым мужем в глазури, только что отзвучал реквием «Лакримоза» — и за всем этим стоит один совершенно конкретный человек. Который сейчас, по всей видимости, сидит где-то там, в полном восторге от себя. Я представляла довольное лицо Вилланель. А потом представляла свои руки на её светлой шее. И эти картинки сменяли друг друга по кругу, переключаясь туда-сюда, как анимированное изображение в формате gif. Из соседнего зала, то и дело доносилась музыка, аплодисменты, смех и обрывки чужих голосов. Когда официант вошёл в наш зал, и на несколько секунд музыка из зала стала слышна отчётливее, я замерла прямо посреди движения, потому что среди чужих голосов услышала один-единственный. Знакомый до физического ощущения где-то между рёбрами. Самый бесячий и невозможный, который узнала бы даже сквозь шум толпы стадиона. Пальцы сами сильнее сжали плечо Нико, и всё тело зачесалось разом. Мне тут же захотелось стремглав броситься на голос, просто чтобы убедиться, что мне снова показалось. — Извини, — сказала я Нико. — Мне нужно в туалет. — Прямо сейчас? — Живот прихватило, — я скорчила лицо в искусственных муках, а для пущей убедительности зачем-то закричала: — Я сейчас обделаюсь! — О... Конечно! — сказал Нико, отступая от меня на шаг. Я подбежала к выходу так быстро, как и было положено человеку, у которого в животе вот-вот сдетонирует взрывчатое вещество. Скользнув за дверь, я потянулась на звук. Сначала я шла медленно — потому что разум всё ещё пытался остановить меня и убедить в том, что в мире слишком много похожих голосов. Но с каждым шагом я двигалась быстрее. Основной зал был битком набит людьми. Кто-то смеялся, кто-то пробирался обратно к своему столику с бокалами в руках, а официанты ловко лавировали между гостями с подносами. Чужие лица мелькали перед глазами: мужчина в синем пиджаке, девушка с яркой помадой, пара, что держалась за руки. Кто-то задел меня плечом, а кого-то задела я. Я извинилась, но почти не слышала собственный голос. В какой-то момент я замерла, потому что посреди небольшой сцены, с микрофоном в руке, я наконец увидела её. Одетая в чёрный смокинг, словно идеальная фигурка на вершине праздничного вишнёвого торта — та самая, которой не хватало рядом с моей до завершённой, безупречной картинки — она стояла ко мне вполоборота, со слегка растрёпанными волосами. Обычно так бывает, когда в крови плещется не меньше трёх бокалов горячительного и тебе уже становится немного всё равно. Даже если ты идеальная Вилланель. Раскованная, смешная и немного пьяная — она пела. Громко, самозабвенно, небрежно и совершенно не талантливо, но с заразительным и нескрываемым удовольствием, чуть покачиваясь в такт, она исполняла песню — «One Way or Another», которую я знала наизусть. С ней в паре была девушка в ковбойской шляпе, которой, судя по всему, дико нравилось всё, что происходит прямо здесь и сейчас. Подпрыгивая на месте, она орала в микрофон, напрягая связки так, что вполне могла бы их порвать: One way or another I'm gonna find ya I'm gonna getcha getcha getcha getcha One way or another I'm gonna win ya I'm gonna getcha getcha getcha getcha Голос Вилланель был низким и чуть хрипловатым, но живым. Иногда она наклонялась к своей случайной напарнице слишком близко, отчего девушка смеялась и запрокидывала голову так, что её шляпа того и гляди норовила упасть на пол. One way or another I'm gonna see ya I'm gonna meetcha meetcha meetcha meetcha One day, maybe next week I'm gonna meetcha, I'm gonna meetcha, I'll meetcha Что-то горячее поднялось у меня в груди, и именно в эту секунду Вилланель подняла взгляд. Она нашла меня глазами мгновенно и ничуть тому не удивилась — как будто сразу знала, где меня искать. Как будто бы я с самого начала стояла здесь, придя точно к началу шоу, чтобы не пропустить её очередное послание. One way or another I'm gonna find ya I'm gonna getcha getcha getcha getcha One way or another I'm gonna win ya I'll getcha, I'll getcha Теперь она продолжала петь, не отрывая от меня глаз, и в её взгляде не было ни оправдания, ни попытки сделать вид, что она случайно оказалась в этом заведении в этот вечер. Она упивалась своим торжеством. Всем своим великолепием и остроумно подобранной композицией, на которую я попалась как глупая рыба на червяка. Всё было предельно просто: во Вселенной Вилланель просто не существовало варианта, где я её не услышу и не стану свидетелем её блистательного выступления. Всё было предрешено за меня. Я не шевелилась, но зал вокруг жил своей жизнью: люди хлопали, смеялись и подпевали, девушка рядом раскачивалась в такт, парень слева от меня делал вид, что играет на импровизированной гитаре, а бармен за стойкой кивал головой. И никто из них не мог знать, что прямо в эту самую секунду со мной происходит кое-что очень важное и необратимое. Пугающее меня саму и сгущающее мою кровь. Мои щёки горели, а сердце билось совершенно не в такт музыке. Вилланель улыбнулась мне — широко, победно и почти нежно — и пропела, поглядывая на цветной экран: I'm gonna trick ya trick ya trick ya trick ya Я обману тебя, я обману тебя, я обману тебя, я обману тебя! На этих словах я не выдержала. Злость вспыхнула во мне мгновенно — такая горячая, что на мгновение мне стало жарко даже от собственного дыхания. Стиснув зубы, я резко развернулась на шпильках — мысленно благодаря все существующие высшие силы за то, что в этом порыве они удержали меня на ногах, — и поспешила обратно к гостям. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы эта женщина поняла, насколько сильно ей удалось вывести меня из себя. И уж тем более — насколько мне это нравится.

***

— Ева, ну как ты? — спросил меня Нико, когда я плюхнулась на своё место и выпила два бокала шампанского: сначала свой, а потом и его. — Не обделалась? — Я в порядке, — буркнула я. — Уверена? — Как никогда. С другой стороны ко мне подсела Елена и прошептала: — Они хотят меня склеить. — Кто? — не поняла я. — Ваши друзья. Микки и Ронда. — Склеить в смысле… Ну... — Да, — сказала подруга не дожидаясь, пока я подберу слова. — О, — я приложила руку ко рту и обернулась, ища глазами потрясающую пару. — Они… Разве они таким промышляют? — Ещё нет. Но хотят попробовать. — Господи, а ты что? — я посмотрела на подругу. — А я что, дура, чтобы отказываться? Я скривила лицо, не уверенная в том, не дура ли она, если собирается согласиться. А впрочем, какая мне, нахрен, разница? Выпив ещё шампанского, я уставилась на бар, где расселась Вилланель с девицей в шляпе. Они о чём-то говорили и смеялись, по очереди шепча друг другу на ухо. — Чёрт возьми! — воскликнула подруга. — Она пришла! — Пришла и специально уселась прямо перед этим сраным стеклом, чтобы я могла любоваться. — И это просто потрясающе! Я её обожаю. — Ты дала ей адрес? — я повернулась к подруге, которая пожирала глазами Ронду. — Неа. — Значит, это Билл, — сказала я и злобно посмотрела на друга, пьяно втирающего что-то моему мужу. Ронда села рядом со мной с другой стороны, и теперь они с Еленой перекидывались словами через мою спину. — Ева, — сказала Ронда справа. — Ты слышишь? — Да, — сказала я. — Прости, задумалась. — Я спросила про ту выставку в Тейте. Ты ходила? — Ходила, — сказала я, хотя не была уверена, что это правда. Ронда посмотрела на меня с тем выражением, которое говорило, что она не сильно поверила, но решила пока не уточнять. Я внимательно смотрела в сторону бара — девушка в шляпе теперь сидела вплотную к Вилланель и что-то показывала ей в телефоне, а та смотрела в экран и улыбалась. Я отвернулась и посмотрела на Нико. Успев переместиться на другой конец стола, он от души смеялся над чем-то, что говорил ему Микки. Мне бы хотелось, чтобы его смех и улыбка трогали меня так же, как в самом начале нашего знакомства, но улыбка Вилланель, посвящённая другой женщине, трогала меня куда больше. Когда я снова посмотрела в сторону бара, ни девушки в шляпе, ни Вилланель там уже не было. Я отставила бокал и встала из-за стола. В основном зале всё ещё пели в караоке, но Вилланель больше не было и там. У бара стояли два высоких пустующих стула. — Девушка, которая сидела здесь, — сказала я бармену, протирающему бокалы. — Светлые волосы и... — Ушла минут пять назад, — сказал он, не поднимая взгляда. Я осмотрелась и, не найдя никого похожего на того, кого я искала, пошла в сторону туалета. Сердце бешено колотилось в груди. Толкнув дверь, я вошла. Одна кабинка явно была занята, и оттуда слышался шёпот и тихий смех. Я встала у раковины и посмотрела в зеркало на собственное лицо — немного румяное от алкоголя и не понимающее до конца, что его хозяйка здесь делает. Потом кабинка открылась. Оттуда вышла девушка в шляпе. Не обратив на меня никакого внимания, она быстро сполоснула руки и вышла за дверь. Я проводила её взглядом и снова уставилась на кабинку. Через секунду она снова открылась, и оттуда вывалилась румяная Вилланель. Она остановилась на долю секунды — увидев меня — и что-то в её лице изменилось. — Ева, — сказала она. — Что ты здесь делаешь? — Это что ТЫ здесь делаешь? — сказала я. — Я же просила тебя не приходить. Она молча прошла мимо меня к раковине — спокойно, как будто мы встретились совершенно случайно — и открыла воду. Только сейчас я заметила, что её смокинг был надет на голое тело. При виде нескольких родинок, расположившихся между виднеющихся очертаний грудей, мне стало не по себе. — Просила. А я подумала и решила, что приду. Но не к тебе. — Это не работает так. Если я прошу тебя что-то не делать… — сказала я, переводя взгляд на наглые глаза. — Ева, — она чуть наклонила голову. — Ты попросила меня не приходить на праздник. Я не пришла на праздник. Я пришла попеть в караоке и сижу в баре. — Как ты узнала адрес? — Секрет, — она улыбнулась, а после повернулась спиной к зеркалу и облокотилась на раковину. В этот момент из той самой кабинки, откуда вышла Вилланель и куда точно больше никто не заходил, вышла ещё одна девушка в красном платье. Улыбнувшись Вилланель и кротко махнув ей ладонью, она вышла. Я подошла к кабинке и заглянула в неё. — Больше никого нет?! — я развела руки в стороны. Вилланель рассмеялась. — Что смешного? — Ева, — в её голосе появилась ласковая насмешка. — Ты смешная, когда ревнуешь. — Это, блин, не ревность! — возмутилась я. — Что в этом такого? — подойдя ближе, она наклонилась к моему уху и сказала тихо: — В том, что ревнуешь меня. Как сумасшедшая, м? Я посмотрела на неё, но ничего не ответила. В тишине было слышно, как где-то за стеной играет музыка. — Ты наблюдала за мной. — Ещё чего! — я сложила руки на груди и повторила её позу, опершись на раковину. — Наблюдала. Стекло работает в обе стороны, Ева. Теперь мы были друг к другу совсем-совсем близко, отчего я чувствовала её тепло. Озорные глаза смотрели на меня, будто на муравья сквозь лупу. От них хотелось спрятаться и убежать. Сделав ко мне один шаг, она заключила меня в плен между своим горячим телом и холодной фарфоровой раковиной. Её руки мягко легли мне на талию. — Ты сегодня очень красивая, — сказала она, опустив голову и рассматривая меня. Коснувшись перламутровых пуговиц, она провела по ним пальцами. — Платье просто потрясающее. И сумка. Каждый день открываю в тебе что-то новенькое. — Удивительно, что ты вообще заметила моё платье. Ты ведь была занята! — Я скучала по тебе и думала о тебе весь вечер. — Ты торчала в тесной маленькой кабинке с двумя девушками. С двумя сразу! — Торчала. И думала о тебе весь вечер, — повторила она без тени противоречия. — Обе вещи — правда. Уткнувшись носом в лунку за моим ухом, она сделала глубокий вдох: — Воспользовалась моим подарком? Мне приятно. — Не знала, что от тебя. Думала, Нико подарил, — соврала я. Лицо Вилланель тут же изменилось, но уже через секунду снова расплылось в улыбке. — И торг поганый. — Врёшь. Я чувствую, что твои губы пахнут вишней. Можно попробовать? — Ещё чего! Я попыталась отодвинуть её от себя. — Как тебе моё фото? — Я его не видела. — Врунишка! — Вилланель рассмеялась, и её смех отозвался у меня вдоль позвоночника мелкой, звенящей россыпью. — Ты разве не знаешь, что две галочки означают, что сообщение прочитано? — Случайно открыла. — И на мне всё ещё нет никакого белья. Как видишь. Оттянув лацкан пиджака, она продемонстрировала мне обнажённое тело. Взгляд сразу же упал туда, куда точно не должен был, хотя мозг пытался предотвратить это всеми силами. — Уходи, — сказала я тихо. — Ты же сама сюда пришла. За мной, полагаю? — Я пришла, потому что хочу писать. — Тогда пошли, — сказала Вилланель и затолкала меня в кабинку. — Что ты делаешь? — спросила я испуганно. — Писай. — Я не стану делать этого при тебе! Совсем с ума посходила?! — А что такого? Думаешь, я никогда не видела, как девочки писают? — Выйди вон! — я попыталась вытолкать нахалку, но крепкие руки прижали мои плечи к стене. Я обернулась, проверяя не висят ли на ней засохшие жвачки и прочие заядлые обитатели стен в женских туалетах. — Что ты делаешь? — повторила я громче. — Хочу кое-что проверить. Совершенно нахально оттянув верхний край моего платья, она внимательно осмотрела то самое место под грудью. След почти исчез — от него осталось лишь едва заметное желтоватое пятно. — Ты ничего не перепутала? — зло спросила я. — Мне показалось, у тебя уже есть компания. — Хочешь, освежим его прямо здесь? — спросила Вилланель, игнорируя мой ядовитый комментарий. — Нет! — я смахнула её руку и вернула платье на место. — Я тебе не шлюха в шляпе. Наклонившись к уху, Вилланель прошептала: — Уверена, твои трусики уже мокрые. Её рука скользнула вниз по моему бедру и остановилась у края приподнятого платья, будто позволяя мне решить, что будет дальше. Тепло ладони вибрировало где-то рядом с моей плотью, и от этого знания, мне становилось тяжело дышать. Сквозь весь глухой шум — музыку за стеной, собственное сердце и пьяное гудение в висках — в мой разум настырно пробивалась одна мысль, честная и совершенно отвратительная в своей простоте: если её рука двинется ещё хоть на один сантиметр или — не дай Бог — решит проникнуть под моё бельё, то я ни за что её не остановлю. Не остановлю и отдамся прямо здесь. Пускай и как шлюха. И пускай даже без шляпы. Отдамся прямо здесь, в туалете ресторана, в платье, которое стоило мне половины зарплаты, в день своей шестнадцатой годовщины, пока за стеклянной стеной сидит мой муж и допивает с гостями шампанское. И меня не остановят даже внезапно обнаруженные прилипшие к стене жвачки. Ведь моё тело предаст меня даже за одну жалкую крошку её ласки. Я закрыла глаза и только лишь на одну секунду позволила себе представить, что это и правда могло случиться. Как нетерпеливо она скользнула бы под тонкую ткань, чтобы проверить права ли она. И убедившись, что это так — сделала бы своими пальцами то, что умела делать со мной лучше всего на свете. Открыв глаза, я увидела её лицо так близко, что могла различить в огромных глазах отражение собственной бесстыжей тени. Отчего-то крепко вцепившись в сумку и собрав в этом жесте всю свою волю, я сказала: — Прости, малыш. Ты об этом не узнаешь. Я попыталась выйти из кабинки, и снова была задержана. Хотя, определённо, я всё же чувствовала гордость. За то, что выиграла этот раунд. Ударила её её же оружием. — Ты дрожишь, — заметила Вилланель и прикоснулась к моей руке. — Мы разве не прошли эту стадию? — Дай пройти. Или я закричу, и тогда сюда сбежится весь ресторан, включая моего мужа. Тебе понравится объяснять ему, почему ты заперлась в кабинке с его женой? Это был подлый ход, но он тоже сработал. Вилланель чуть отстранилась и этого хватило для того, чтобы между нами втиснулась холодная полоска воздуха, ставшая для меня спасением. Я пулей вылетела из крошечного пространства, и подойдя к раковине, принялась мыть дрожащие руки. — Глупая Ева, — сказала она мягко и встала за моей спиной. — На что ты злишься? Ты сама сделала этот вечер таким. — Слушай, ты! — я развернулась к Вилланель лицом, чтобы ткнуть пальцем в её наглую, почти голую грудь, но наши губы мягко соприкоснулись. От макушки до самых шпилек по мне пробежал взволнованный комок странного удовольствия. Крошечной невидимой волной он прокатился по светлой плитке и пустил по коже ветерок. — Вкусно, — сказала она отстранившись от меня и заботливо поправила пальцем помаду на моих губах. — Ты испортила мой праздник, — сказала я так спокойно, словно во мне разом закончились все эмоции. — Разве тебе не было весело? — Ты испортила мой праздник, — повторила я. — Я украсила твой тухлый праздник, — поправила она. — Это разные вещи. — Торт с полумёртвым мужем — это украшение? — Да ладно тебе. Всего лишь маленькая шалость. — Реквием на годовщине свадьбы — тоже? — Нет. Это уже произведение искусства. Я посмотрела на неё. — Зачем ты пришла? — Хотела быть ближе, — сказала она просто. — Сегодня нам нельзя быть ближе. Я просила тебя об одном лишь только дне. — Глупая Ева, — повторила Вилланель. Коснувшись двумя пальцами моего виска, она тихо сказала: — Я уже здесь — в твоей кудрявой голове — даже когда меня нет. И это то самое место, где мне и хотелось быть. Ведь если я там, значит я автоматически везде, где есть ты. Мои глаза опустились на её губы, в которые так и хотелось прокричать что она права. Очевидно заметив мой взгляд, она нежно улыбнулась мне одним лишь уголком и принялась вдруг смахивать с пиджака несуществующие пылинки, заодно любуясь собой в зеркале. — И что теперь? — спросила я, даже сама не зная о чём именно спрашиваю и какой хочу получить ответ. Вилланель снова придвинулась ко мне. — А теперь ты пойдёшь к своему мужу, пока он не решил отправиться на твои поиски и тебе самой не пришлось объяснять ему, почему ты так долго торчала в туалете со мной. Дверь открылась. Я резко отскочила от раковины и отступила на шаг в сторону, схватившись за кран так, будто просто собиралась помыть руки и ни в чём другом никогда не участвовала. Ронда стояла в дверях и смотрела то на меня, то на Вилланель, явно не понимая до конца, что именно только что видела. — Извините, — сказала она спокойно. — Я… не помешала? — Нет, ну что ты, — сказала я и неловко улыбнулась. — Я уже собиралась уходить. — Конечно, — сказала Ронда. После этого она снова посмотрела на Вилланель. — Я Ронда, — представилась подруга и протянула руку. — Вилланель. Мне пора. Посмотрев на меня в последний раз, Вилланель подошла к двери. — До встречи, Ева, — сказала она и совершенно довольная собой, совершила толчок ладонью. Конечно же она довольна, ведь выиграла бы при любом исходе — независимо от того, пришла бы сюда сегодня или нет. И не один жалкий раунд, а целую битву внутри меня. С загадочным выражением лица Ронда прошла к кабинке, и спустя пару минут вышла оттуда с лёгкой улыбкой. Я стояла у зеркала и делала вид, что поправляю помаду, но на самом деле я всё ещё никак не могла унять дрожи в руках. Ронда подошла к соседней раковине, открыла воду и некоторое время молча мыла руки. Я наблюдала за ней в зеркале — за тем, как она не торопится, как смотрит на воду, как потом поднимает взгляд и встречается со мной глазами через отражение. — Интересная женщина. Твоя знакомая? — спросила Ронда. — Да. Мы работаем вместе. Ронда закрыла воду и потянулась за полотенцем с особенной неторопливостью, а после повернулась ко мне и сказала: — Ты другая. — Другая? — я посмотрела на подругу с удивлением. Она чуть наклонила голову и теперь рассматривала меня так, как рассматривают что-то диковинное. — Светишься, — сказала она задумчиво. — Я смотрю на тебя весь вечер и думаю, что же с тобой не так. Какая-то энергия в тебе появилась, что ли. Хоть и глаза грустные. Я посмотрела на своё отражение ещё раз — всё ещё румяная, глаза блестят больше, чем нужно, и сильнее, чем от какого-то там шампанского, а на губах ещё блестит след от ничтожно-непродолжительного поцелуя. — Ты счастлива? — спросила Ронда. Это был вопрос, на который не было короткого ответа. Или может быть он был, но короткий ответ был бы неточным. А точный ответ был слишком длинным для туалета ресторана и слишком непригодным для годовщины свадьбы. — Не глобально, — уточнила подруга. — А вот именно сегодня и сейчас, спустя всего несколько минут, как из этой двери вышла твоя коллега. — Я… не знаю, — сказала я. Ронда кивнула и прижала руку к моей груди. — Всё здесь, помнишь? — Ты сказала мне то же самое несколько месяцев назад на моей кухне. — Именно. И тогда твоё сердце не стучало так сильно, как сегодня и сейчас, спустя целых несколько минут, как из этой двери вышла твоя коллега. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но на ум ничего не приходило, хоть убей. Ронда взяла свою сумочку и развернулась к двери, но, сделав несколько шагов, остановилась: — Что бы с тобой ни происходило, моя дорогая, — подруга говорила, не оборачиваясь, — ты заслуживаешь того, чтобы светиться не только по праздникам. Помни об этом. Когда она вышла, дверь мягко закрылась за ней. — О-быч-на-я — сказала я сама себе, как будто пыталась убедить в этом свою зазеркальную копию, но отчего-то ей в это всё как-то не верилось. — Мамочки! — воскликнула вошедшая девушка, едва переступив порог уборной. Она остановилась и с улыбкой повела носом. Я тут же обернулась на голос. — Пахнете как богиня. — Как… богиня? — Очень вкусно. Я машинально коснулась шеи, туда, куда несколько часов назад нанесла духи. И вдруг всё сложилось. — Артемида… — я прошептала это почти про себя, шарясь рукой в сумочке, в поисках заветного пузырька. — Простите? — Духи! — прокричала я незнакомке, показывая флакон. — Они называются «Артемида»! Девушка посмотрела на меня с опаской и быстро заперлась в кабинке.

***

Всего за несколько минут основной зал заметно опустел. Караоке закончилось, микрофоны исчезли, а сцена теперь выглядела почти заброшенной. За столами начинали редеть посетители. Официанты убирали пустые тарелки, кто-то оставлял щедрые чаевые, а кто-то обнимал друзей на прощание перед тем, как уйти. Я быстро обвела взглядом зал — столики у окна, центральную площадь, дверь на выходе — и дольше задержалась на баре. Бармен протирал бокалы. В конце стойки сидела женщина в зелёном платье, громко говорящая по телефону и ещё несколько человек допивали свои напитки. Но среди них не было ни одного знакомого силуэта и ни одного движения светлых волос, что я искала. Среди них не было Вилланель. Я посмотрела на то место, где она сидела ещё совсем недавно: пустой стул и ни следа её присутствия. Будто она была всего лишь моей фантазией, которую я успела придумать между выпитыми бокалами шампанского. Задержав взгляд на этом месте ещё несколько секунд, я медленно вздохнула. Девушки в ковбойской шляпе и красном платье тоже исчезли. Оставалось только надеяться, что сели они с Вилланель в разные такси. Выпить хотелось как никогда. Забравшись на высокий стул, я схватила алкогольную карту. Буквы на ней существовали отдельно от смысла — я видела их, но они не складывались ни во что конкретное. Глаза бегали по строчкам, не задерживаясь, пока где-то на периферии сознания продолжали разворачиваться картины, которые я категорически не хотела видеть. Я не хотела, но почему-то в красках представляла себе, как губы Вилланель ласкают чужие губы. Как чьи-то чужие руки жадно блуждают по её молодому телу и как с вожделением они снимают с её плеч дорогую ткань, обнажая светлую грудь. Мысли сами лезли в мою затуманенную алкоголем голову, как стая сумасшедших птиц, пытающихся выклевать мозг изнутри. Я ненавидела эти картинки и ненавидела то, как легко мой мозг создавал их, будто специально хотел причинить мне боль. Взяв телефон из сумочки, я открыла фото, отправленное мне сегодня. На нём одна сумасшедшая обнажённая женщина по-прежнему прикрывала свою грудь, сводя с ума и меня. — Определились с выбором? Я подняла взгляд на бармена. — Коктейль «розовый сосок», пожалуйста. Бармен замер, смотря на меня так, будто быстро пересчитывал в голове все странные заказы, которые слышал за годы работы, и решал, попадёт ли этот в первую десятку. Но дело в том, что мой заказ не включал в себя ничего, что не входило бы в предложенный мне список, поэтому скорчив самое неприятное из всех имеющихся лицо, я безмолвно подняла бровь. — Прошу прощения, — сказал молодой человек и продолжил протирать бокал. — Но такого коктейля в нашем ассортименте нет. Возможно, вы имели в виду коктейль «розовый фламинго»? — Я так и сказала, — фыркнула я, ведь точно знала, что только что сказала. — Один «розовый фламинго», — повторил парень и наконец занялся тем, ради чего здесь был так нужен. Я положила карту на стойку и снова разблокировала телефон. Открыв диалог с Вилланель, я напечатала: «Нам нужно поговорить», и сразу отправила, пока не придумала себе ещё тысячу «но». Бокал, наполненный чем-то розовым и украшенный долькой грейпфрута и зелёным листиком сверху, возник передо мной через пару минут. Я сделала глоток и снова уставилась в телефон. Но ответа не последовало ни через десять минут, ни через полчаса. Экран оставался тёмным и я уже почти ненавидела свой телефон за то, что он всегда молчал тогда, когда мне так нужны были сраные уведомления. — Ты в порядке? Я обернулась. Нико стоял рядом с закатанными рукавами и расстёгнутой на груди рубашкой. Пятно от сока замерло на ней в уродской композиции. — Да, — сказала я. — Почему спрашиваешь? — Ты несколько минут пытаешься допить пустой бокал и кажется просверлила взглядом дыру в паркете. Я посмотрела на бокал. Не заметила, когда успела его допить. — Займёмся сексом? — сказала я. Бармен, стоявший за стойкой неподалёку, закашлялся и я недовольно посмотрела на него. Нико несколько раз моргнул: — Что? Муж сел рядом на соседний стул. — Поехали домой. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. — Ева, праздник ещё не закончился. Некрасиво будет вот так уйти. — Он помолчал и добавил: — Что с тобой вообще такое происходит? — Ничего со мной не происходит. Я просто… я просто, нахрен, устала и хочу домой. — Мама расстроится. Я закатила глаза. — Что? — не понял Нико. — Ты только что сказал, что твоя мама расстроится в ответ на моё предложение поехать домой и потрахаться?! Серьёзно? Бармен на секунду замер с бутылкой в руке. Молча поставив её на место, он очень профессионально сделал вид, что внезапно ему стало крайне интересно протирать уже идеально чистый бокал. Нико открыл рот, но не сразу нашёлся с ответом. — Я не в том смысле, — сказал он. — Просто… это некрасиво. Все гости ещё здесь. Можем остаться ещё немного, а потом… — Забудь, — сказала я и махнула на него рукой, словно на безнадёжного. — Ева. Если ты хочешь, мы можем… — он наклонился чуть ближе и понизил голос до конспиративного шёпота. — Занять одну из кабинок в мужском туалете. Я посмотрела на него, и он в ответ поиграл бровями. — Нико. — Помнишь, как мы в той кофейне… как её там... в Шордиче. — он начал улыбаться своему воспоминанию. — Нико, — сказала я. — Я не буду заниматься сексом в туалете ресторана. — Ладно, — сказал он. — Тогда ещё немного побудем здесь и поедем домой. Хорошо? — Хорошо, — сказала я. — Ещё что-нибудь выпьешь? — Водку, — сказала я, желая быть пьяной — и желательно вдрызг. — Водку? Ева, у тебя точно всё хорошо? — Отлично у меня всё! — сказала я и повернулась к бармену. — Водку, пожалуйста. Чистую. Двойную. Со льдом. Нико постоял рядом ещё немного, потом кивнул и пошёл обратно к столу. Я посмотрела ему вслед, а потом снова на свой чёртов телефон, который за последние недели возжелала выбросить в Темзу. Бармен поставил передо мной запотевший стакан с прозрачной жидкостью и кубиками льда внутри. Я взяла его обеими руками и опрокинула в рот. Водка была холодной и резкой — именно такой и должна быть водка. Горло обожгло, а глаза защипало, но я даже не поморщилась. Я была разочарована, ведь не почувствовала того адреналина, на который рассчитывала, заказывая водку. Звучно вернув стакан на стойку и встав на каблуки, я пошатываясь направилась обратно к своему праздничному столу — с горькой водкой в крови и горькой ревностью под рёбрами.

***

Кейко и Билл уехали первыми, долго обнимая всех на прощание. Следом, споря о чём-то и перебивая друг друга, исчезли Микки с Рондой и Еленой. Последняя многозначительно подмигнула мне и пообещала рассказать всё в подробностях, на что я только закатила глаза. Несколько месяцев назад я упала бы от таких новостей в обморок, но теперь мне было всё равно, что происходит в чужих постелях. Главное, чтобы все были счастливы. И испытывали оргазмы. Джемма, извинившаяся, что не сможет подвезти родителей Нико до дома, так как сестра неожиданно решила оставить у неё племянницу, перед уходом расцеловала каждого в щёки. На секунду мне показалось, что она прилипла к Нико и теперь придётся вызывать службу спасения, чтобы её от него отодрали. Но всё обошлось. Нико вызвал такси. Пока мы ждали машину, Агнешка успела трижды напомнить сыну не забыть подарки и, особенно, робот-пылесос, а потом почти наизусть пересказала мне инструкцию по его эксплуатации, будто речь шла не о бытовой технике, а о породистой собаке. Такси подъехало через несколько минут. Загрузив подарки в багажник, мы кое-как разместились внутри: Томаша посадили спереди, рядом с водителем, а мы с Нико и Агнешкой устроились на заднем сиденье. В салоне пахло хвойным освежителем, утопающем в зловонии духов матери Нико. Но меня спасал подаренный мужем букет роз, что позволял мне прятать нос в нежных ароматных бутонах. — Ева, — вдруг сказала она. — Ты сегодня много пила. Я усмехнулась тому, что об этом мне сказала весьма пьяная женщина. Нико рядом чуть напрягся — я почувствовала это плечом, даже не глядя на него. — Мам, — тихо сказал он. — Сегодня праздник. Мы все выпили. Ты ведь тоже. — Но не все в конце вечера перешли на водку, — спокойно ответила она. — Женщинам это не к лицу. Я повернулась к ней. — Это была моя годовщина. Мои гости. И моя, нахрен, водка. — Ева… — сказал Нико тихо. — Нет, — перебила я его. — Я выпила чуть больше обычного на собственном празднике. Это не катастрофа и уж точно не повод устраивать мне воспитательную беседу в такси. Агнешка долго смотрела на меня, ничего не отвечая. Нико с таким интересом разглядывал ночной Лондон за окном, словно там происходило что-то куда более захватывающее, чем разговор у него под боком. До самого дома больше никто не произнёс ни слова. Такси остановилось у наших дверей в половине первого. Ноги гудели, а голова была тяжёлой. — Хороший всё-таки был вечер, даже несмотря на маленькие неприятности, — сказала свекровь, когда мы шли к двери. — Правда, Ева? — Да, — сказала я. — Хороший. За спиной послышался звук проезжающей крупной машины. — Это к нам что ли? — спросил Нико и все тут же обернулись на звук. Небольшой грузовик остановился у обочины. Молодой водитель с планшетом в руках уже направлялся прямиком к нам. — Полански? Ева Полански? — Да, — сказала она. — Поластри. — Извините. Распишитесь вот здесь. — парень протянул планшет. — Доставка хрупкая и тяжёлая, но нас двое и мы будем аккуратны. Куда нести? Я подписала, не глядя. — Что это? — я посмотрела на Нико, уверенная в том, что это его сюрприз: вечер подходил к концу, но он так и не вручил мне подарок. — Я не знаю. — Нико посмотрел на курьера: — Что это? — Нам не доложили. Но приложен конверт. Я взяла конверт и сразу же открыла его при всех, хотя возможно это и было чуть опрометчиво. Кто мог знать чем было наполнено его содержимое? — «Прости, но Лутон не мог ждать. С годовщиной. Вилланель.» — прочла я вслух. — Ого, — сказал Нико, осматривая огромную коробку, которую уже выкатили из кузова. — Видишь, как человек подготовился! А ты её звать не хотела. — Так куда нести? — уточнил вновь молодой человек. — Я даже не знаю... — замешкалась я. Подумав о том, что если нечто большое в коробке окажется ещё и нечто ужасным, и тогда затащить этот кошмар на чердак в таком случае будет проще всего, я скомандовала: — Несите на второй этаж. Свекровь отступила в сторону. Нико уже придерживал дверь и показывал направление лестницы. Втроём, вместе с сотрудниками доставки, они, матерясь, потащили наверх картонную махину, обёрнутую лентой, с надписью «осторожно, хрупкое». Идя следом, я пыталась предугадать, что могло бы находиться в этой коробке и молилась всем святым, чтобы её содержимое не уничтожило мою жизнь. Разместив коробку, курьеры кивнули и ушли. Я слышала, как Томаш внизу закрыл за ними дверь. Достав ключи из кармана, Нико тут же начал вскрывать картон. Агнешка стояла рядом, с любопытством наблюдая за процессом, а я стояла в стороне, боясь подходить ближе и от волнения жуя свои губы изнутри. За сегодняшний вечер Вилланель успела преподнести столько сюрпризов, что стоять перед очередной её посылкой в неведении, было примерно так же приятно, как обезвреживать бомбу в вечернем платье. Варианты в голове были один хуже другого. В общем-то, я ожидала увидеть всё, что угодно: от её собственного портрета в полный рост, в раме с подсветкой, до антикварного гроба из красного дерева с бантом и гравировкой: «для твоего почившего брака». Плёнка шуршала и потрескивала в тишине комнаты, и вскоре сквозь последний слой начало проступать что-то белое, гладкое и тяжёлое на вид. — Это... — начал Нико и дождавшись, пока из-под плёнки покажется каменное лицо, закончил: — Статуя. Окончательно сдёрнув с неё пупырчатую плёнку, он отступил на шаг, чтобы увидеть фигуру целиком. — Бог ты мой! — сказала Агнешка. — Дорогая вещь, — сказал Нико. — Очень дорогая. Нужно будет придумать, куда её поставить. Не тут же держать. Ева, может быть поставим её в сад? Я подошла и увидела высокую женскую фигуру в центре, окруженную женщинами, склонёнными к её ногам. — А почему эти женщины голые? — возмутилась Агнешка. — Это искусство, мама! — Искусство, — повторила она без убеждения. — В приличных домах такое не держат. — Кажется, это какая-то богиня, — сказал Нико и провёл рукой по каменной складке на её одежде. — Это Артемида, — догадалась я. — Может быть, мне связать им кофточки? — Мама. — Ну что — мама? Может, хотя бы накинуть на них что-нибудь? Шарфик какой-нибудь. — На мраморную статую? — сказал Нико и посмотрел на меня с выражением лёгкого отчаяния. — Красиво будет и прилично, — не унималась женщина. — Мам, всё. Пойдём, я провожу тебя вниз. — Иду, иду, — она ещё раз окинула статую взглядом — недоверчивым, но уже почти примирительным. — Красивая, ничего не скажешь. Но слишком уж голая. Голоса удалились по коридору и я осталась одна. Чем дольше я смотрела на статую, смотрящую словно сквозь меня, тем меньше понимала — то ли это самый красивый подарок, который мне когда-либо делали, то ли самый отвратительный и неуместный. Но в одном я была уверена наверняка — это очередное послание. Достав телефон, я набрала в поиске «Артемида». Пролистав несколько страниц, я узнала, что её считали покровительницей дикой природы, охоты и молодых девушек. Она была независимой, свободолюбивой и не терпела посягательств на свою территорию. В некоторых мифах её описывали как богиню, способную быть удивительно жестокой с теми, кто осмеливался нарушить её правила. Но всё это не давало мне ровно ничего. Щёлкнув выключателем, я направилась в спальню, размышляя о том, что же Вилланель хотела этим сказать.

***

Нико вошёл в комнату позже меня, вновь держа в руках переноску с курицей. — Что на этот раз? У Черри дома ремонт? — спросила я, подняв бровь. — Ей одиноко. — Это она тебе так сказала? — усмехнулась я, расстёгивая пуговицы. — Она целый день была одна. Мне её жалко. К тому же я ужасно соскучился по её мягоньким бочкам. — Ладно, не продолжай. — Потерпи немного. Мама уедет, и я смогу оставлять её на первом этаже. Я устало выдохнула и вышагнула из платья. Расположив курицу на стуле, Нико сразу же принялся снимать с шеи галстук. — Раздевайся, — сказала я мужу, уже снимая с себя серьги. — Всё ещё в силе? — в его голосе прозвучала почти мальчишеская радость. — Если не будешь задавать дурацких вопросов и снимешь штаны. — Молчу, — улыбнулся он и принялся торопливо расстёгивать рубашку, а через секунду избавился и от брюк вместе с бельём. Толкнув Нико на кровать, я поцеловала его, резко врываясь в рот языком. — Вау, — обрадовался он. — Эй, куда ты? — Пару минут. Выдвинув верхний ящик комода, я достала небольшой пакет с магазинной биркой и, крепко сжав его в руке, ушла в ванную. Горячая вода стекала по моим плечам, смывая запах духов, шампанского и ресторанной кухни. Но не смывала ни одной из мыслей, которых было слишком много. Слова Агнешки, сказанные во время тоста так, будто речь шла о чём-то давно известном всем, кроме меня, продолжали крутиться в голове сильнее всего. Нико хотел детей? Хотел настолько, что об этом знала его мать? Спустя шестнадцать лет вдруг выясняется, что существует мечта, о которой он так и не решился мне рассказать? Сколько ещё таких вещей есть в нашей с ним жизни, о которых мы никогда не говорили вслух? Я закрыла глаза и подставила лицо под горячую воду. А потом мысли понесли меня к разговору с Рондой — к тому моменту, когда меня выдало собственное сердце, сходившее с ума с той самой минуты, как Вилланель появилась в ресторане. Я не боялась, что Ронда поняла что-то, чего не должна была бы, и почему-то совсем не боялась, что она расскажет об этом Нико. Как минимум потому, что сегодня сама стала хранительницей одной очень пикантной её тайны. Но я боялась другого: что мой экзистенциальный кризис, набиравший масштабы со скоростью желудочного гриппа, такими темпами очень скоро станет общественным достоянием. Имя главного симптома начиналось на «Вил» и заканчивалось на «ланель». Женщина, которую я так отчаянно пыталась воспринимать как случайность, ошибку или временное помешательство, внезапно стала единственным человеком, рядом с которым я чувствовала себя не потерянной. Женщина, каждый миг рядом с которой становился всё сложнее и опаснее, словно мир нарочно проверял, сколько ещё я выдержу. Девушка, с которой она пила кофе. Девушка в ковбойской шляпе. Девушка в красном платье, бабочкой выпорхнувшая из туалетной кабинки. За последние дни я уже почти потеряла им счёт. И каждый раз ревность накрывала меня раньше, чем я успевала напомнить себе, что не имею на неё никакого права. Это было унизительно. Глупо. И совершенно, совершенно неуместно. Я упёрлась ладонями в холодную плитку и громко выдохнула. Я устала. От ревности. От собственной гордости. От чувства вины. От необходимости каждую секунду делать вид, что всё ещё нахожусь именно там, где должна быть. Но сильнее всего меня пугает то, что мысль о том, чтобы вернуться в спальню к собственному мужу, чтобы заняться с ним отменным сексом и попытаться снова почувствовать то, что когда-то между нами было, казалась куда менее естественной и животрепещущей, чем последние несколько минут, проведённые в тесной кабинке туалета с женщиной, которую я с самого нашего знакомства не хотела пускать в свою жизнь. Сорвав с белья бирку, я надела его на свежее тело и вышла из ванной. В комнате было тихо. Нико лежал на кровати поперёк подушек, на не расправленном одеяле, совершенно голый, но так и не успевший снять часы. Я стояла у кровати и смотрела на спящего мужа, который выглядел уставшим и беззащитным — одна рука неуклюже свисала вниз, лицо расслабленное и спокойное, а рот слегка приоткрыт. Секс, очевидно, откладывался на неопределённый срок, но по этому поводу я не ощущала совсем ничего. Ни злости, ни разочарования. Только оседающую где-то на дне пустоту. И в общем, это казалось естественным завершением вечера, в котором мы всё время разминались. Но никто не был в этом виноват. Так просто случилось. Я взяла телефон с тумбочки и закрылась в ванной. Накинув халат, я села на крышку унитаза, нашла нужное имя и нажала на вызов. У меня больше не было сил на внутренние перипетии, поэтому живой импульс, минуя все стадии принятия, сразу превратился в действие. Необдуманное, но очень желанное. — Привет, Ева, — тихо сказала Вилланель через несколько гудков. — Ты не ответила на сообщение, — сказала я устало. — Я была занята. — Чем? Возможно, это было не моим делом, но… Какая уже, нахрен, разница? От моего самоедства у меня на черепе уже наверняка образовалась мозоль. — Да так… Я поджала губы. — Тогда… Что ты сейчас делаешь? — спросила я с осторожностью, боясь услышать то, что мне не понравится. — Сижу на кровати, — сказала она. — В очаровательной розовой пижамке. — Почему ты… э… не спишь? — Потому что жду, когда ты придёшь. — А? — не поняла я. Сердце отчего-то заколотилось где-то в области гортани. — Я сказала, что жду тебя в нашей комнате. Несмотря на то, что я молчала, в голове в этот момент шёл очень бурный мыслительный процесс. — Ключ под ковриком, — Вилланель сказала это с той интонацией, с которой говорят об очевидном. Я на мгновение перестала дышать. — Это сумасшествие. — Вероятно, — скучающе ответила она. Вероятно, у этой женщины пуля в голове. Может быть, даже размером с пушечное ядро. — Ты хочешь сказать, что открыла дверь моим ключом, прошла мимо спящих родителей моего мужа и теперь сидишь в гостевой комнате и сообщаешь мне об этом таким голосом, как будто зашла на чай? — Очевидно, так. — Я могу вызвать полицию, — я усмехнулась, просто отказываясь верить в происходящее. Встав с унитаза, я зашагала кругами по ванной. — Можешь, но не вызовешь. — С чего ты взяла? — Потому что тогда все узнают, что ты не такая уж святая. Ай, как неприятно. — Ты… — Ева, мне уже почти скучно. А когда мне скучно... — Ты просто… — у меня так и не нашлось слов. Но совершенно очевидно, что она просто ненормальная. Абсолютно, безоговорочно, восхитительно ненормальная. Сбросив вызов, я вышла из ванной. Нико всё ещё спал, открыв рот. Надеюсь, ему снится Джемма, которая поит его чаем. — Проследи, чтобы он не проснулся, — шепнула я Черри, которая смотрела на меня с подозрением. Подождав несколько секунд, я выскользнула в коридор и сделала шаг в сторону гостевой комнаты, в которой горел ночник. Замерев у двери, я стащила с себя трусики. Вышагнув из них и потуже затянув на себе халат, я открыла дверь.

***

Когда я вошла в комнату, Вилланель сидела на кровати, закинув ногу на ногу, а на её лице красовалось выражение, сообщающее, что предстоящий разговор ей заранее интересен. Свет ночной лампы лежал на ней волшебным свечением, выхватывая из полумрака её скулы и линию подбородка, делая её похожей на мифическое существо. На мгновение мне показалось, что она сидела здесь всегда. Но, к счастью, не стала свидетелем моего недавнего ночного безумия. Она смотрела на меня изучающе и немного сочувствующе. Словно большой зверь ждал, что маленький, но храбрый зверёк успеет поразвлечь его прежде, чем крошечное сердечко лопнет как виноградина под остротой его клыков. — Привет? — сказала я и прислонилась спиной к двери, закрывая её. — Привет, Ева. — Вилланель чуть наклонила голову и покачала босой ногой в воздухе. Её стопа была по-женски хрупкой, с очень отчётливыми косточками, но каждое её ленивое вращение, казалось, способно поднять настоящий ураган. В моей груди — так точно. — Уже соскучилась? — Что ты делаешь? — спросила я почему-то спокойно, хотя согласно здравому смыслу должна была хотеть оторвать этой ненормальной голову. — Сижу, — ответила она и упёрлась кистями рук в плюшевое поле цветов позади себя; её пальцы вдавились в мягкую ткань пледа, оставляя маленькие воронки. — Ты в моей пижаме? — Да, — просто согласилась она. — Ты же хотела, чтобы я её надела. — Ладно, — согласилась я в ответ, даже не собираясь разбираться в этом абсурде. — Ладно, — повторила она. Я решила не ходить вокруг да около и потому сразу спросила: — Ты в своём уме? — Не знаю, — сказала Вилланель и пожала плечами. Её голос был ровным, как водная гладь, и от этого спокойствия веяло загадочной подозрительностью. — Это совершенно ненормально — приходить в мой дом тогда, когда тебе только вздумается, даже не спросив меня! — сказала я громким шёпотом и на эмоциях сделала один шаг вперёд. — Открываешь дверь моим секретным ключом и шляешься здесь как какой-то долбаный полтергейст! — Ключ под ковриком — секретный? Вилланель подняла брови в удивлении. Не обращая внимания на её наглость, я сказала громче: — Может быть, ты не знаешь, но ты не невидимка! Я тебя вижу! — В этом и суть моего визита. Ты ведь хотела поговорить. — Хотела, но ЭТО — слишком! А если бы кто-то тебя увидел? — Но они ведь не увидели. Зачем думать о том, чего уже никак не случится? — Нико может проснуться в любую секунду! — Тогда пускай уже наконец проснётся. Будет ещё один сюрприз. — Хочешь, чтобы он тебя… убил? Я пожалела о сказанном сразу же, как только это произнесла, но эти сожаления уже не имели смысла. Глупость уже разразилась в этой комнате, точно гром. — Чтобы он меня… что? — Вилланель рассмеялась и стёрла с уголка глаза фальшивую слезу. — Ничего смешного! — раздражённо ответила я. — Нет, подожди, ты серьёзно? Он что, типа, убьёт меня из ревности? Это же глупо. Меня бесила её беспечность. — У меня будут проблемы из-за тебя. Ты это понимаешь? Мне хотелось подойти и потрясти её за плечи, чтобы она наконец пришла в себя и осознала масштаб происходящего. — Не зная контекста между нами, никто ничего не поймёт. Что такого в том, что твоя подруга зашла к тебе в гости? Мы же просто разговариваем. — Ночью?! — это просто не укладывалось в моей голове. — Никто не ходит в гости ночью. Это странно! — Я же только с поезда! Кто отправил меня в Лутон? — Я не хочу, чтобы ты так поступала, — сказала я так строго, как только могла. — Отныне ты приходишь сюда только тогда, когда я сама приглашаю тебя. Поняла? — Ладно, — взгляд напротив говорил, что она принимает правила моей игры, и мне тут же стало жаль. Не из-за того, что я только что поставила ей условие, а из-за того, что она на него согласилась. Вилланель начала расстёгивать на себе пижамную рубашку. Почти как тогда, когда мы последний раз виделись в этой же комнате. Движения её пальцев были неторопливыми и почти церемониальными. Даже выглядя нелепо, она не могла перестать заниматься самолюбованием. — Что это ты опять такое делаешь? — Собираюсь переодеться. Не поеду же я домой в этой странной короткой пижаме. — А что ты собиралась делать, когда натягивала её на свои километровые ноги? Может быть, хотела прилечь поспать? А утром я бы нашла тебя на кухне, готовящей яичницу с матерью Нико? — Я собиралась повеселиться с тобой, но раз ты такая зануда, то я ухожу. — Любопытно узнать, как ты собираешься это сделать? — я сложила руки на груди. — Так же, как и пришла — спущусь по лестнице, пройду мимо храпящих стариков и выйду за дверь. Пожав плечами, она встала и потянулась к своим вещам, заботливо сложенным на краю кровати. Злосчастная пижама, явно бывшая с Вилланель заодно, на мгновение соскользнула с одного её плеча, открывая взгляду ещё и линию ключицы. Полоска светлой кожи засветилась в полумраке, вызывая желание прикоснуться. Безусловно, только лишь ради того, чтобы проверить, реальна ли она, или это очередная моя фантазия. — Ты правда уходишь? — я разозлилась ещё сильнее и громкий шёпот превратился в тихий, но строгий голос. — Ты же не рада меня видеть. Да и официального приглашения у меня не оказалось. Так что… — А ну сядь на место! — я указала пальцем на кровать. Она посмотрела на меня удивлённо и сказала лишь: — Ладно. Мягко опустившись обратно, она теперь смотрела на меня как зритель, купивший билет в первый ряд. — И хватит всё время повторять «ладно». — Ладно. Я закатила глаза. — Так о чём ты хотела поговорить? — Вилланель снова положила ногу на ногу. Её бедро скользнуло по ткани пижамных штанов, издавая едва слышный и невыносимо интимный шелест. Босая стопа нагло коснулась воздуха между нами, будоража его и заставляя гулять по поверхности моей кожи. Это было намеренно. Всё в ней было намеренно. Но что она была намерена делать, когда шла сюда? Может быть, то же, что и я, когда осознанно входила в эту комнату без одной важной детали гардероба? — С кем ты была? — вырвалось из меня прежде, чем я успела всё взвесить. — Когда? — она сделала вид, что вспоминает. — Две девицы. Кто они? Вышло чуть резче, чем я планировала, отчего я слегка стушевалась. — Ещё одна сцена ревности? — спросила Вилланель с едва заметной улыбкой. — НЕТ! — ответила я слишком быстро. Она рассмеялась, и в её смехе читалось откровенное удовольствие. — Какая же ты противная, Ева. Ты знаешь, что на твоём лице написано всё? Вообще всё. Мне даже напрягаться не приходится. — Так кто они? — повторила я, едва не топая ногой. — Не знаю. Почти. Мы познакомились в караоке. — Хорошо. Почему вы были втроём в закрытой кабинке? Я вновь сложила руки на груди. — Туалетные кабинки обычно закрываются, да. Я чувствовала, что теряю самообладание, поэтому с нажимом повторила: — Почему вы были там втроём? Все вместе! — У, кажется, Марии была проблема с молнией на платье. У... не помню как её звали... В общем не получилось ей помочь. А у меня получилось. — Ну, конечно! — я вскинула руки вверх. — Как же я сама не догадалась. — Девочки должны друг друга выручать, знаешь. Она невинно моргнула. — Так пускай они и выручают! Или ты что у нас, главная по молниям? — Смешная Ева, — сказала Вилланель тихо и снова покачала стопой. Её голос опустился на тон ниже, приобретая характерную хрипотцу, от которой в моём животе всё сжималось в предвкушении чего-то неизбежного. — Я видела, как тот факт, что я с кем-то другим, не давал тебе покоя целый вечер. — Твоё появление — вот что не давало мне покоя. Все твои выходки... Ты вела себя просто отвратительно! У меня даже слов нет! — Ты ведь искала меня. И нашла. — Чтобы придушить! Я выдавала себя с потрохами, пыхтя от злости, но поделать с собой совсем ничего не могла. — Да-да, — улыбнулась сидящая передо мной нахалка. — Абсурдно, иррационально и совершенно точно не то, чем должна заниматься женщина на собственной годовщине свадьбы. Не так ли? Какое-то время мы молча смотрели друг на друга и это было странно. Но отчего-то правильно. Вилланель нарушила тишину первой: — Тебе понравилось, как я пела? — Ты отвратительно поёшь! — выпалила я неожиданно громко. Но та, кого я только что обвинила в бесталанности, не повела и бровью. Лишь в глазах заволновались озорные искры, будто кричащие мне с другой стороны: «Мы знаем, что ты безбожно врёшь, Ева! Тебе понравилось!» — Нельзя быть талантливой абсолютно во всём, — задумчиво сказала на это Вилланель. — Зато я потрясающе делаю кое-что другое. Ещё секунда — и моё лицо лопнет от возмущения, как перекачанный воздушный шар. Но даже в гневе я чувствовала, как меня тянет к ней. Физически. Магнетически. Безнадёжно. Улыбнувшись совершенно бессовестно, Вилланель снова спросила: — Раз ревность здесь ни при чём, то, стало быть, я могу встретиться с ними снова? — Нихрена подобного! Да, я злилась и теперь уже даже не хотела этого скрывать. Пускай видит! И пускай больше так не делает! — Почему же? Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Потому что любой честный ответ прозвучал бы одинаково жалко. Но я точно могла определить, что её самодовольная физиономия раздражала меня как никогда. В эту секунду мне одинаково сильно хотелось либо найти в ней болезненную трещину, чтобы надавить на неё пальцем, либо на самом деле задушить её со всей своей силы, чтобы больше не смела быть такой, либо… Я шагнула к ней прежде, чем успела понять зачем именно. Время замедлилось — или, может быть, это моё сердце пропустило удар, давая мне долю секунды, чтобы одуматься. Но я не одумалась. Как и не одумывалась все тысячу раз до этого, сшибая красные флажки один за другим. Разве это было кому-то нужно? Взяв её лицо в ладони, я жадно обхватила её губы своими и втянула их в рот, как фруктовую мякоть. Вилланель замерла, и на мгновение мне показалось, что сейчас она возьмёт всё в свои руки. Но вместо этого она только улыбнулась мне в губы, позволяя самой решить, когда закончится этот поцелуй. Едва дотронувшись своим языком до чужого, я легко оттолкнула её от себя, а после спросила, громко и часто дыша: — Теперь понимаешь почему? — Нет, — сказала она невинно, но в её глазах плескалась лживая тьма. Она задумчиво потеребила одну из застёгнутых пуговиц на груди и продолжила: — Теперь я понимаю только то, что твоя ревность меня слишком заводит. Я переводила взгляд с одного её глаза на другой, ища в них что-нибудь совестное. Но какая уж там совесть. Бесстыдная ладонь легла на моё колено и медленно двинулась вверх, легко скользнув за край халата. Каждый раз, когда она делала подобное, моё сердце срывалось в бездну. Прикосновение было уверенным, но осторожным, словно она боялась спугнуть птицу, что сама прилетела к ней на ладонь. Пока пальцы прокладывали миллиметры пути, внимательные глаза наблюдали за моей реакцией. Давая мне возможность в очередной раз остановить её. Или в очередной раз сбежать. Но в этот раз я не хотела никуда бежать. Я вообще не хотела бежать. Может быть, уже никогда. Всё же эта встреча наедине была для меня слишком долгожданной. Хоть и случилась при столь странных обстоятельствах. — Я коллекционирую тебя, Ева. Настоящую. После этого Вилланель замерла, будто никогда и не двигалась. Как странная, подаренная ею статуя. Но ей и не нужно было двигаться — она уже держала меня в ладони, сжимая так легко, что я даже не замечала пут. Глупая птичка попалась. Быть частью чьей-то коллекции — вульгарная, отвратительная пошлость. Но быть единственной составляющей коллекции — невыносимо приятная честь. Прежде ещё никто меня не коллекционировал, что бы это из себя ни представляло. Вздохнув, я резко развернулась и направилась к двери. — Ева, — сказала Вилланель мне вслед, и я услышала в этом одном слове всё то, что она никогда не скажет вслух. Я сглотнула и остановилась. — Не унижай меня, я этого не прощу. Это звучало как угроза, но она не угрожала. Она просила. Вцепившись пальцами в круглую ручку, я обернулась. Вилланель ни разу ни о чём меня не просила. Она шутила. Провоцировала. Манипулировала. Исчезала без предупреждения. Приходила без приглашения. Целовала без разрешения. Но не просила. А теперь вдруг взяла и наградила меня своей угрозой. За которой пряталась просьба. За которой прятался страх, что сейчас я просто открою дверь и уйду. Она могла бы подойти. Могла бы обхватить меня сзади, грубо прижать лицом к двери или развернуть к себе — как уже делала это раньше. Но она всё ещё не сделала этого сейчас. Она всё ещё неподвижно сидела на краю кровати и смотрела на меня, и на этот раз на её лице не было игры или той лёгкости, за которой она так мастерски пряталась. На нём не было улыбки — удивительно, как иногда её исчезновение может сделать человека беззащитнее любой слезы. Я всматривалась в неё, жадно цепляясь взглядом за детали: губы слегка приоткрыты, челюсть зажата, шея напряжена, а рука сжимает край постельного белья, словно пытаясь удержать равновесие. Когда-то я научилась замечать подобные мелочи почти машинально, и обычно этого хватало, чтобы понять о человеке куда больше, чем он собирался рассказать. Сейчас мне казалось, что маска Вилланель дала трещину, и она впервые не пыталась быть кем-то. А я совершенно не представляю, какая она, когда ей не нужно никого очаровывать, смешить или провоцировать. Она не похожа на мифическое существо. И на билет в ад не похожа. Не хищница и не кокетка. Просто женщина, которая, возможно, впервые в своей жизни чего-то так сильно боится. Сейчас на её лице проступали старые шрамы, коих, возможно, были тысячи. На нём, как на бумаге, читались моменты, в каждый из которых кто-то её не выбирал. На нём острые клыки, спрятанные под нежными губами — ими приходилось кусаться, чтобы больше никто не смог причинить боль. На нём цена, которую она заплатила за эту просьбу — самую неловкую и неумелую просьбу, которую я когда-либо слышала в своей жизни. И оттого, как ни парадоксально, было в её облике что-то опасное и невероятно притягательное. Даже со всей её болью и в этой дурацкой полу-расстёгнутой розовой пижаме не по размеру. Кажется, я неизлечимо больна. Молча повернув замок в двери — отчего щелчок прозвучал в темноте громче, чем ожидалось, — я снова обернулась. Вилланель не пошевелилась, но её глаза расширились, поглощая полумрак. В них я увидела отражение себя: измотанную, злую, ревнивую, жадную. Влюблённую. Я сделала шаг вперёд, а потом ещё один. Ноги подкашивались, будто не свои, а пол казался неровным. Остатки мозга пытались напомнить о последствиях. О Нико и о том, что будет, если вдруг он проснётся попить воды. О том, что, не обнаружив меня рядом в постели, он выйдет за дверь и увидит, что в гостевой комнате горит свет — в то время как сама комната закрыта на замок изнутри. Боже, да обо всей своей чёртовой жизни, которая способна рухнуть после этого быстрее, чем я успею сделать вдох! Но несмотря на все железные аргументы о том, почему мне не стоит делать то, что я собиралась, моё тело всё равно двигалось к Вилланель так опрометчиво, как будто всегда знало, что окажется здесь — в этой безумнейшей точке. Чем ближе я подходила, тем сильнее менялось выражение её лица. Расширенные зрачки тёмными бусинами освещали мой падший путь, а разведённые в стороны колени давали мне пространство и возможность мягко войти в её гавань. Она словно уже успела раздеть меня глазами до последней клеточки, но при том не двигалась навстречу. Я знала, что покой даётся ей с усилием, но это бездействие посылало мне чёткий сигнал: «Если ты захочешь, я позволю тебе всё». От этого что-то щёлкнуло у меня внутри — так же резко и звонко, как тот замок, который я только что заперла. Потребность заныла в животе. Подойдя почти вплотную, я посмотрела на неё сверху вниз и облизала губы. — Что мне делать? — спросила я обречённо. — С чем? — С тобой. — я тяжело вздохнула. — С собой. В этот момент телефон Вилланель зазвонил и моё сердце испуганно застучало во всём теле разом. — Отключи, пока он не разбудил всех в этом доме! Тут же достав его из кармана пиджака, она отключила звук, но телефон продолжил звонить, вибрируя. Выхватив из её рук, я отключила его насовсем и, положив между её разведённых ног, надавила на него ступнёй. Вилланель прошлась взглядом по моему колену и открывшемуся бедру, и подняла глаза: — Хочешь испортить ещё одну мою вещь? — Если только это поможет тебе не отвлекаться от важного. Я развязала пояс своего халата и приспустила его с плеч. На открывшейся части моего тела всё ещё было бельё, и я была уверена, что Вилланель узнала в нём то самое, с которого я только сегодня срезала несчастную бирку. Она тут же вскинула на меня взгляд, полный такого откровенного безумия, что я не понимала — подстегивает она меня или правда сошла с ума. Чуть хриплым голосом она спросила: — Это для меня или для него? — Я сейчас с тобой или с ним? — я наклонила голову, не понимая, как она могла этого не понимать. — А когда ты с ним — ты с кем? — А с кем ты, когда ты с кем-то? — я сощурила глаза, пытаясь уличить её в чём-то, что мне явно не понравится. — Я не с ними, когда я с ними. Я всегда с тобой, Ева. С кем бы я ни была. Потрясающий диалог, достойный того, чтобы выбить его на каком-нибудь памятнике и увековечить на Трафальгарской площади. — Что тебя по-настоящему заводит? — спросила я. Собственная грудь поднималась и опускалась чаще и сильнее обычного, отчего дыхание добавляло моему вопросу томной дымки. Немигающий взгляд переключался между моим лицом и моей грудью, очевидно, ставя второе в приоритет, и в этом взгляде было столько восхищения и голода, что кружилась голова. Я не знала, что мне делать со столь масштабным желанием другого человека, ведь прежде на меня ещё никто так не смотрел. И не желал. — Твои волосы. Твои соски. Твои колени и бёдра… — Вилланель перечисляла это медленно, лаская голосом каждое слово. — Нет, — прервала её я. — От чего ты сходишь с ума? Замолчав на несколько секунд, она сказала: — От того, что ты перестаёшь быть предсказуемой. — крупные глаза спустились по моему животу вниз и вернулись обратно к груди. — И от того, что пускаешь меня туда, где ещё никто не был. Я отступила на шаг, и руки мои дрожали. Не от гнева. Я боялась той чёрной, липкой жадности, что поднималась во мне, забираясь всё выше, к самому горлу, и шептала: «Возьми. Возьми и не отдавай.» Закусив губу, я толкнула её в плечо. От падения на спину её удерживала лишь кисть собственной руки, вовремя принявшая на себя её вес. Явно не ожидав от меня такого, она выдохнула: — Ева! — но моё имя прозвучало не как возражение, а почти как признание в любви. Пролежав несколько секунд в позе, инсценировавшей полное разоружение, она дала задний ход к подушкам, не отрывая от меня взгляда, и в конце концов упёрлась в них спиной. Устроившись так, чтобы я могла видеть её ноги, расставленные в ожидании, её талию и изгиб тела, кричавший о привычке владеть ситуацией, она предоставляла себя на моё усмотрение с терпением святейшей. Мне вдруг подумалось о том, что, возможно, впоследствии я пожалею об этом. Обо всём ЭТОМ. А следом подумалось: «но точно не сейчас». Я забралась на кровать, окрылённая подаренной мне властью и дерзостью, что точно позволит мне воплотить в жизнь одну из своих недавних фантазий. Телефон Вилланель с глухим стуком свалился на пол. Казалось, что во мне восстал демон, просящий плоти и грызущий меня изнутри. Может быть, сумасшедший. Может быть, смешной. Может быть, и скромный, нуждающийся лишь в одной на всём свете женщине, но так отчаянно желающий сделать с этой женщиной что-то такое… Хоть что-нибудь такое, после чего она даже не подумает смотреть на других женщин. Возможно, опыта для события такого масштаба у меня не хватало. И пусть. Мне казалось, что я готова на всё… Но чем ближе я подбиралась к своей светловолосой цели, тем сильнее понимала, что понятия не имею, что буду делать дальше. Во мне нет и никогда не было ни её уверенности, ни того невыносимого спокойствия, с которым она обычно делает всё — как будто заранее знает каждый следующий шаг. Расставив колени по обе стороны от её бёдер, я нависла над Вилланель, упираясь руками в изголовье кровати, и посмотрела вниз в надежде нащупать ориентир. Её пальцы всё ещё впивались в плед, будто сдерживали животный инстинкт — захватить и поглотить. А может, она сдерживала своё тело, что помнило тела десятки женщин, но не имело настоящей хорошей возможности — изучить настолько, чтобы — запомнить моё. Что по какой-то загадочной причине имело для неё такую важность и такое значение. Мне хотелось так думать. Она с лёгкостью могла бы повалить меня на лопатки и сорвать с меня всё, что на мне осталось. И вновь — я бы не сопротивлялась. Но вновь — она добровольно отказывалась от контроля, хотя прекрасно умела им пользоваться. И почему-то именно это делало меня смелее. — Распусти волосы, — попросила Вилланель, не моргая. Голос был тихим и хрипловатым, приправленным сладкой усталостью. Я улыбнулась. А после выпрямилась и стянула с головы заколку. Локоны тут же рассыпались по плечам, и, запустив в них обе руки, я слегка взъерошила их, не думая о том, как после этого будет выглядеть моя причёска. Вилланель тяжело вздохнула. Я видела эффект, который на неё произвело моё маленькое шоу, и он мне нравился. Она смотрела на меня так, словно я — единственное произведение искусства, которое она когда-либо хотела изучить до последней детали. Осторожно убрав прядь волос с моего лица, кончики её пальцев едва коснулись щеки и сразу исчезли, как будто боялись разрушить что-то хрупкое. Вдохновившись на ещё один подвиг, я медленно склонилась над её лицом так, чтобы моя грудь практически касалась её губ, — ведь знала, что она питает к ней слабость. Просунув руку под подушку, я достала забытый галстук и набросила на шею Вилланель небрежную петлю. Явно узнав аксессуар и столь же явно пришедшая от моих действий в восторг, она на секунду перестала дышать. А после жарко выдохнула через рот. Тёплый воздух коснулся моей кожи, и я почувствовала, как внутри всё сжалось от этого невидимого прикосновения. В свете лампы она была невероятно красива. И эта красота пробуждала что-то дикое внутри меня. Инстинкт, перед которым я совершенно бессильна и мала и чья сила по-настоящему пугала. Закрыв глаза, я позволила себе почувствовать его стихийную мощь. Никогда прежде я не думала, что настанет час, когда из правильного и воспитанного человека я превращусь в своего далёкого предка, желающего познать женщину. Но в своё оправдание хотелось отметить, что эта женщина сама превратила меня в странное существо, которое только и мечтает оказаться с ней в постели. Словно под гипнозом, едва понимая, что делаю, я протянула правую руку вперёд, чтобы прикоснуться к горячему, пульсирующему телу напротив. Всего лишь секунду помедлив, я провела пальцами по той самой белеющей ключице, ощущая под ладонью хрупкость костей. Пальцы двигались сами, исследуя незнакомую территорию с робостью первооткрывателя, и я не могла бы точно сказать, в какой момент они вдруг оказались на груди Вилланель. Чувствовать под ладонью быстрое биение её сердца было странно. Странно было осознавать, что у такой всегда уверенной в себе женщины сердце билось так же быстро, как и у меня самой. Совсем как у глупого кролика. Я вскинула взгляд, чтобы увидеть на дне её зрачков ещё одну её слабость. Любую. Хоть какую-нибудь. Ещё один лишь раз. Но этого крошечного откровения оказалось достаточно — всё остальное она уже успела спрятать глубже. Возможно, даже так глубоко, как ещё никому не удавалось с ней заплывать. — Поиграем в дочки-матери или снимешь с меня этот розовый кошмар? Совершенно неизящная провокация вылетела изо рта Вилланель и, пробравшись через всё моё тело, разбилась о низ живота, рассеивая по нему тепло. Словно нахожусь во сне, я потянулась к — ещё не успевшим стать расстёгнутыми — пуговицам пижамной рубашки и принялась за дело. Моё лицо было серьёзным и сосредоточенным. Первая пуговица далась мне легко. Вторая — относительно. На третьей я ощутила, как не вовремя задрожали мои пальцы, а последняя и вовсе решила мне не поддаваться, будто назло. Вцепившись в крошечную пластмасску так, словно пыталась найти в ней точку опоры, я ощутила, как сжимается от страха мой живот. Ну же, я умею расстёгивать сраные пуговицы! Я справлюсь! Дёрнув маленькую заразу сильнее, я в конце концов оторвала её от ткани, и она шлёпнулась на пол. Заметив это, Вилланель посмотрела на меня с таким пониманием и такой мягкостью, которую я видела в ней так редко. Когда все препятствия остались позади, я словила ещё один приступ неуверенности, отчего сердце моё заколотилось так громко, что — я уверена — она его слышит. Но в отличие от меня, Вилланель ничуть не выглядела испуганной (даже если её собственное колотящееся сердце чуточку её и выдавало). Она выглядела так, словно только что вручила мне бесценный подарок и теперь собирается наблюдать за тем, как я медленно, слой за слоем, снимаю с него обёртку, пока не доберусь до самого главного. Так, словно только и мечтала увидеть, как загораются мои глаза — ведь я получила именно то, чего всегда желала (даже если сама не подозревала об этом всю свою жизнь). В ней пылала нужда. В том, чтобы показать мне всю себя. Каждый сантиметр своего тела. А может, и каждую его клеточку. Резко выдохнув, я со всей силы распахнула полы рубашки в стороны, высвобождая восхитительно пахнущее тело, что не могло не дурманить. Растерянно осмотрев открывшуюся передо мной во всём своём великолепии наготу, подметить достоинства которой мне впервые выпала возможность, я, кажется, распахнула со всей силы ещё и глаза. Под одеждой Вилланель была такой, какой я её себе и представляла: точно вылепленная самим Богом, она была сложена так, что в ней не было ничего, что казалось бы «слишком» или «недостаточно». Почти безупречная. За исключением, может быть, шрама на животе. Открыв рот от изумления и будучи не в силах удержать взгляд на лице, я скользнула им вниз, к ничем не прикрытой груди. Она не была маленькой, но и не была слишком большой. Её украшали едва просвечивающие из-под кожи лазурные линии вен и нежный пигмент сосков, идеально контрастирующий с белизной всего её тела. Было в их оттенке что-то такое, что казалось почти запретным для взгляда. Я чувствовала себя особенной, потому что у меня была возможность на всё это смотреть. Чуть ниже я заметила подтянутый живот и аккуратную впадину пупка. В свете лампы её кожа искрилась нежным бархатным сиянием, а на ней — прекрасная, понятная лишь одной природе, россыпь. Маленькие и более крупные, едва заметные или яркие, разбросанные без всякой системы родинки — как будто кто-то зажал в ладони горсть и бросил не глядя. Я смотрела на эти точки, каждая из которых была здесь задолго до меня и ни одну из которых я не знала ещё несколько недель назад, и думала о том, что ещё никогда, пожалуй, не ощущала ничего подобного. Возможно, рассматривать человека так откровенно было неприлично, но я просто не могла отвести взгляд от своей первой и единственной женщины. И всё же эта женщина ничуть не смущалась своего вида. Напротив — она позволяла мне наглядеться на неё, отпечатать её нагое тело на радужке моих глаз, а потом вдруг спросила, слегка наклонив голову: — Тебе нравится то, что ты видишь? — Нравится, — сказала я, и это было самым меньшим из того, что я чувствовала. Я готова была поклясться, что прежде не видела ничего более особенного, чем… она. Ей нравится это тоже — вся эта игра и моё восхищение. Нравится быть голой. И нравится, что я смотрю на неё именно так. Нарциссичная, сумасшедшая, невыносимая — и совершенно правая в том, что ею можно любоваться. Боги не совершают ошибок. Сбросив с себя ненужную тряпку, Вилланель сказала: — Ты можешь прикоснуться. Моя рука потянулась вперёд, но замерла в воздухе, в паре сантиметров от её тела. — Ты боишься меня? — спросила она, и я покачала головой. — Тогда чего ты боишься? Того, что тебе понравится? Или того, что понравится слишком сильно? — Замолчи, — прошептала я, но без убеждения. — Ты делала это раньше в своих мыслях? — она наклонила голову, и прядь волос красиво скатилась на её лицо. — Представляла, как трогаешь меня? — Я могу не отвечать? — Не сегодня. — Представляла, — я шумно проглотила слюну. — Тогда просто сделай то, что тебе хочется. То, о чём ты думала. — Кажется, я не могу, — прошептала я. Первое прикосновение было для меня очень волнительным, ведь прежде мне не приходилось трогать другую женщину в настолько интимных обстоятельствах. — Можешь, — Вилланель взяла мою руку и приложила к своей груди, прямо над сердцем. — Ты ведь уже прикасалась ко мне. Это было правдой. Я провела большим пальцем коже груди, задевая сосок, и он тут же отозвался на мою ласку стремительной твердостью. Вилланель резко выдохнула, и её грудная клетка задвигалась чуть быстрее, чем минуту назад. Боже мой! Следом я осторожно дотронулась кончиками пальцев до её рёбер, запоминая их изгиб под кожей. Проследовав ниже, я остановилась у самой маленькой родинки, чуть левее пупка. Почему-то именно она притянула мой взгляд сильнее остальных. Потянув бретельку моего лифа вниз, Вилланель безмолвно попросила его снять. Наши взгляды встретились, и, не прерывая зрительного контакта, я расстегнула мешающую вещицу и бросила на пол, всё ещё сохраняя на своих бёдрах приспущенный с плеч халат. Теперь по количеству предметов на теле мы были равны. Я почувствовала, как воздух комнаты коснулся моих сосков, и они натянулись от прохлады. Между ног пульсировало так сильно, что мне пришлось сжать бёдра, чтобы хоть как-то утихомирить эту дрожь. Но это не помогало. Это лишь усиливало трение, от которого уже хотелось стонать. Абсолютно наслаждаясь моментом, я вновь протянула руку, встречая пальцами приятные полушария. Слегка приподняв, я свела их вместе, и теперь они уютно лежали в моих ладонях, пока гладкая кожа груди приятно холодила пальцы. Я подняла взгляд, ожидая увидеть привычную насмешку, и шумно сглотнула. Но вместо этого Вилланель смотрела на меня так, словно сейчас для неё не существовало ничего важнее моих неуверенных движений. Словно у нас был вагон песочных часов с бесконечным запасом времени. Наклонившись к её лицу, я задержалась, нарочно обманывая её ожидания. Минуя пухлые губы, я неловко полоснула носом шею и крупную прядь волос, касаясь губами той самой ключицы. Под ней билась жизнь, и, как в подземном источнике, бурлила горячая кровь. Подбираясь всё ближе к груди, я оставляла дорожку из обжигающего дыхания и поцелуев на всём своём пути, чувствуя, как под кожей дрожат и трепещут мышцы. С каждым новым прикосновением дыхание Вилланель становилось чуть глубже, но сама она по-прежнему не двигалась мне навстречу. Когда я нерешительно дотронулась соска губами, вся её кожа покрылась гусиными мурашками. Медленно и осторожно обведя ареолу языком, за что была награждена первым тихим стоном, я замерла. Этот звук прошёл сквозь меня электрическим разрядом и вызвал во мне неожиданную гордость за себя. Тихую и почти детскую, будто только что у меня получилось что-то очень важное. Мне во что бы то ни стало захотелось услышать его снова и понять, где проходит эта едва уловимая граница между приятным прикосновением и настоящим наслаждением. Окончательно осмелев, а может, и проявив ту свою жадность, я глубже захватила упругий сосок вместе с ареолой и сделала несколько посасывающих движений, как не раз делала сама Вилланель. Выпустив его, раскрасневшийся, изо рта — Боже — с самым пошлым звуком на свете, я прильнула ко второму и втянула его в рот, вновь ощущая момент возбуждения на кончике своего языка. Я повторила подобное несколько раз, казалось бы, наугад. Но чем дольше времени я находилась у груди, тем быстрее исчезало ощущение неловкости. То целуя, то покусывая, то облизывая, я возвращалась — от одной груди к другой и обратно — не торопясь и позволяя себе просто быть здесь. Стон повторился снова. И снова. Это было потрясающим ощущением. Возможно, одним из самых приятных за всю мою жизнь. Мне нравилась эта пухлость, мягкость и неожиданная бархатистость в моём рту. Мне нравилось, что, несмотря на то, что подобное происходило со мной впервые, меня не покидало чувство, будто я делаю именно то, что должна. Что-то, что я уже делала и знала прежде. Мне нравилось, как моё собственное тело отзывалось на каждое прикосновение к телу другого человека. Я слушала все звуки, что издавала Вилланель, как единственную инструкцию, которая у меня была, ведь они подсказывали мне то, чего я ещё не знала сама. То, чему нельзя научиться по бездушным порно-роликам. То, чему может научить только человек в моих руках. То, что я только что имела честь познакомиться с одной из важных эрогенных зон. Неловкие руки, словно не мои, ползли всё ниже по телу Вилланель, пока не столкнулись с краем плотной резинки. Она тут же подняла бёдра, давая мне понять, что ждать дальше — издевательство. Я потянула ткань вниз, и она сползла с её бёдер так легко, как будто этого и ждала. Оставшись в последнем предмете гардероба, Вилланель вздохнула: — Потрогай меня. Логически я понимала, что всё шло именно к этому, но снова замешкалась. — Ну же. У меня там нет зубов. Я фыркнула — даже сейчас она не могла оставить свои дурацкие шутки. Мои пальцы наконец коснулись тёплой ткани между её ног, ощупывая всё, что под ней скрывалось. Она была мокрой. Совершенно, невыносимо мокрой, и эта влага уже успела пропитать ткань белья насквозь. — Ты… — начала я, но запнулась, не зная, как правильнее будет закончить. — Чёрт, Ева! Вилланель стащила с себя бельё быстрее, чем я закончила моргать. Теперь она лежала передо мной совершенно обнажённая. Дурманящая в своём бесстыдстве, она даже не думала прикрывать руками интимные места. Напротив — она раздвинула ноги, даря мне вид, от которого у меня мгновенно пересохло в горле. Только лишь спустя минуту, я впервые позволила себе взглянуть вниз. Перед моими глазами открылся идеально гладкий участок кожи, и весь мой мир сузился до этого треугольника света на её бёдрах. До этого момента, до этого зрелища, до абсолютной уязвимости и одновременной силы, которую демонстрировала Вилланель. Красивая, но пугающая. Я чувствовала какая большая на мои плечи ложится ответственность — такому телу не должно быть плохо. Или скучно. Оно должно купаться в удовольствии и сходить от него с ума. — Собираешься любоваться всю ночь? — Пожалуйста, помолчи, — сказала я, но без злобы. Опустившись на колени между её ног, я коснулась пальцами кожи живота, на что он тут же отозвался лёгким вздрагиванием. Огладив пупок, я двигалась ниже до тех пор, пока не встретила горячую влажность. — Ева, — прошептала Вилланель, и это была уже даже не просьба, а просто моё имя, выброшенное лёгкими в пространство комнаты. Я понимала, что её тело просило более откровенной ласки. Бежать от этого бесконечно я не смогла бы, поэтому, вложив в этот жест всю смелость, которая хранилась в закромах моего существа, я удобнее устроилась между женских бёдер. Вилланель развела ноги чуть шире, открывая себя ещё больше и словно распахивая передо мною всё своё естество, как будто это было самым естественным движением в мире. И, наверное, для неё так и было. Она лежала передо мной совершенно открытая, и я, не в силах больше смотреть на этот венец творения, неловко прижалась губами к коже чуть ниже пупка. От неё пахло чистотой и чем-то сладковато-сливочным. Как от персикового десерта. Вся она была похожа на тот самый «Вельветовый персик». Небольшие половые губы, спелые и бархатистые, как две персиковые дольки. Влажный блеск между них — точь-в-точь сладкий сироп, стекающий по розоватой кожице. Родинки, как шоколадная крошка на светлом и нежном полотне крема, вызывали желание пересчитать их языком, отчего, казалось бы, они сразу же растают. Это сравнение вызвало во мне такой трепет и предвкушение, что мне захотелось попробовать свой десерт как можно скорее. Оставалось надеяться только на то, что это не станет ещё одной моей зависимостью. Расправив пальцами нежные половинки, я провела языком по самому её центру — медленно, изучая и запоминая. Это заставило её бёдра напрячься, а промежность непроизвольно сжаться и ощущение этой живости было потрясающим. Всю свою взрослую жизнь я знала только одно: мужское тело, мужской запах, мужской вкус — резкий и тяжёлый. Я думала, что знаю всё об интимности. Что карта моих желаний давно начертана и неизменна. Но сейчас, с головой между ног Вилланель, я понимала, как мало знала о себе самой. Мне нравился её уникальный вкус, с чуть просвечивающим, одновременно сладковатым и солоноватым послевкусием, удивляющий своим сочетанием — точно как персиковый сироп и солёная карамель — и густеющий по мере возбуждения. Мне нравился её запах — тёплый, живой и абсолютно женский. Запах чего-то нового и запретного, что должно было остаться непознанным, но совершенно правильного, понятного и естественного одновременно. Я медленно отстранилась, и между нами протянулась сияющая нить слюны. Я поспешно стёрла её тыльной стороной ладони, чувствуя, как вспыхивают щёки. Осознав, что моё левое колено затекло до жжения, я попыталась незаметно переставить ногу, но потеряла равновесие и шлёпнулась локтем на матрас. — Ты в порядке? — спросила Вилланель. — Не знаю, — прошипела я, чувствуя, как горят щёки. — Не знаю... Она провела ладонью по моей щеке, поглаживая, и слегка приподняла бедро, давая мне удобнее устроиться. — Ты слишком напрягаешься, Ева. Расслабься. После этих слов Вилланель слегка натянула кожу лобка, демонстрируя ярче и предлагая мне аккуратный клитор. Смотря ей в глаза, я тут же вобрала его в рот, погружаясь в неё жадно и беспомощно, словно это был единственный способ утолить жажду, о существовании которой я не подозревала до сегодняшнего вечера. Вилланель зашипела и прошептала: — Полегче, — она улыбнулась мне и нежно провела пальцем по моему напряжённому виску. — Не спеши. Но не останавливайся. Сперва сердце пронзило ледяное копьё страха, словно я совершила какую-то непростительную ошибку и должна буду за неё поплатиться, но потом я приняла сказанное к сведению и сосредоточилась. Вилланель была опытной любовницей, и мне не хотелось её разочаровывать. Водя вокруг клитора языком, пробуя разное давление, разный темп, я вдруг перестала думать о том, правильно ли я делаю. Я ласкала влажные складки, не жалея пылкости, перебирая их языком, погружая язык в каждый изгиб и ловя выскальзывающий клитор, я запоминала запах этого соблазнительного тела. — Так хорошо, — сказала Вилланель, крепко зажмурив глаза и отбросив голову назад. Длинные пальцы нашли мои волосы и зарылись в них нежно и почти любовно, словно она благодарила меня за то, что я здесь. Тихие стоны сводили с ума. Они словно обещали мне что-то, чего я пока не имела права знать, и я таяла от каждого нового звука, ловя его, как случайно подслушанный секрет. Мира вокруг не существовало. Оставалась только эта крошечная точка, затерянная где-то на карте мира, в которой мы обе знали то, чего не знал больше никто. Весь мой подбородок и щёки были покрыты результатом нашего обоюдного удовольствия, что смущало и волновало одномоментно. Когда я вновь подняла глаза, Вилланель не смотрела на меня сверху вниз. Прежде я уже фантазировала о том, как ласкаю её языком, но ни одна из этих фантазий в полной мере не соответствовала реальности. Её бёдра двигались в такт моим движениям — не настойчиво, а словно подсказывая, как ей хорошо. Иногда сжимаясь, она издавала не стоны, а короткие, прерывистые вздохи, почти удивлённые, как будто вовсе не ожидала всего происходящего. Факт того, что я доставляла удовольствие невероятной женщине с горящим сердцем, помеченной природой этими маленькими точками и уродливо-прекрасным шрамом на животе, плавил меня, вытекая из моего тела горячим возбуждением. Доводить такую, как Вилланель, до оргазма казалось чем-то подобным Миссии. И чем громче становилось её дыхание, тем меньше я помнила о том, кто я, где я и что ждёт меня за дверью. Словно просматривая мои мысли во сне, Нико закашлялся. Я замерла. Единственное, что могло бы меня спасти в случае, если бы он проснулся, — это то, что прежде моя репутация ни разу не была очернена какими-либо подозрительными связями с женщинами. И в общем-то, если бы на нас было нужное количество одежды, то я и правда могла бы соврать, что просто разрешила своей подруге у нас переночевать. Разумеется, оставляя всякие подробности при себе. Но всё было иначе. Лёжа между женских ног, работая языком и чмокая с таким упоением, будто не умела в жизни ничего другого, я старалась так, словно завтра получу премию за лучший отлиз. А ещё молилась о том, чтобы муж не проснулся и не решил ворваться сюда, как отважный рыцарь, заподозривший неладное. В порыве ревности крошечный замок не стал бы преградой тому, чтобы сорвать эту дверь с петель. И тогда он застал бы меня в самом неприглядном за всю мою жизнь виде: с задницей, поднятой кверху, задранным халатом, без какого-либо намёка на бельё, в половине второго ночи после нашей годовщины. — Ева? — вывел меня из раздумий голос, явно не желающий расставаться с лаской. Вернувшись к работе, мучая плоть Вилланель, я наблюдала за тем, как размеренно вздымалась вместе с рёбрами её грудь с напряжёнными сосками — вверх и вниз. Это было похоже на гипноз, который пытался вбить мне в голову, что все дороги всегда вели меня сюда — к этим кремовым бёдрам. Наверное, я была обречена с самого начала. Посасывая, массируя, облизывая и целуя, я была полностью погружена в новый, неизведанный для себя процесс, который сравнивала с французским поцелуем — в котором одновременно участвуют и губы, и язык. И во всём этом безобразии, я совсем забыла о своём теле, которое тоже нуждалось в касании. Просунув руку между ног, я прикоснулась к себе и в унисон голосу Вилланель издала стон. Отныне мой язык между её ног и мои пальцы между собственных, двигались в едином ритме, разными дорожками ведя нас к одному и тому же. Язык и челюсть болели с непривычки, непристойные звуки моего рта громом раздавались в тишине, а горло подрагивало, шумно сглатывая их. Когда пальцы в моих волосах сжались сильнее, а стопы заскользили, разъезжаясь в стороны, я отстранилась, тяжело дыша, как будто только что вынырнула на поверхность из-под толщи воды, куда нырнула без акваланга. Вилланель открыла глаза. — Я… — мой голос пугливо дрожал и мне не слишком хватало воздуха. — Я должна засунуть в тебя пальцы? — Ты можешь, — ответила она, также тяжело дыша. — Ты не то чтобы мне помогаешь. Ты совсем мне не помогаешь! — Я учу тебя плавать, Ева. Это было похоже на ещё одну идиотскую шутку, но в её голосе не было привычной насмешки. Только тяжёлая, дымная терпеливость. — Что? — не поняла я и оперлась на собственный локоть. — Представь, что я бросила тебя в озеро и пытаюсь научить тебя плавать. Твой папа сказал, что инстинкт подскажет тебе, что делать. — Вряд ли он говорил о чужой вагине. Вилланель улыбнулась. — Перестань бояться, Ева. Всё в порядке, это всего лишь я. Но это была не всего лишь Вилланель. Это была ВИЛЛАНЕЛЬ, которая, к сожалению или к счастью, не могла видеть себя моими глазами. Я опустила взгляд вниз, туда, где сияющая капля влаги говорила мне о готовности к близости. Мне было сложно управлять ситуацией, в которой я ещё никогда не оказывалась. Мне было страшно и стыдно от того, что я не знаю, как поступить дальше. Но Вилланель всё ещё смотрела на меня так, словно моя неопытность была дороже любого мастерства. Словно каждый мой неловкий жест, каждое нерешительное касание — это было именно то, чего она хотела. К чёрту! Я ведь тоже женщина. Как минимум та, которая не может позволить себе не довести начатое до конца. А может быть… мой инстинкт не так уж плох? Взяв себя в руки, я набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы действовать как можно более естественно. В конце-концов, у меня были некоторые познания. Я знала, что нравится мне самой. Я знала, что делала с моим телом Вилланель, чтобы мне нравилось. Я знала, что женщины могут делать друг с другом в порно. В теории. Мои пальцы сами потянулись к тому месту, где всё было самым горячим и сочилось желанием. Я осторожно провела кончиками по складкам вверх-вниз, задевая возбуждённый клитор, и пачкаясь в скользкой смазке, медленно ввела два пальца в Вилланель. Её бёдра слегка разошлись шире, давая мне больше пространства, и подались вперёд, встречая мои пальцы, моментально сжимаясь вокруг них мягкими стенками. Внутри было горячо, мокро, узко и странно-хорошо. Вилланель выдохнула, и этот выдох был таким глубоким, таким полным, словно она выпускала наружу всё, что держала в себе годами. Чувствуя, как мои пальцы тонут в её вязком тепле, я замерла. — Боже мой, — вырвалось из меня вслух. — Поверни их подушечками вверх, — прошептала Вилланель. — Так будет приятнее. Я послушалась. Сделав несколько глубоких, неспешных толчков, словно желая узнать, что же будет дальше, я вновь прильнула ртом к клитору, и тогда она издала такой великолепный звук — нечто среднее между стоном и томным вздохом, — что я сразу же разобралась, как заставить её стонать точно так же снова. Наслаждаясь процессом, Вилланель периодически закидывала голову назад, но тут же возвращала её на место, не желая упускать меня из виду ни на секунду. В её глазах плясали языки убийственного пламени, сменив привычный цвет на тёмный, а в свете ночника и вовсе почти кровавый. Зрачки были расширены до предела. В них отражалась я — мои растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, мои сияющие глаза и бессовестная задница, поднятая кверху. В них читалось неподдельное восхищение, как будто я дарила Вилланель что-то, чего она никогда не получала, и это придавало мне уверенности. Наверняка, она знала, как сделать лучше, быстрее и чётче, — но она позволяла мне учиться на ней, и эта её жертва, пожалуй, была самым интимным из всего, что мы делали вместе. Вскоре мои пальцы значительно осмелели, и толчки переросли в более уверенные, а потом и вовсе сосредоточились в том месте, прикосновение к которому, как оказалось, доставляло ей наивысшее наслаждение. Её голос дрожал и опускался ниже. Каждый звук, вырывающийся из её груди, был как удар по моим барабанным перепонкам — глухой, вибрирующий и сладкий. Она была близка к грани — я видела это по тому, как напрягались мышцы её живота, как судорожно вздымалась её грудь, как увлажнившиеся волосы прилипли к вискам и по тому, как сильно она закусывала свои губы, боясь быть слишком громкой. Трогательная и человечная — даже в предоргазменном состоянии, она на самом деле переживала только обо мне, ведь не хотела поставить в положение, в котором моя тайна раскрылась бы раньше, чем я была к тому готова. Я чувствовала, как она запульсировала под моим языком, как её бёдра сжались вокруг моих плеч, как пальцы в моих волосах потянулись вверх. Казалось — ещё мгновение, ещё один точный удар, и она развалится. Я хотела этого. Я хотела быть той, кто это сделал. Но чувствуя, как собственная влага стремительно стекает по внутренней стороне моих бёдер, я остановилась. Так подсказывал мне мой инстинкт. — Нет-нет-нет, Ева. Не останавливайся! — выдохнула Вилланель. Её бёдра дёрнулись в пустоте, туда, где только что был мой рот. Она открыла глаза, и в них блестели слёзы, гласившие о почти физической боли недополученного. — Не останавливайся, Ева. Она лежала передо мной, раскинувшись как бескрайнее поле, которое мне внезапно захотелось перейти обнажённой. Чтобы ощутить каждую травинку. Каждую впадину. Каждый изгиб. Страсть бурлила внутри меня, выбрасывая наружу желание, которое невозможно контролировать. Сумасшествие — иначе никак больше не назвать. Сбросив со своего тела мешающий халат, я осталась полностью голой. Заметив, что на мне нет — и всё это время не было — белья, Вилланель издала звук, вырвавшийся из самого низа её живота, и эта потеря контроля стала для меня настоящим откровением. Желания играли со мной злую шутку, покрывая мурашками тело и вынуждая искать. Требовать. Двигаться. И по-кошачьи льнуть ближе. Ещё ближе и ещё теснее, чем есть. Перебросив ногу через её бедро и прислонившись возбуждённой промежностью к гладкой коже, я начала двигаться взад-вперёд, получая удовольствие от трения и всецелого обладания вверенным в мою власть телом. Везде, где мы соприкасались, Вилланель горела. Кровать издала протяжный, предательский скрип. Я замерла, прикусив губу, и невольно прижала ладонь к изголовью, словно могла заглушить звук силой мысли. Вилланель тоже замерла, прислушиваясь. Но потом она провела рукой по моей спине и шепнула: — Двигайся медленнее. Соглашаясь и повинуясь, я продолжила движение, то и дело закидывая голову назад от удовольствия. Смотря на меня, Вилланель скользнула рукой вниз по своему животу. Она опускала её ниже, не отрываясь от меня взглядом, пока длинные пальцы не заблестели от собственной влаги. Трогая себя, она делала это не пошло и не вульгарно — её движения были изящными и точными, как будто она дирижировала оркестром, в котором каждая нота звучала в такт моим движениям. Я чувствовала, как тело Вилланель напрягается, как её дыхание становится всё более хаотичным. Но даже сейчас, когда её собственные пальцы работали над собой, она не отрывала от меня глаз. Словно она наблюдала за рождением чего-то, что сама посеяла, и теперь наслаждалась тем, как я расцветаю в её руках. Она наслаждалась мной. И наслаждалась собой. Я чувствовала себя пьяной. От неё, от её запаха и от того, как её кожа скользила под моей. Я кусала губы, чтобы не кричать, и тут же отпускала их, потому что Вилланель смотрела на мой рот так, словно хотела сделать это за меня. Факт того, что она позволяла себе получать удовольствие от своего же тела, пока я на неё смотрю, заставлял терять голову и ревновать одновременно. Не переставая двигать бёдрами, я протянула руку вперёд, не желая оставаться в стороне. Вилланель приняла мои пальцы, позволив им присоединиться к её собственным, направляя мою руку туда, где ей было нужнее всего. Я двигалась на ней — сперва медленно, потом быстрее и в конце концов совсем уже без стеснения. Я двигалась в ней, чувствуя себя при том невероятно пошлой и бесстыдно возбуждённой. Мне казалось, что ещё никогда за всю свою жизнь моему телу ещё не было так хорошо. От простого касания. От сумасшедшего трения и этой липкой близости. Она была моим зеркалом, отражающим обратно всё, что я излучала, но в её отражении я выглядела сильнее, смелее, прекраснее, чем когда-либо. Позволяя телу делать то, что оно хочет, я брала от этого состояния всё, что оно предлагало. Набухший клитор влажно скользил по её бедру, пытаясь вжаться сильнее, а кудри упруго волновались в воздухе, того и гляди падая мне на глаза. Я поправляла их свободной рукой, но они не слушались и падали снова. И без того безумные глаза Вилланель блестели неподдельной маниакальностью и сияли таким восторгом, что у меня перехватывало дыхание. Она смотрела на меня как на что-то невероятное. Как на лучшее, что она видела в жизни. Она выглядела слетевшей с катушек, а я покорно поддерживала наше визуальное общение. Насколько была в силах. Я видела, как нарастает напряжение в её мышцах, как поднимаются её рёбра, когда ей слишком хорошо, и как, не стесняясь, она сжимает руками свою грудь. Я подозревала, что её тело готово разорваться на части от невыносимой близости. Как и моё. Вилланель не закрывала лицо, не отворачивалась, не пряталась в подушку, как делают те, кто стыдится своего удовольствия. Она позволяла мне видеть каждую секунду, каждую дрожь, каждый вздох, позволяя чувствовать себя настоящей львицей, ставшей королевой прайда и танцующей свой победный танец в темноте. Мне хотелось, чтобы она кончила. Хотелось знать, что это не счастливая случайность, а я, Ева Поластри, сумевшая довести эту женщину до края. Я знала — этот момент останется со мной навсегда, выжженный в памяти так же неизгладимо, как шрам на её животе и очаровательные родинки между упругих грудей. Она была близка к окончанию и в скором времени собиралась озвучить свой оргазм. Я чувствовала это в каждой дрожи её бёдер и в каждом судорожном сжатии её пальцев. Чувствуя её приближение, я приподняла кончики пальцев выше, сталкиваясь с горячим пульсирующим участком внутри, и надавила большим пальцем на её клитор. Вилланель вздрогнула всем телом, её спина резко изогнулась, грудь устремилась вверх, и время будто остановилось. Через секунду она издала звук — то ли вздох облегчения, то ли шёпот молитвы. А после распалась на части в дрожащем беспорядке. Я ждала. Ждала когда она сможет вернуться и… — Хо... Чу... — выдохнула я нетерпеливо, притягивая Вилланель за галстук. Мой просящий голос звучал как чужой. Но Вилланель как будто только этого и ждала. Руками, крепкими, но не грубыми, она подхватила меня за талию и перетянула через своё тело так легко, словно я не весила ничего. Плавно и почти церемониально она усадила меня верхом. — Как же я хочу... — повторила я, как заклинание, в её губы. Моя кожа скользнула по её и прилипла к животу, влажно пачкая его, отчего я возбуждалась ещё сильнее. Я хотела, чтобы она знала. Чтобы почувствовала, как сильно я этого хотела. Мы склеились потом и жаром, но оторваться уже не было сил. И желания. Я должна была сгореть от такого со стыда, но вместо этого я лучилась торжеством — каждая капля, каждый липкий след на её теле был моей подписью, шепчущей любой другой, какая посмела бы приблизиться: «Меня зовут Ева и я была здесь». — Пальцы, — только и смогла выговорить я. Руки Вилланель обхватили мои ягодицы и развели их в стороны, открывая меня для себя. Пальцы впились в нуждающуюся плоть. Жадная, она поймала губами мою грудь. Это была игра без правил, но с невероятной точностью — она сосала её и выпускала изо рта, чтобы поймать её снова. Как только её пальцы успели проникнуть внутрь меня одними лишь кончиками, я тут же жадно обхватила их мышцами, не желая расставаться с чувством заполненности и принадлежности именно этому человеку, и присутствие и отсутствие которого так долго сводило меня с ума. Сдерживать стоны становилось всё сложнее, и на секунду мне даже захотелось послать к чёрту весь мир и громко заявить о своём удовольствии, но губы Вилланель впились в мои, проглатывая каждый мой звук. Моё спасение. И моя сладкая участь. Мир схлопнулся до размеров огромных космических колодцев на её лице, в которых я бы с радостью утонула. Мгновение — и я упала — в эти глаза, в эту женщину и в эту ночь, без права на возвращение. Из моего горла вырвался звук, который я в здравом состоянии никогда не позволила бы ей услышать. Я кончила, пульсируя и сжимаясь вокруг её пальцев, и этот оргазм был таким же нежным и жестоким, как сама Вилланель. И никакого Нико. Никаких терзаний. Только первобытный экстаз — в самом чистом, неразбавленном виде.

***

Когда моё дыхание слегка выровнялось, я легла рядом, вдоль тела Вилланель. Она лежала с закрытыми глазами, её грудь часто поднималась и опускалась от глубокого дыхания. Несколько секунд мы просто лежали молча. В тишине вдохи и выдохи слышались более отчётливо. Я смотрела вникуда и думала о том, что существуют вещи, к которым невозможно подготовиться, сколько бы ты о них ни думала и ни представляла. Это была одна из них. — По-прежнему меня ненавидишь? Ещё влажные пальцы Вилланель нащупали мои и переплелись вместе. — Может быть, совсем чуточку, — выдохнула я задумчиво и не до конца веря в то, что только что пережила. — Ты в порядке? — спросила она, поворачиваясь ко мне с улыбкой. — Да, — ответила я, после чего мне захотелось спрятать своё вспыхнувшее лицо где-нибудь между её плечом и шеей, чтобы не видеть этот взгляд. Выпутав пальцы из-под моих, Вилланель привстала и подставила локоть под голову. Даже после оргазма её тело было великолепным и манящим. К ней всё ещё хотелось прикоснуться. Хотелось трогать, гладить и сжимать. Может быть, чтобы проверить саму себя на реальность. А может быть, чтобы соединиться и срастись. Я повернула голову, и наши лица оказались напротив. На ней всё ещё был галстук. Его ткань красиво огибала правую грудь, и она игралась с ним пальцами свободной руки, складывая в рулетик. Посмотрев в мои глаза несколько секунд, Вилланель спросила: — Как впечатления? — Это не похоже на лесбийское порно. Вообще. — Ева! — она рассмеялась. — Ты смотрела лесбийское порно? Как неприлично! Я хохотнула. — Вообще-то, Билл меня надоумил. Но… мне нужно было разобраться. — В чём ты хотела разобраться? — глаза уткнулись внимательным взглядом прямо в мои, а пальцы перестали крутить галстук, будто замерли, ожидая ответа. — В том, нравится ли мне такое. Ну и в том, как… женщины делают это. — Теория без практики… — начала Вилланель. — …пустая трата времени, — закончила я, на что она улыбнулась. Её пальцы снова принялись лениво перебирать ткань галстука. — Понравилось? Я не ответила. Просто потянулась к её губам, чтобы оставить на них короткий смущённый чмок. Вилланель едва заметно улыбнулась мне в губы, будто получила именно такой ответ, какого и ждала. Мне не хотелось прощаться с моментом, в котором мы голые и имеющие за плечами сегодняшний опыт. — А тебе понравилось то… — спросила я неуверенно и дотронулась до той самой родинки у пупка, чтобы пощекотать её кончиком пальца. — …что я делала? — Мне понравилось то, что это была ты, — ответила Вилланель просто. Я привстала и, скрыв грудь под пледом, уставилась на неё: — Это значит, что я была ужасна? — Нет, — она вытянула из-под моих рук уголок ткани, который прятал мою наготу. — Не прикрывайся. Хочу смотреть на тебя. — Ответь. Это важно для меня. Я нахмурилась. — Ты была потрясающа. Но даже если бы и не была, мне всё равно понравилось бы, потому что это ты. Моё тело сходит от тебя с ума, ты же сама всё видишь. На мгновение я задержала взгляд на её лице, пытаясь понять, шутит она или говорит совершенно серьёзно. Ответ меня устроил. Я медленно выдохнула и позволила плечам расслабиться, словно только сейчас перестала ждать подвоха. — Теперь я умею плавать ещё и с тобой. Я сама не знала толком, что конкретно для меня значат эти слова. Возможно, они звучали по-детски и наивно. Но они были искренними, и точно имели для меня значение. Вилланель притянула меня к себе и поцеловала, и этот поцелуй не был похож на мой чмок. Она целовала меня глубоко и жадно, как будто хотела ощутить свой собственный вкус, оставшийся на моих губах и языке, как доказательство произошедшего. А может, хотела найти и отобрать у меня ещё какие-то важные слова, которые давно теплятся внутри, но так боятся стать сказанными. Я прикрыла глаза в удовольствии и на секунду перестала думать о том, что будет дальше, просто позволяя себе быть. Когда я легла обратно, Вилланель вдруг сказала: — Это уже закономерность. — Что? — Я и ты. Один раз — случайность, два раза — совпадение, три — закономерность. Слышала о таком? — Слышала. Рассмеявшись чему-то своему, она сказала: — Мы будем обсуждать то, что ты пришла «поговорить» со мной, не надев трусики? Голос был довольным и мягким. Я почувствовала, как уголки моих губ сами собой дёрнулись, несмотря на всё смущение. — Не стоит. — Ты безграничный и никем неисследованный космос. Сколько в тебе ещё всего, Ева? Если бы я сама знала, то непременно ответила бы. Уткнувшись носом в её грудь, запоминая нынешний оттенок аромата, исходящий от её кожи, и ощущая крепость подтянутого, молодого, красивого тела, я пыталась разгадать: могла ли я претендовать на то, чтобы отобрать её у всего мира сразу? Будто в очередной раз прочла мои мысли, Вилланель спросила: — И всё-таки? — М? — уточнила я, продолжая водить кончиком пальца по её животу. — Почему мне нельзя встречаться с другими? — Серьёзно? — я смотрела на неё, пытаясь понять, действительно ли она ничего не понимает или только делает вид. — Потому что я твоя? Вилланель произнесла это спокойно, но её взгляд задержался на моём лице, словно она ждала, что я наконец скажу вслух то, чего сама от себя так долго прятала. — Это ты мне скажи. Ты — моя? — я легла на подушку и повернулась на спину. — Или чья-то ещё? Или ты ничья? — Я ведь с тобой. — Сейчас — да. Но в остальное время я то и дело нахожу тебя с другими женщинами. Почему? — Наверное, потому что я им нравлюсь?— она пожала плечами с таким невозмутимым видом, будто это было самое простое объяснение на свете. — Ты вытрепала мне все нервы, — призналась я. — Я схожу с ума, думая о том, что ты с кем-то такая же… Я повернула голову и посмотрела на её грудь. — Голая? — догадалась Вилланель. — В том числе. — Мы ведь не вместе. Мы просто рядом. Этот вариант был единственным возможным. — А я так не умею! — обиделась я. — Но и без него ты тоже не умеешь? — Тоже не умею. — Чего ты хочешь? — Вилланель склонилась надо мной так близко, что я почувствовала её дыхание на своих губах. — Я хочу, чтобы ты перестала быть невыносимой, — выдохнула я в её губы. — Это невозможно. Следующее желание. — Я хочу, чтобы ты перестала задавать мне вопросы, ответы на которые ломают мне жизнь. — Думаешь, её ломают мои вопросы? — кончик носа Вилланель дотронулся до моей щеки и провёл невидимую линию. — Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты перестала флиртовать с незнакомками в караоке. — Невзаимный счёт. Я вздохнула, понимая, что она совершенно права. Но я не могла приказать своему сердцу стать равнодушным. — А ты знаешь, чего хочешь? — я немного отстранилась, чтобы снова видеть её лицо целиком. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что между нами простая интрижка. Если бы это была просто страсть — ты бы уже давно нашла способ её искоренить. Ты же умная женщина. Я фыркнула. — Но вот ты здесь, Ева. — Ты говоришь как открытка, — свредничала я. — Тогда почаще меня открывай. Вилланель легко коснулась влажными мягкими губами моего плеча и от этого почти невинного жеста, по телу пробежались мурашки. — Я не знаю, что мне делать. — я прикрыла глаза. — При одной только мысли о будущем мне становится страшно. — У нас ничего не получается, Ева. Ты либо ревнуешь и хочешь меня до посинения, либо делаешь вид, что тебе всё равно, и гонишь прочь. Так не может быть всегда. Тебе придётся выбрать что-то одно, и не только между своими желаниями. — Что это значит? Когда я открыла глаза, Вилланель смотрела на меня прямо и совершенно серьёзно. Говорили ли мы вообще когда-нибудь так серьёзно? — Это значит, что вести двойную жизнь не получится. Если ты хочешь меня — забирай. Хочешь своё прежнее скучное болото — оставайся со своим мужем. — И ты вот так просто забудешь меня? — я вновь приподнялась и опёрлась на локоть. — И всё... Всё, что было? От одной лишь вероятности мне стало грустно и больно. — Я не смогла бы, даже если бы захотела. Это ведь ты. Я не знала, что именно это значит для Вилланель. Но она была уверена, что это многое объясняет. — Мне очень сложно. Я словно умираю каждый день, разрываясь на части, — призналась я, надеясь на капельку понимания. — Ты любишь его? — Я… не знаю, — я ответила честно. Вилланель усмехнулась, будто ответ не удивил её, а лишь подтвердил то, что она и так знала. — Тогда… В следующий раз, когда увидишь меня с кем-то в кафе — подойди. Или уходи, — сказала она. — Но не прячься за крошечной стойкой. Это унизительно. — Я не пряталась! Я изучала меню. — Конечно. — Ты что, следила за мной? — спросила я. — Я за тобой? — Вилланель рассмеялась. — Ты даже не отрицаешь, что пряталась за стойкой. Я просто увидела тебя. — Почему фигурка на торте была одета как я? — Потому что я увидела тебя чуть раньше, чем ты решила спрятаться за стойкой. — Когда? — я нахмурилась. — Я заметила вас с Еленой, когда вы входили в магазин. И немножко полюбопытничала. Допустим. — А кто была эта женщина? С кофе. — Тебе не стоит переживать. Никто не способен затмить тебя, Ева. — И всё же? Кто она? — Она — антикварный сорсер. Находит для меня интересные вещицы. Чашка кофе досталась ей в качестве благодарности за этот шикарный подарок для тебя. Вилланель кивком указала на статую Артемиды. — Тогда… почему ты пропала? Ты молчала две недели. — Потому что ты просила не создавать условия для нашей близости искусственно. — Но… — я хотела сказать, что имела в виду совсем не это, но была перебита. — И потому что я хотела, чтобы ты немного разобралась с собой. Чтобы сама позвала меня. Сама меня захотела. — Твоё появление на моём празднике не вяжется с этой версией. Я тебя не звала. И более того, просила не являться. Я посмотрела на Вилланель исподлобья. Она выдержала мой взгляд совершенно невозмутимо. — Это часть моей воспитательной меры. Так что перестань дуться и скажи спасибо, что подтолкнула тебя к чему-то важному в твоей жизни. — За то, что ты исчезла после нашего «свидания», — я нарочно выделила слово кавычками из пальцев. — Как хорошая погода на королевские похороны? Спасибо? — Пожалуйста. — Мне было плохо! — я всплеснула руками. — Я не знала, что мне думать. Я чувствовала себя использованной… И дурой! — Но иначе между нами не случилось бы всего того, что случилось. Мне было приятно, что ты всё же решилась мне написать. И даже позвонить. — Потому что у тебя ни совести, ни уважения, ни базового понимания о том, чего ждёт женщина после того, как опорочили её… дом! — снова обиделась я. — Ты вернула мне цветы, которые я выбрала для тебя, — на последних словах голос Вилланель стал тише. — Это было грубо. И больно. Всё указывает на то, что это ТЫ не знаешь, чего ждёт женщина в ответ на свои чувства. — Я не могла их оставить и думала, ты это понимаешь. Мне и так пришлось наплести Нико чёрт-знает-что! — А что потом, Ева? Точно так же вернёшь мне назад моё сердце? Как в той рождественской песне? — Это всего лишь цветы. — Не говори так. Ты совершенно не умеешь читать мои послания. — Разве? Я только и делаю весь день, что читаю твои послания. Уже голова от них кругом! Я провела ладонью по лицу и устало потерла висок. — Это не просто цветы. Это — роскошные, кроваво-красные розы, с крупными, ещё не раскрывшимися бутонами, с которых, правда, пришлось удалить шипы. Это и есть мои к тебе большие чувства, запечатанные в простой и понятный символ. И ты выбросила их в мусорку. Я хотела что-то ответить, но нужные и уместные слова не приходили на ум. Вилланель продолжала: — Если не будешь с ними осторожной и будешь разбрасываться ими направо и налево, то однажды их подберёт кто-нибудь другой. — она нежно погладила меня по бровям и под её пальцами я закрыла глаза. — Зная тебя, глупая, глупая Ева, ты сама себе этого никогда не простишь. Глаза вдруг защипало. Попытавшись это скрыть, я отвернулась и столкнулась взглядом с Артемидой. Теперь мне казалось, что она смотрит прямиком на меня, а не сквозь. — Кстати, как тебе мой подарок? Только честно. Он безумно дорогой. — Не уверена, что могу оценить его по достоинству. — Можешь. Поэтому он здесь. Я ещё раз посмотрела на статую, словно только сейчас увидела её по-настоящему — в полумраке комнаты она казалась почти живой. — Если это — Артемида, то кто — это? — я указала пальцем на окружающих основную статую обнажённых женщин. — Её нимфы. — Почему они голые? — Потому что они все — её любовницы, отказавшиеся принадлежать кому-либо, кроме самой Артемиды, и в любой момент готовые слиться с ней в акте любви. Я села на кровати и посмотрела на Вилланель, которая теперь лежала, заведя локоть за голову: — Почему ты подарила мне Артемиду в окружении любовниц?! — Чтобы ты не забывала о том, что можешь потерять. — Артемида… это, выходит, ты? — Я. Мне кажется, что мы с ней похожи. Знаешь, что она не просто занималась с ними любовью? Она защищала их от связей с нежелательными мужчинами. — Нежелательными? Это какими? — Любыми. Взгляд снова вернулся к статуе и я впервые обратила внимание на то, что в руках Артемиды лук, заряженный стрелой. — На кого она охотится? — спросила я. — На свою главную цель. — И куда она выстрелит? Вилланель сложила из двух пальцев импровизированное оружие и приложила их к моему сердцу: — Прямо вот сюда. Пуф! Пальцы «произвели выстрел» мне в левую грудь, и я машинально накрыла это место ладонью. Мысль о том, что я всегда буду смотреть на Вилланель со стороны, то и дело находя её в объятиях других женщин, убивала меня, проникая в сердце глубже, чем стрела Артемиды. Но реальность была таковой, что она ни за что не смогла бы ждать меня вечно. Только не Вилланель. Я посмотрела на неё снова, и сейчас она казалась мне ещё более красивой, чем когда-либо. Даже чем час назад. Сердце сжалось. Я не могу делиться. Я не хочу делиться. Наверное сейчас я была похожа на жалкого драного кота, потому что посмотрев на меня, Вилланель сказала: — Я побуду твоим секретом, Ева. Пока ты сама не поймёшь, что со мной лучше, чем без меня. Или пока без меня тебе не станет настолько плохо, что ты просто больше так не сможешь. — Ты только что дала мне понять, что согласна быть моей любовницей? — Воспринимай как хочешь. Но не смей командовать мной и запрещать мне проводить с кем-то время, пока сама сидишь за столом с мужем на сраной годовщине. Этот вопрос останется открытым до тех пор, пока ты не решишься сделать тот самый важный шаг. Она говорила спокойно, но в последней фразе появилась едва заметная жёсткость. — А если я никогда не решусь? — Тогда я продолжу жить своей жизнью. А ты — своей. Иногда наши жизни будут пересекаться. На работе, в компании теперь уже общих друзей, в караоке или туалете ресторана. Нас будет сумасшедше тянуть друг к другу, как и всегда. Я слушала её, почти не двигаясь и не дыша. От каждой следующей фразы внутри становилось всё больнее и холоднее, хотя её горячее тело всё ещё находилось рядом со мной. Совсем-совсем близко. — Ты будешь ревновать меня и злиться на то, что я была с кем-то другим. А я буду злиться на то, что ты так и не ушла от своего никчёмного мужа. Мы будем прятаться от всех, чтобы потрахаться, ведь никогда не сможем испытать и доли того, что испытываем друг с другом, с кем-то ещё. А после будем гадать, когда сможем сделать это в следующий раз. Я не хотела этого. Мысль о том, что я буду вечно вариться в котле из своей же ревности и нерастраченного желания, сводила с ума. Это хуже, чем ад. — И как долго это будет продолжаться? — спросила я. — Вероятно, до тех пор, пока кто-то из нас не сойдёт с ума, — Вилланель пожала плечами. Это звучало как странная и мучительная вечность. — Или пока какая-то нимфа не найдёт твоё сердце? — Может быть. Поцелуешь меня ещё раз? На прощание, — сказала она, следя за тем, как мой взгляд блуждает по её телу. — Прощание? — я задержала взгляд на её лице. Вилланель кивнула и дотронулась пальцами до моих дрожащих губ. — Не навсегда. Пока что — на неопределённый срок. — Вилланель. — М-м? — промурчала она. — Я не хочу так, — сказала я, понимая что имею чуть ли не последнюю возможность предотвратить что-то очень большое и очень нежелательное. — Не хочу не видеть тебя неделями и сходить от этого с ума. — Чего же ты тогда хочешь? Я должна была сделать что-то. Хоть что-нибудь. — Давай встретимся… завтра? Или послезавтра... Или... — сказала я и ощутила, как огромный булыжник, сотканный из моих страхов, плюхнулся прямо на дно моего желудка. Слова были простыми, но произнести их оказалось тяжелее, чем признаться в собственной ревности. — До начала учебного года осталось всего несколько недель. Будем видеться каждый будний день на работе. Если Константин меня не уволит. — Ты слышала, что я сказала? — я ощутила раздражение, ведь эти слова и так дались мне нелегко. — Я хочу увидеться с тобой. Например, завтра! — Это официальное приглашение? — она улыбнулась. — Куда пойдём? — Это официальное «я пока не знаю куда, но точно знаю, что хочу с тобой». Улыбка на лице напротив стала совершенно ослепительной. — Тогда я буду ждать твоего звонка. Или сообщения с местом встречи. Подвинув меня за подбородок и оттянув мою губу своими, Вилланель издала сладкий стон наслаждения. Это могло бы быть началом ещё одного круга нашего общего удовольствия, но… Внизу послышались страшные звуки — у отца Нико случился приступ хронического кашля. На несколько секунд мы обе замерли, прислушиваясь. Кашель усиливался и, кажется, не собирался прекращаться. — Чёрт, тебе пора! Нико всегда просыпается от этого и скоро пойдёт вниз, чтобы попить. Мне нужно вернуться в кровать до этого момента. Одевшись быстро и молча, я последний раз посмотрела на обнажённое тело Вилланель, чтобы запомнить его надолго, и стала поправлять постель. Я разгладила ладонью смятый плед и постельное бельё, стараясь вернуть комнате прежний вид, будто здесь ничего не произошло. Вилланель уже успела надеть бельё и теперь скакала по полу в одной из своих чёрных штанин, пытаясь просунуть ногу во вторую. — Как мне выйти? Может, стоит подождать, пока они уснут? — Ты могла бы подумать об этом прежде, чем решила пробраться в мой дом! Она наконец натянула вторую штанину и посмотрела на меня с таким невинным выражением, что я едва не рассмеялась. — Но, Ева. Я не могла думать ни о чём, кроме тебя. — Поэтому теперь тебе придётся вылезать из окна! — я ткнула пальцем в единственный возможный выход. — Серьёзно? Выставишь в окно, как сопливого подростка? Вилланель застегнула пиджак и попыталась пригладить растрёпанные волосы руками. — У нас нет иного выхода. Там есть решётка, на которой когда-то росли цветы, — быстро тараторила я, подталкивая её под зад. — Решётка для побега? — Вилланель подняла бровь. — Она не выдержит меня. — Она выдержала даже Билла. — Почему Билл… — Не спрашивай! — махнула я рукой. Выглянув в окно, она оценила масштабы трагедии. — Ладно, но можно мне хотя бы ещё один поцелуй? Вдруг я свалюсь с неё и получу травмы, несовместимые с жизнью? — Как драматично, — заметила я. — Я хочу поцелуй! — потребовала она. Я подошла и, взяв её за скулы, поцеловала. На мгновение она перестала улыбаться. Её руки легли мне на талию, и этот короткий поцелуй был совсем не похож на все предыдущие — в нём было слишком много того, что мы обе ещё не умели назвать. Чувственно прошептав мне в губы: — Чёрт! Не могу насытиться тобой, — она скользнула между них языком. — Вилланель, пожалуйста, — я начинала нервничать. — Ладно, — сказала она. — Но ты мне за это должна. — Всё что захочешь, только уходи. — Всё-всё? — Быстро! — скомандовала я. Вилланель перелезла через подоконник — аккуратно, почти бесшумно и с грацией, которую я даже не удивлена была видеть в самых неожиданных обстоятельствах. Выскользнув в коридор, я подняла с пола сброшенное ранее бельё и натянула трусы обратно на своё тело.

***

Когда я вернулась в спальню, прикрыв за собой дверь, Черри не спала и пристально смотрела на меня, будто была посланницей моей сгнившей совести. — Не смотри на меня так, — шепнула я курице и, сбросив халат на пол, легла в кровать рядом с Нико, который к моему счастью пока ещё спал. Пошёл дождь и где-то за окном стукнула калитка. Кашель внизу всё ещё не стихал. Более того, теперь он сопровождался польскими ругательствами и взволнованным голосом Агнешки. Через пару минут Нико встал и пошёл за водой. Я лежала неподвижно, слушая его шаги в коридоре, пока они не стихли где-то внизу. Когда он вернулся, я ещё не спала. Я лежала с открытыми глазами в темноте и смотрела на дверь ванной, думая о том, что именно она стала сегодня символом моего распутья. Вероятно, заметив на мне кружевное бельё, муж придвинулся ближе и, чмокнув меня в плечо, сказал: — Прости. — Всё хорошо, — ответила я сонно. Нико ещё немного полежал рядом, а после отвернулся к своей стороне кровати и задышал ровно и глубоко. Вскоре голоса внизу стихли и дом снова стал сонным, отчего всё случившееся выглядело ещё более невозможным. Интимный аромат, который всё ещё держался на моём лице и руках, был волнующим. Как и факт всего произошедшего. Это было совершенно не похоже на мой прежний сексуальный опыт с мужчиной, отчего теперь кажется, что привычный уклад вещей разрушен навсегда. Вся моя жизнь снова повернулась вверх тормашками. После того, как затонула в тёмной заднице Атлантидой. Но впервые за долгое время меня это совсем не волнует. Даже если я плещусь на дне в этой самой тёмной заднице, то мне в ней отчего-то хорошо. Самое время плакать, а я улыбаюсь.